Ещё раз, без ошибок

«Вольфганг, пожалуйста, это слишком жестоко…» Сальери изможденно дышал, глядя на дрожащий огонек свечи. Глаза слепило, но это помогало отвлечься от мучительного напряжения внутри. Его рука невесомо пощекотала натянутую кожу, прежде чем сомкнуться, вызывая дрожь. «Мне нравится, как с каждым разом вы смотрите все более жалостливо». Нет, чертова свеча не помогала. Это самообман. Чувство! Оно подошло так близко, оно почти коснулось его! Заставило ноги стать ватными, неестественно изогнуло всё тело, со свистом выдавило воздух из легких и — оборвалось. Осело на ресницах едкими слезинками, болью от потери обещанного удовольствия. «В этот раз хорошо получилось», — глаза напротив хищно сияли. «Еще секунда, и вы бы получили своё». Ему нужно было успеть прийти в себя, пока Моцарт не вернулся. Дышать спокойнее, промывать расплывающееся сознание свежим воздухом. Сальери рвано вдохнул и точно так же выдохнул. Вдохнул и выдохнул. Вдохнул и… Его колотило. Как странно было чувствовать что-то внутри. Изящные пальцы так хорошо скользили: он не понял из-за чего, не заметил, лишь запоздало осознал. Вольфганг распалял странный, незнакомый жар. Как будто знал тело Сальери лучше него самого, владел каким-то секретом, тайным ключом… «Расслабьтесь, так будет приятнее». Он сдавленно застонал, но Моцарта это не остановило. Никогда еще Сальери не чувствовал себя запертым в собственном теле. Это было хуже любого другого заключения, потому что покинуть самого себя, даже краешком пальца, даже на доли секунд, было невозможно. Каждая клеточка надлежащим образом передавала в голову эти мучительные ощущения, напоминала о своем страдании и невозможности сбежать. Как жестоко может быть с собственным хозяином его здоровое, исправное тело… Время текло медленно, перемежаясь бесконечным скрипом двери. Даже оставаясь один, он не мог вздохнуть свободно: когда ему наконец удавалось изгнать постыдные мысли из головы, Вольфганг посылал ему свои. «Как вам больше нравится? Когда я делаю это руками или ртом?». Какой стыд. «В следующий раз я не буду завязывать вам глаза. Хочу посмотреть на вашу реакцию» Недолго же длилось его милосердие. «Насколько тяжело будет сдерживать свои стоны, если я возьму вас сзади и спереди одновременно? Вы не думали об этом?» Не думал, Вольфганг, и теперь бы не хотелось, но… Вытравить его из головы у Сальери не получалось, и голос звучал, звучал, звучал, пока Моцарту самому не надоедала его игра. К счастью, иногда это случалось, и Антонио вырывал себе короткие передышки. Без них он, вероятно, потерял бы сознание. Эта странная, неоднородная смесь впечатлений — невнятных, смазанных, тошнотворно перетекающих одно в другое — тянулась бесконечно. Когда мир вокруг начинал приобретать осмысленность, Вольфганг поил его вином, и Сальери пил с благодарностью, боясь, что едва ли сможет вынести трезвый взгляд на все происходящее. Горьковатый запах тела соседствовал с удушливыми алкогольными испарениями и дымком от свеч. Подобно тому, как ладан приближал к божественному, этот запах стремительно влёк Сальери в темные уголки разума. Сопротивляться он перестал уже давно, но теперь было тяжело другое — не начать просить больше.

***

— Не могу дождаться, когда они уйдут, — пожаловался Моцарт, заходя в комнату. — Выгнал бы их к черту, если б мог. Сердце Сальери учащенно забилось, когда он быстро, по щелчку, оказался в ногах и раздосадовано лег подбородком на живот, совершенно ничего не смущаясь. В этот раз он не спешил приступать к своей пытке. В надежде продлить такое внезапное решение, Сальери выдохнул: — А вы не можете? Выгнать. Вольфганг печально покачал головой, продолжая давить подбородком. — Иначе их бы здесь уже не было. — Я думал, вы пригласили гостей сами. — Если бы. Он скучающе вздохнул и прижался щекой к члену. Ноги свело. Так хорошо, так хочется еще, больше… Но он знал, что за этим последует. Тело ныло после прошлых трех, пяти, десяти попыток получить желаемое. Он сбивчиво заговорил, пока Моцарт не надумал возобновить игру: — Мне казалось, вы всегда поступаете так, как хотите. А что в этот раз? — Обстоятельства другие. — Обстоятельства? — Пытаетесь меня отвлечь? — усмехнулся Моцарт. Будто назло, он раздвинул чужие колени и подобрался руками ближе. Черт возьми, нет… Господи, да… Сальери выгнулся в спине и закрыл глаза. Он чувствовал, как все его тело отзывается на эти ласки и быстрые толчки. Невозможность остановить его или хоть как-то противостоять, казалось, только усиливала возбуждение: его тело принадлежало Моцарту настолько, насколько он этого захочет. И этой властью Вольфганг будет упиваться. От влажного прикосновения рта он застонал. Пожалуйста. Пожалуйста, еще. Сальери не давал словам вырваться наружу, но они находили выход иначе: через навернувшиеся слезы, через дрожащие колени и прогиб в спине, через пульс. Он был уверен, что Моцарт сейчас чувствует губами его колотящий пульс: он должен чувствовать, все тело мелко вздрагивало от каждого движения пальцев, пытаясь передать то, что сам Сальери сказать был не в силах… Но Вольфганг замедлился. Сальери жалобно, обессиленно захныкал. Лучше бы он вовсе перестал. Лучше бы не начинал… Лучше бы Антонио умер, боже, лучше бы Моцарт его убил тогда, в переулке. — Вольф… — выдохнул он. — Вольфганг… Я больше не могу. Моцарт поднял глаза и внимательно всмотрелся в лицо Антонио, не переставая… Делать то, что он там, черт возьми, делал. Губы напряглись. Он улыбался. Такой ехидный, соблазнительный, теплый — только для него, для Сальери; раздражающий, цепляющий за живое и пахнущий сладкими фруктами. И очень жестокий. Сальери больно прикусил щеку, осознав, что он только что готовился сказать. Нельзя. Бог с ними, с мыслями, но произносить это вслух будет просто… …не-ет, он опять ускорился. Тело предательски задвигалось в такт, будто это могло помочь, обмануть его. Сам не узнавая своего голоса, Антонио выдавил: — Пожалуйста… Per favore… non fermarti… Почему-то было легче говорить на языке, который не был Моцарту родным. Вольфганг не отреагировал. Ладно. Ладно, только, пусть не останавливается. Пожалуйста. Если он остановится, это будет конец. Сальери представил, и в тот же момент ему показалось, что вот-вот Моцарт снова затормозит. Он всхлипнул: — Ti prego, Mozart… Avevi ragione… Снова никакой реакции. Он не слышит? Игнорирует? Только бы удостовериться, что он понял: он победил, Антонио сдался. Боже… Моцарт мог быть безжалостным, мог не обращать внимания на мольбы, но он должен был понимать: Антонио больше нечего ему противопоставить. Он отдал всё. Что еще ему было нужно? Глотая слезы, он взмолился: — Вольф? Вы… Скажите что-то… В этот момент Моцарт поднял лицо, и Сальери понял: что-то было не так. Иначе. В темноте он плохо видел, но чувствовал, как изменилось его дыхание, чувствовал что-то странное в этой паузе. — Как вы это… — пробормотал Моцарт сдавленно. Он запнулся, замер на секунду, и вдруг — ринулся выше. Сальери не успел отреагировать, да и вряд ли бы он мог что-то сделать. Чужие губы коснулись его губ, жаркая волна дыхания обдала щеки. Антонио почувствовал его язык, но в этом, как ни странно, не было ничего противного. Стон вырвался из груди из-за стремительно таящего блаженства. — Да-да, сейчас, — Вольфганг вернул руку на член и продолжил поцелуй, влажный и несдержанный. Сальери боялся пошевелиться, чтобы не спугнуть этот момент, но спустя несколько секунд, Моцарт зашептал, соприкасаясь с ним губами: — Поцелуйте меня. В ответ. Сальери растерянно забегал глазами. Целоваться? Он никогда не целовался вот так, это пошло, грязно, да он и не умеет, в конце концов. — Неважно, — ответил Моцарт на его мысли. — Как получится. Я хочу вас, как есть, давайте. Он настойчиво сжал руку крепче, и Антонио со стоном ткнулся ему в шею, будто пытаясь спрятать стыд за свою реакцию. В ответ на него посыпался целый град поцелуев: коротких и нежных. Вольфганг целовал его в макушку, в лоб, в виски, везде, куда мог дотянуться. В конце концов, он потянул Сальери за волосы прочь от своей шеи и опять впился в губы. Попытка лизнуть в ответ только усилила его страсть. Вольфганг вновь вошел в него пальцами. Антонио перестало хватать дыхания. Все вокруг поплыло. Взывать к морали, в конце концов, стало невозможно. И Сальери уступил. Осторожно углубил поцелуй сам, цепенея от того, как восхитительно их тела переплетаются всеми возможными способами: чужой язык, и пальцы, и эти ласковые поглаживания по голове и плечам, электризующие кожу. Окружение перестало существовать. Только они вдвоем. Он перестал изгонять мысли, отдав им на растерзание свою непорочную душу: да, Вольфганг вызывал в нем нежность, даже ураган нежности. И еще влечение — с первого дня, с того внезапного комплемента в душном саду. Антонио приходил к нему раз в неделю, но мысленно возвращался гораздо чаще. Нет, мысленно — он никогда и не уходил. На самом деле, Сальери доводил себя ничуть не менее жестоко, чем Вольфганг сейчас: дразнил свиданиями, после которых всегда хотелось большего, обрывал мысли, стоило только подступиться к границе пристойного, и повторял себе из раза в раз, как ему хорошо и правильно. Теперь этот мучительный баланс дозволенного был в чужих руках, более умелых и беспощадных, и переломить его Антонио мог, как ручная зверушка, только с разрешения. Он обессиленно простонал Моцарту в губы, чувствуя, как этот момент приближается. Все тело непроизвольно свело судорогой, он потянулся вперед, прижимаясь всем телом, сглотнул подступающие слезы и… — Антонио, вы хитрее, чем я думал. …он остановился. Нет. Нет-нет-нет-нет-нет, это не… Тупая боль волной разошлась по телу. Сальери скорчился, всхлипнул и тихонько заскулил, пытаясь пережить это новое разочарование, новый излом ради чужого упоения. — Вы думали, я вам поддамся? Голос Моцарта эхом отзывался в его голове, стучал в ушах, прорывался изнутри, от него тошнило. Он чувствовал слишком много: две горячие, мокрые дорожки на щеках, пересохшее горло, холодное и липкое от пота тело, разбросанные по лицу волосы и чудовищную пульсацию во всем теле. Вольфганг что-то говорил, но смысл слов не доходил до Антонио, оставаясь белым шумом. — Признаю, вы очень хорошо умеете соблазнять. И я почти проиграл. Можете порадоваться — еще немного, и я бы нарушил собственные правила. Он мягко провел рукой вдоль члена, и кожу будто обдало огнем. Сальери зашипел сквозь зубы. В ответ на это, Вольфганг усмехнулся: — Тяжело? Терпите. В первую очередь, это тяжело для меня. Он легонько забарабанил двумя пальцами по головке. Антонио вскрикнул. Моцарт руку не убрал. — Тише. Вы, по крайней мере, можете расслабиться и отдаться своим мыслям. А я… Я вообще-то не планировал уделять вам сегодня столько внимания. Вы меня вынудили. — В-вольф… — Тш-ш-ш, — прошептал Моцарт. — Не оправдывайтесь. Лучше скажите, что мне сейчас делать. У меня в голове до сих пор стоят ваши мольбы. Чем больше думаю, тем… Я ведь не могу выйти к гостям в таком виде. Он красноречиво взглянул вниз. — Вы невероятно стонете. Знаете ведь мои слабые места! Я ведь теперь и не выйду, пока… Хм. Он вдруг посмотрел Антонио в глаза, и взгляд его потемнел. В голову пришла идея. — Впрочем, вы сами можете расплатиться за сложившуюся ситуацию. Сядьте повыше. Сальери заторможенно обработал смысл его слов и нахмурился. Моцарт повторил, уже жестче: — Давайте, я жду. И, наконец, не вытерпев, сам схватил его двумя руками за грудь, с вампирской силой вздергивая наверх. Веревки заскользили вдоль металлических прутьев кровати. Моцарт встал на колени, обхватив его тело с двух сторон. Одной рукой он взял Сальери за челюсть и надавил большим пальцем на нижнюю губу, другой расстегнул свои штаны. — Откройте рот. — Ч-то? — переспросил Сальери с испугом. — Вы все правильно услышали. — Вольфганг, это же… «Это нечестно», — хотелось выкрикнуть ему. Несправедливо. Безжалостно. Разве он не заслужил больше, чем Моцарт… Ох, браво. «Заслужил»! Так теперь он думает. Сальери посмотрел наверх. Зрение успело привыкнуть к темноте, и он отчетливо смог различить плескавшееся в глазах Вольфганга желание. Взгляд снизу вверх, связанные руки и то, чего от него хотел Моцарт — это было унизительно. Странным образом что-то внутри него ожидало этого унижения. Он совсем сошел с ума. Что ж… Ладно. Вольфганг прикрыл глаза и вошел в него с нежным и чистым выдохом. Отдельная издевка: его стоны, в отличие от Сальери, еще не превратились в звериный скулеж после подобных пыток. Задвигался быстро, помогая себе рукой и придерживая голову Сальери за волосы. Когда он зашел слишком глубоко, Антонио подавился. — Терпите! — хриплым голосом приказал Моцарт и снова вошел до конца. Сальери мотнул головой, но хватка на волосах только окрепла. — У вас такой мягкий рот, боже… Он вышел с хлюпающим звуком, оставив на подбородке ниточку слюны, и быстро заработал рукой. Много времени не потребовалось. Белые капли окропили грудь Сальери. Моцарт тяжело дышал, взгляд его затуманился. Таким Антонио его видел впервые. Будто жаждущий, добравшийся до долгожданной воды. Неужели… Неужели он сам выглядел подобным образом? — Я вернусь, — прошептал Вольфганг, проводя рукой по его волосам. — Я скоро. Потерпите еще немного. Он нагнулся и быстро поцеловал Сальери в губы, а затем выскочил за дверь. Антонио услышал, как он громко говорит что-то гостям. Затем шум, шаги… через щель в двери было видно, как толпа направляется к выходу. Господи, щель в двери! Он не запер замок! Сальери будто окатили холодной водой, разум стал чище и яснее, тело пришло в максимальную при его состоянии готовность, как будто он мог каким-то образом убежать. Он внимательно следил, как снаружи мелькают силуэты. И только он успел задуматься, какова вообще вероятность того, что кто-нибудь захочет заглянуть в комнату, как дверь приоткрылась. Сальери увидел девушку с длинными ресницами и высокой, украшенной синими камнями прической. Остатки чести медленно умерли, когда она оглядела его с ног до головы, чуть улыбнулась и, глядя в глаза, что-то прошептала, приложив затем палец к губам. «Молчите». Девушка прикрыла дверь и ускользнула вслед за остальными. Сальери закрыл глаза. Если уж кто-то его увидит, то ему хотя бы не будет так мучительно стыдно. И страшно. Он даже этого не поймет.

***

— Вы спите? — раздалось над ухом. Антонио вздрогнул. Моцарт. И действительно заснул. — Гости ушли, — неожиданно мягко произнес Вольфганг. — Я… прошу прощения за утомительный вечер. Честное слово, я не планировал мучить вас так долго. Я… не справился и выгнал всех. В его интонации звучало сожаление. Сальери сонно хлопнул глазами. Голова болела из-за выпитого вина и недостатка сна. — Вы еще примете меня, правда? — Куда? — нахмурился Антонио. Ответом ему была ласковая улыбка. Наутро он очень плохо помнил, что произошло после. Ему казалось, что звучала музыка, будто они играли что-то вдвоем. Антонио был жалобной и нежной скрипкой, пронзительной флейтой, он же был и контрабасом. Известно, что длина музыкальной фразы подбирается под дыхание исполнителя. Этой ночью он непривычно мельчил… Колючая, изломанная мелодическая линия приносила болезненное удовольствие, подчиняясь естественному метроному — сердцебиению. Единственному сердцебиению для их дуэта. Он также помнил, как после смыл с себя пот и лежал напротив Моцарта на свежих простынях. Было… спокойно и хорошо. Вольфганг разве что не мурлыкал от счастья, то и дело норовя прикоснуться к нему, погладить, поцеловать или поправить волосы. Он очень удивился, когда Сальери встал, чтобы помолиться перед сном. — Вы всё еще молитесь? После всего произошедшего? — Теперь особенно необходимо, — пояснил Сальери серьезно. — Мне интересно, когда же вы все-таки перестанете. Моцарт перевернулся на живот и заинтересованно уставился на Антонио, будто все происходящее для него было загадочным спектаклем. Сальери закрыл глаза и сел напротив иконы, мысленно обращаясь к Богу. Обычно ему казалось, что в ответ сердца касается какой-то мягкий, магический свет. Сейчас он света не почувствовал. Быть может, виной тому сонливость… За окном уже начало светать. Он снова попытался обратиться, но ответа не получил, и, растерянный, продолжил молиться прямо вот так. В пустоту. Кто-то все равно должен был его услышать. Сальери воззвал к себе в поисках смирения, и в теле что-то неприятно защекоталось. Он был сегодня послушен — но послушен Моцарту, его капризам и желаниям. В голове возник образ, который он совсем не хотел вспоминать во время молитвы. Не так. Не с такими… чувствами. — Маэстро, вы покраснели, — хихикнул Моцарт с кровати. Но Антонио смешно не было. Сердце забилось быстрее. Он спутал слова, хотя из раза в раз мысленно проговаривал одно и то же. Попытался вернуться, и начать заново — и снова никакого ответа. Почему? Разве Господь не милостив ко всем своим созданиям? «Прошу тебя, Боже, дай мне…» — проговорил Сальери, запнулся и начал заново. К горлу подступила странная паника. «Прошу тебя…» «Прошу вас, Вольфганг…» Это… это не должно было примешиваться к молитве. Это не должно было проникать в светлые уголки его разума, извращать его слова, портить помыслы. Свет, которого он не чувствовал в сердце, не мог проникнуть туда, пока его тело гудело от страсти. Он действительно отдал всё. Сальери мелко задрожал. К глазам подступили слезы. — С вами все в порядке? — искренне заволновался Моцарт. — Тонио, вы плачете? Он за секунду оказался рядом и обнял его за плечи, но Сальери резко отпрянул. Отвратительная, грязная половина его души потянулась навстречу теплу и сочувствию, но Антонио с ненавистью себя одернул. Вольфганг растерянно посмотрел ему в лицо. — Маэстро? Кулаки сжались до белых костяшек, ногти впились в кожу. — Уходите, — прошипел сквозь зубы Сальери. — Чт- Я думал, после всего мы… в смысле, — он забегал глазами по лицу Антонио, ища объяснений. — Я думал, мы ляжем вместе. — Уходите! От неожиданного крика Моцарт вздрогнул. Лицо Сальери покраснело — был это стыд, гнев или отчаяние, понять не вышло. Дрожащими руками он указал на дверь. Моцарт испуганно отошел к выходу и оттуда залепетал: — Но все же было хорошо. Вам… Нам же было хорошо вместе. Я же извинился! Сальери, вы же простили меня! Антонио схватился за голову руками. Он больше не мог с ним разговаривать. Не после того, что было. Того, что Моцарт сделал с ним. Вольфганг простоял у двери минуты две, наблюдая за течением его немого нервного срыва, а затем вышел и запер дверь на ключ. Лишь спустя долгое время, целую вечность вдохов и выдохов, Сальери смог успокоиться и снова начать молитву. В этот раз Моцарта в ней не было.