Ещё раз, без ошибок

Он очнулся сидя на полу брошенным и разбитым. Униженным. Реальность, к которой он привык, не рассыпалась полностью, но надтреснула. Сальери чувствовал правильность своих суждений и принципов по-отдельности, понимал извращенность других, но, как не собирай – общая картина наводила отчаяние. Что-то странное сделал Моцарт с его волей. Он плохо понимал, что именно, а при попытке вспомнить, сердце наполнялось такой пронзительной тоской, что хотелось плакать и скрестись в дверь, подобно псу. Тем не менее, было в этом кое-что хорошее: тоска вытесняла остальные мысли и переживания. И когда со временем она начала слабеть, стало хуже. Сознание начало переваривать происходящее, очень болезненно переваривать. Вольфганг был чудовищем. Парадоксальным образом, основой этого осознания были не его сверхъестественные силы, не холодное тело и не потребность в человеческой крови – все это удивляло, но не откликалось ненавистью в сердце. Сальери ранило другое. Нападение. Ложь, прикрытая благими мотивами. Это заточение. Та унизительная процедура, которой он подвергся… От мысли о ней снова пришла тоска, но уже слабая. Чары рассеивались. Но на смену приходило нечто неожиданное – совсем не злость и не обида. То было желание, влекущее за собой волну жгучего стыда. Такого, что хотелось вернуться назад и упасть в объятия тоски по Вольфгангу, только бы не было больше так противно от самого себя. От тяги к его прикосновению и довольной ухмылке после тех сдавленных ответов. Если бы только Вольфганг не ушел, не вернул ему сомнения и муки совести, а вместо этого снова протянул руку, чтобы затем… сделать все, как он умеет, самым омерзительным и самым притягательным способом... Господи, какой же позор. Пока его «очарованная» версия возвышенно мечтала об ответном взгляде, реальная – боролась с порочными животными инстинктами.

***

Немногим позже, когда чувства чуть утихли, Сальери разглядывал в зеркале укусы – теперь он был уверен, что это именно укусы, и знал, кому они принадлежат. Он слышал много историй про вампиров. Настолько много, что всегда допускал их существование: но определенно не в таком виде. Точно не в таком. Вольфганг дышал, смеялся, ходил с ним в оперу (правда, только в пасмурные дни), он источал тепло и от него пахло человеческим телом. То ощущение холодной кожи из воспоминания позволяло предположить, что человеческие черты могут пропадать. Интересно, сложно ли поддерживать человеческий вид? Интересно, знает ли его сестра? Знал ли отец? Сколько ему лет на самом деле? Сальери больно сжал запястье ногтями. Не то. Не так. Он не должен интересоваться, он должен искать способ бежать. Дверь закрыта, но что мешает вылезти в окно в какой-нибудь солнечный день? Кто ему помешает?

***

Эти мысли преследовали его до самого вечера, лишь усиливаясь. С мыслями о побеге он заснул и проснулся на следующий день, с первыми лучами солнца. Вольфганга пока не было. Воспользоваться моментом? Сальери пригляделся к окну, подумывая, чем его можно разбить. Тумбочкой? Шуму будет на весь дом, Моцарт проснется... не лучше ли попробовать украсть ключ? Только как, если Вольф всегда запирает дверь перед уходом? И к тому же, может проникать в мысли. Не обречена ли, в таком случае, идея с побегом изначально? Благодаря появившейся цели и кипению мысли внутри, Сальери почувствовал внезапный прилив бодрости и даже уверенности. Слабое состояние почти не давало о себе знать. Хорошо бы это продлилось подольше. В восемь часов раздался скрип ключа. Моцарт вновь пришел с подносом для завтрака. – Доброе утро, маэстро Сальери, как вы себя чувствуете? Голос у него был наигранно любезный. Антонио отвернулся и ничего не ответил. Ни один из ответов, возникших в голове, не мог подойти к его неуместному вопросу. – Вижу, вы не в настроении? Как вам спалось? Попытки вести себя как ни в чем не бывало выводили из себя. Антонио сел на кровать и отвернулся к стене. Если не выйдет сбежать, он, как минимум, не даст Вольфгангу наслаждаться проделанной работой. Моцарт поставил поднос, подождал несколько секунд и, в конце концов, надулся. – Вы меня обижаете. Если вы не хотите разговаривать, я могу уйти, и вы до вечера останетесь голодным. В вашем состоянии это вредно. «Кем же вызвано такое состояние?» — хотел было спросить Сальери, но прикусил язык. Моцарт был прав. Ему нужно есть, чтобы работал мозг и были силы на побег. Можно разговаривать с ним односложно или даже попробовать выведать что-нибудь полезное. Молчать сейчас действительно невыгодно. – Хорошо спалось, — ответил он, когда Моцарт уже собрался уходить, затем повернулся лицом и вопросительно взглянул в ожидании новых вопросов. – Это замечательно! – радости на его лице не было предела. – Присаживайтесь, у нас сегодня засахаренные фрукты и пирог. Сальери обреченно подошел к столу. Фрукты выглядели действительно вкусно, а со вчерашнего выматывающего завтрака он так ничего и не ел. Антонио сел за стол и приступил к еде, стараясь думать о том, что поступает лучшим образом из возможных в его ситуации. – У вас, наверное, есть вопросы ко мне? – спросил Моцарт, провожая взглядом дольку яблока до самого его рта. Вопросы действительно были, но сейчас казались Сальери какими-то глупыми и бесполезными, каждый хуже прошлого. Казалось предательством собственных интересов расспрашивать сейчас Вольфганга о его природе. Моцарт, как и раньше, не дождался и повторил: – Я жду вопросы. Диалог должны вести двое, нельзя же перекладывать всю работу на меня. Это нетактично. Бессовестный и избалованный. Сальери подавил гнев и попытался выцепить хоть что-то вменяемое из своей головы. – Вы родились таким, или это приобретенное? Вопрос прозвучал спокойнее, чем он ожидал. Возможно, сказался опыт работы преподавателем, хотя таких испытаний терпения юные ученики ему никогда не предлагали. – Вы имеете в виду вампиризм? Хм-м, — Моцарт загадочно улыбнулся. – Вы же знаете легенды. Как думаете сами? – Я ничего не думаю. – Нет, думаете. Вы всегда что-нибудь думаете. Я хочу знать ваше предположение. Он звучал капризно, почти как ребенок, требующий у родителей дорогую игрушку. Об этой его ребячливости Антонио узнал еще до знакомства, молва дошла: ходили слухи, что от него отказалось несколько прекрасных учителей из-за паясничества, так что отцу пришлось обучать его самому вплоть до самой смерти. «Незавидная перспектива», — подумал Сальери, представив что вынужден проводить время здесь, с Моцартом, регулярно в течение долгих лет. Иронично, что ранее такая судьба казалась ему соблазнительной... С другой стороны, что могло лучше привить Вольфгангу подобное поведение, чем постоянные слова о «юном даровании» и «ребенке-гении», которые звучали в обществе, казалось, даже после его совершеннолетия? Разве не отец способствовал такой репутации? Интересно, Леопольд Моцарт тоже был вампиром или..? «Как будто сейчас это важно», — укорил сам себя Антонио и, недолго поразмыслив над вопросом, сказал: – Я слышал, что вампиры обращают людей в себе подобных через укус. – Все верно. Сир умерщвляет дитя, а затем вскармливает собственной кровью еще теплое тело. Все мы проходим через смерть. Сальери кивнул и всё-таки уточнил: – Детей вы иметь не можете? Настоящих детей. – Нет, это бесполезная функция. Род за нас продолжают люди. Набожные семьянины и очаровательные ревнители традиций, — Моцарт игриво улыбнулся и заправил прядку волос Сальери на ухо, — Вроде вас. Сальери смутился скорее по привычке, будто это была одна из прошлых многочисленных встреч, а после отвернулся к окну, раздраженный от самого себя. Некоторое время они молчали. Антонио продолжал хмуро есть засахаренные фрукты, Вольфганг внимательно за ним наблюдал. – Еще вопросы? – нарушил тишину Моцарт. Сальери отпил кофе и промолчал. В воздухе повисло напряжение. – Хорошо, — вздохнул Моцарт, — Давайте я опять поддержу беседу. Сальери, вам и вправду нравятся женщины? Антонио подавился, вызвав у Моцарта смех, хотя ничего смешного ни в этом вопросе, ни в реакции не было. – Да, — ответил Сальери несколько резко. — Нравятся. – А мужчины вправду не нравятся? – Не нравятся. – Даже я? Сальери почувствовал совершенно не христианское желание его ударить, что, в общем, было не так страшно, как другие его желания в отношении Моцарта. – Вы в первую очередь. – Почему вы так думаете? — с искренним удивлением спросил Вольфганг. Антонио саркатично усмехнулся и развел руками, оглядывая комнату. Событий последних двух дней с лихвой хватало, чтобы ответить на вопрос. – А вы в дурака решили поиграть? – спросил он, чувствуя, что теряет терпение, — Единственная причина, по которой мы с вами сейчас говорим, это то, в какое уязвимое положение вы меня поставили. Вы лживый, эгоистичый и жестокий человек. Если бы не моя паталогическая вежливость, я бы уже предоставил уйму поводов снова заставить меня извиняться. Сальери запнулся, понимая, что это звучит довольно двусмысленно, но основной посыл Моцарт считал. Ухмылка его снова стала ядовитой, тело напряглось, как у хищника, готовящегося к прыжку. Антонио поежился. Зря он не сдержался, ох зря... – Обычно я не позволяю людям так с собой говорить, — сказал Моцарт негромко, и тишина вокруг как будто стала тяжелее. Его глаза потемнели. На удивление спокойным и оттого жутким голосом он сказал: – Подойдите ко мне. Сальери не пошевелился, сам не понимая, сыграло ли в нем упрямство, страх или нечто иное, как будто мечтающее посмотреть, что будет дальше. – Хорошо, — протянул Моцарт. Он сам встал и сделал три медленных шага, заходя к Сальери со спины. По всему телу побежали ледяные иголочки. Склонившись к нему, Моцарт прошептал: – Вы думаете, что не даете собой помыкать, но так даже интереснее. Послушная цель не вызывает охотничьих рефлексов. Пальцами он обхватил шею и дернул назад, к себе. Стул покачнулся, Сальери испуганно поймал ртом воздух, провоцируя довольную усмешку. Вольфганг ткнулся носом в ямочку с задней стороны шеи и шумно вдохнул. Сальери вздрогнул. Моцарт прошептал в ответ на его судорогу, будто нарочно щекоча губами: – Мне нравится, как вы дрожите. Дыхание я симулирую, если вам интересно. Почувствовав следом влажное касание языка, Сальери попытался выпрямиться. Рука на шее сжалась крепче, не давая ускользнуть. – Tranquillo, maestro. Если вам не по душе извиняться, я просто придумаю компенсацию. – Выпьете моей крови? – шепотом спросил Сальери. – У вас не так много крови. Откровенно говоря, я уже выпил больше дозволенного, а мертвым вы мне не нужны... Однако, мне нравится, как на вашей нежной коже смотрятся укусы, — Моцарт надавил на одну из ранок. – Я их оставляю, хотя мог бы убрать. Вампирская слюна заживляет повреждения. Вторая его рука легла на грудь Сальери и расстегнула несколько пуговиц. К горлу подступила паника. Он не мог сопротивляться, хотя был обязан это сделать. Если бы только можно было отключить моральный компас, пока его жизнь находилась в чужих руках! – Вы плохо помните вчерашний день и нападение, — продолжил Моцарт, спускаясь рукой под рубашку. – Потому что укус затуманивает разум. Как укол наркотика с мгновенным действием. Как кончить после долгого секса… если вы знаете, каково это. Тело немеет, наступает эйфория. Никому не нужно, чтобы вы дернулись и рассекли себе шею клыками, ни хищнику, ни жертве. Постепенно паника отходила на переферию сознания. Сальери слушал его завороженно, повторяя про себя, что отпор не принесет ничего хорошего. Когда чужие пальцы ущипнули его, он издал какой-то невнятный звук, и тут же отвернул голову, не в силах видеть это ехидное выражение лица даже краем глаза. Моцарт хихикнул: – Не расслышал, что вы сказали. Снова щипок, но на этот раз Сальери лишь глубоко вздохнул. Моцарта это не устроило. – Я вас понял, — сказал он, вытащил руку и медленно спустился ниже, к застежке кюлотов. Сальери не выдержал: – Вольфганг, не надо. – Вы сами не понимаете, что вам надо сейчас. – Это не так. Пожалуйста, остановитесь. Сальери поднял на него умоляющий взгляд. В ответ Моцарт лишь поцеловал его в мочку уха и прошептал: – Кого вы обманываете? Я получше вашего знаю, как выглядит возбуждение. Будто в доказательство, Вольфганг обхватил его поверх ткани и медленно, с нажимом, погладил большим пальцем. Сальери вспыхнул. – У некоторых вампиров есть обостренные чувства, — проговорил Моцарт. – Моя спальня находится над вашей. Я могу слышать ток крови в вашем теле и ваше дыхание, стоит мне только сконцентрироваться. Он небрежно заработал рукой. Сальери застонал. – Мне нравится чувствовать запах крови от вас и слышать, как ускоряется ее ток, когда я говорю, что хочу сделать с вами. И когда вы сами об этом мечтаете. Это возбуждает аппетит. Он замолчал, и Сальери вновь почувствовал на шее дыхание и влажное прикосновение зубов. Это не должно было возбуждать, нет... Почему его тело не слушалось? Прежде чем укусить, Моцарт в последний раз поднял голову от его шеи: – Постарайтесь запомнить настолько много, насколько сможете. Он сжал челюсти и застонал синхронно с Сальери, отчего в месте укуса прошла мелкая вибрация. Антонио хотел дернуться, но хватка Вольфганга не позволяла. Все тело погрузилось в сладкое и чуть щекотливое ощущение неги, едва позволявшее сдерживаться в рамках приличия. Хотя, о каких приличиях шла речь? Вольфганг полностью расстегнул пояс его штанов и ласкал так томительно, что каждый раз, когда рука на мгновение сжималась сильнее, Антонио слегка подкидывало. Тело сводило в ритме, который задавал Моцарт: медленном и мучительном ритме, от которого хотелось начать умолять или взять наконец инициативу в свои руки. Лицо Сальери горело. Он неуверенно потянулся, чтобы немного ускорить темп, но стоило коснуться руки Моцарта, как она остановилась. Сальери разочарованно выдохнул и одернул ладонь, но ничего не поменялось. Вольфганг прошептал: – Если вы хотите сами, то я могу просто уйти. Хотите, чтобы я ушел? Антонио отчаянно мотнул головой. Только не снова. – Точно? – будто издеваясь, повторил Моцарт. – Пожалуйста, оставайтесь, — выдавил Сальери пристыженно. Моцарт выдохнул ему в шею «если просите», и продолжил его мучить. Антонио прерывисто застонал. Нет, он не просил... Ни в коем случае не просил. Почему Вольфганг так говорит? Разве он просил? Разве ему все это- о, господи, как хорошо... В глазах уже начало темнеть, когда он подошел к финалу. Несколькими толчками Сальери излился в кулак и расплавился в чужих руках, восстанавливая дыхание. От пережитого слегка потряхивало. Вольфганг смотрел на него, не отрываясь. Как только Антонио обратил на это внимание, он прошептал: – Так красиво. Сам он не слишком изменился внешне: ничуть не вспотел, щеки не покрыл румянец, дыхание все так же оставалось искусственно-спокойным. Лишь в глазах появилась внезапная нежность, непонятная, но отчего-то приятная сердцу. Сальери хотел сказать об этом в ответ, но вовремя вспомнил, в каких они отношениях, и неловко промолчал. Злость подло исчезла и пока что не возвращалась. Моцарт, между тем, посмотрел на собственную ладонь и пробормотал под нос: – Вы меня запачкали. Сальери стало стыдно. Такого... С ним ещё не было. Но разве Вольфганг не сам этого добивался? И все же, это было его семя... – Вы меня запачкали, — повторил Моцарт, протягивая ему ладонь и снова возвращая голосу капризно-приказные интнации. — Потрудитесь что-то с этим сделать. Сальери недоуменно замер, и тогда Вольфганг провел пальцем по его губам. Антонио мгновенно заалел. – Вы хотите, чтобы я...? – Да, — подтвердил Моцарт. — Будьте столь любезны. От вида чужого смущения уверенности в нем, казалось, только прибавилось. Сальери посмотрел на тонкие, длинные пальцы и, не давая себе возможности передумать, обхватил один губами. Моцарт, сам не ожидавший такого быстрого согласия, удивлённо поднял брови. Руки у него были тонкие и изящные, почти женские. Сальери втянул в себя костяшку за костяшкой, протолкнул палец к самому горлу и вытянул язык, чтобы облизать ладонь. Вольфганг наблюдал с трепетом во взгляде. Второй рукой он аккуратно провел по чужой голове. Сальери вопросительно перевел на него взгляд. – Ничего-ничего, продолжайте, — поспешно сказал Вольфганг и одернул руку, будто боясь спугнуть момент. Эта его реакция, смесь восхищения с удивлением, заставляла думать, что Антонио делает что-то из ряда вон выходящее. Это его испугало. Сальери отпрянул. Конечно. Конечно делает, господи, и он сам на это пошел! Навряд ли кто-то в здравом уме согласился бы на это омерзительное предложение, но он – согласился, сделав еще один шаг на пути к адскому пламени и потянув за собой Моцарта. – Все в порядке? – спросил Вольфганг, заметив выражение его лица. – Может… Может перейдем на кровать? – Нет, — прошептал Сальери и резко встал на ноги. — Нет, мы... Вольфганг, вы в своем уме? Он вглянул на растерянного и даже расстроенного Вольфа, и тут же захотел извиниться за резкие слова, но остановил себя: какие извинения? Этого не должно было произойти, ни в коем случае. – Маэстро, — выдохнул Моцарт, — Я... Я буду с вами осторожен. Я нежно. – Вы сошли с ума, и потихоньку сводите с ума меня, — прорычал в ответ Антонио. — Я не хочу... Я сразу не хотел всего этого. – Вам ведь понравилось! – Это ваши домыслы. – Но почему? Сальери? В голосе Моцарта звучало отчаяние. Антонио нервно заходил по комнате. Он предложил перебраться на кровать — как будто у них действительно могло что-то быть! Как будто его не заботит нравственность и собственная бессмертная душа! Ни одно телесное удовольствие не стоит мучений, следующих после. Конечно, Вольф ещё мальчишка, ему трудно это понять — хотя нет, какого черта Сальери его жалеет? Господи, он совершенно рехнулся. Вольфганг в это время поджал губы. Глаза его покраснели. – И что вы предлагаете? Делать вид, что ничего не было? – Нет, это вы делаете вид, что ничего не было! — ответил резко Сальери. — Уходи́те. Если я не могу уйти отсюда, то уходите вы. Моцарт сжал кулаки. – Нет, я никуда не уйду. – О, а что сделаете? — воскликнул Сальери, и нервно рассмеялся, — Воспользуетесь своими трюками? Заставите меня согласиться? Валяйте, если вам это так нравится. – Мне не нравится! — выпалил Моцарт со слезами. — Замолчите! Закройте рот! Он дернулся было к Сальери, но замер на полпути, сжимая кулаки. Весь его человеческий антураж пропал, кожа побелела, грудь больше не выздымалась при вдохах. Глаза потемнели. Беспомощно метая взгляды по комнате, он неожиданно остановился на клавире и столь же быстро ринулся к нему. – Я никуда не уйду, — громко сказал он. — Вы... Вы будете слушать меня. – Я не... – Молчите! — взвивгнул Моцарт и отбросил крышку с такой силой, что она ударила по корпусу и снова упала на клавиши. Он нетерпеливо повторил действие и, кинув взгляд на Сальери, начал играть. Музыка, которая вырвалась из под его пальцев, резанула по ушам дисгармонией. Сальери, который не планировал даже вслушиваться, сморщился. Видимо, Вольфганг решил продолжить свои пытки вот таким образом, играя какофонию, которую невозможно было назвать мелодией. Но постепенно звук начал выравниваться. Начала проглядывать тональность. Сальери ненароком взглянул на Моцарта: тот был все ещё напряжен, но больше не бил по клавишам беспорядочно. Он был сосредоточен, будто пытаясь приручить собственную композицию. Получалось нечто очень... необычное. Пальцы одной его руки быстро мелькали в верхнем регистре, перемежая ноты беспорядочно, как щекотливое нетерпение, как бабочки в животе. Вторая же — отвечала на это гармоничными переливчатыми звуками, иногда срываясь на несколько нот выше. Чем дальше, тем чаще это происходило, и тем больше исчезала "щекотка", пока постепенно не сошла на нет. Сальери был заинтригован. Не слишком, лишь в порядке исключения, раз уж от клавира было некуда деться. Вольфганг тем временем сдвинул внимание на нижние регистры. Бас включился в композицию мягко, постепенно вытекая из общего музыкального ряда. Все ниже и ниже... Ритмично и глубоко. Моцарт облизался и провел второй рукой глиссандо до верхних нот. Ещё одно. И ещё. Затем перебрал клавиши по одной, задерживаясь сверху. Чувствительная, плаксивая мелодия в ответ на гулкие удары басовых клавиш... Сальери внезапно осознал, что именно пытается сыграть ему Вольфганг. Сперва это вызвало злость. Сальери хотел прервать его, но не решался оставить произведение незаконченным. Вслушиваясь дальше, он слегка порозовел. Музыка стала... Как там сказал Вольфганг? Осторожной и нежной. Очередное глиссандо отозвалось в теле мягкой волной удовольствия. Черт... Он продолжал играть, и Сальери уже неприкрыто следил за этим. Как приоткрываются губы, как дрожат ресницы, как он пытается сдуть со лба ставшую мокрой челку... Музыка ласкала Сальери, не приказывала, не делала больно, не причиняла вреда или дискомфорта. Лишь делала приятно, доставая до самой души, и растекаясь оттуда по телу. Моцарт на секунду отвел глаза от клавиш, и их взгляды пересеклись. Сальери смутился. Наверное, Вольф ждал увидеть, нравится ли ему. Ох, наверное... Наверное нравилось. Все же, это была музыка. Моцарт был талантлив. Сальери умел хорошо слушать. Кульминация заставила его покраснеть, Моцарт же закрыл глаза и прерывисто выдохнул. Ласковая и спокойная развязка. Когда повисла тишина, Антонио не знал, что и сказать, но чувствовал, что должен как-то отреагировать. Моцарт встал. Выражение его лица было каким-то печальным. Он поклонился и направился к двери. Медленно, слишком явно надеясь, что его остановят. Сальери вздохнул и сдался: – Это было хорошо. Вольф обернулся. – Правда? – Да. Мне понравилось, — осторожно сказал Сальери. — Вы хорошо играете. – А... Вы почувствовали, о чем я играл? Сальери кашлянул. – Давайте не будем об этом. – Ладно, — мгновенно расстроился Вольфганг. — Не будем. Пока что. Антонио почувствовал укол вины. Действительно, зачем было хвалить, если потом отказываться... Неловко пытаясь продолжить разговор, и, возможно, как-то подбодрить этим Моцарта, он спросил: – Я слышал, вас обучал отец. Он был хорошим учителем? – Не знаю... Да, да, наверное, — рассеяно кивнул Моцарт. – Вашу сестру тоже учил он? – Нанерль? Да. "Наннерль" — какое необычное прозвище. Сальери попытался вспомнить ещё что-нибудь о музыкальной карьере Вольфганга. – Вы ведь с да Понте работаете? — попытался улыбнуться он. — Как он... Ну, он знает о вашем вампиризме? Моцарт посмотрел ему в глаза и спросил, стараясь вернуть голосу былое высокомерие: – Вы хотите поговорить вообще о чём угодно? Или вам правда интересно? Не дожидаясь ответа, он сказал: – Мы больше не работаем с да Понте. В смысле, я. Он отказался от меня, когда узнал о вампиризме, теперь с ним занимается только сестра. Сальери не ожидал такого поворота. Он не успел задать вопрос вслух, как Моцарт ответил: – Да, она знает. Нет, я понятия не имею, почему он так решил. Может, слишком набожный или ещё что-то. – Вы читаете мои мысли? — спросил Сальери. – Нет, просто угадываю. Влезать в чужую голову тяжело и требует много крови, а у меня сейчас нет сил искать себе пропитание. – Хорошо. А... – Не убиваю, — перебил его Моцарт. — Просто пью, и потом отпускаю, они обычно все забывают. Он попытался изобразить скучающую интонацию, но, кажется, ему было некомфортно. Наверное, хотел поскорее уйти. – Я планировал спросить другое, — сказал Сальери. — Но ладно. Спасибо за чудесную музыку. – Я пойду? — неожиданно уточнил Моцарт. – Идите, — ответил Сальери удивлённо. Когда дверь за ним закрылась, Антонио понял, что впервые Моцарт спросил у него разрешения. Удивительные перемены. Интересно, что так смогло на него повлиять?