MVP

      Лето в этом году выходит на редкость дождливым. Дождь не всегда навевает тоску, это людские разумы приписывают погоде свои проявления; есть нечто неповторимо прекрасное в шорохе ливня, в перестуке капель по отливам, во влажной тяжести воздуха. Но не сейчас. Сейчас Чонгук готов приписывать дождю собственную тоску, быть может, так окажется легче её преодолеть, если, как это свойственно другим людям, он будет валить ответственность за собственные эмоции на что-то за пределами сознания.       Он намеренно наступает в лужу, пусть и знает, что вымочит обувь и носок, возит подошвой, поднимая со дна углубления грязь, намокшую, густую, как ил. Возит и возит, пока она разводами не оседает на его кроссовке, делая похожей ту на внутреннее отражение Чонгука.       Они не говорят уже шесть с половиной дней, и он не уверен, будто что-то изменится, когда вернётся в их блок общежития. Они не стоят в паре на тренировках, не приближаются друг к другу. Они не встречаются всё это время на баскетбольной площадке. И это даже хуже, чем несносное ощущение, возникшее после первой встречи, явная враждебность Чимина и его грубость.       Его молчание убивает сильнее ударов кулаком в лицо.       Его отстранённость душит похлеще обиды.       Его отрешённость выжигает тревогу на обратной стороне век.       То, как он сидит на диване вечером, вооружившись тетрадкой словно бы лишь для отведения внимания и накидывания вуали занятости на себя, то, как он методично, отказавшись от такого блага цивилизации как жидкость для снятия лака, обдирает остатки фиолетового покрытия, то, как он становится всё тише по отношению к Чонгуку — уничтожает, словно бензин, вылитый на корни дерева и подожжённый спичками.       Это хуже безответной любви, когда ты понимаешь, что ответная реакция есть, но тормозные колодки скрипят так, что оглушают, обозначая, что та сторона намеренно запрещает себе дальнейшее движение.       Чонгук не имел понятия, что ему может меж внутренностей кто-то так плотно и намертво втесаться. Чонгук сам не понимает, как это случилось, сокрывшись от его внимания. Он осознавал, что Чимин ему нравится, что это нечто большее, нежели праздный интерес, но, до обрушившегося на них молчания, не прикидывал, насколько это всё патово.       У таких как он, у людей с РАС, есть особенность. Они до умопомрачения на чём-то зацикливаются. Если это еда — могут есть до тошноты, фильм — смотреть, пока не станешь декламировать реплики наизусть. Если это увлечение — то до безумия, до крови из носа, есть только оно и ничего больше. Чонгук всегда был готов отдавать себя волейболу, всегда был погружен в него до основания, будто плюхнувшись в бассейн и погрузившись в него на самое дно, где спиной можно коснуться ледяного скользкого кафеля, оставаясь там навечно.       Чонгук не знал, что это явление относится к людям тоже.       Чимин — его новая аддикция, его увлечение, его гиперфиксация. И понятие этого настигло в самый переломный момент. Сейчас либо между ними всё сократится до мизерного контакта и незначительных реплик, либо Чонгук его изменит. Навсегда.       Чонгук хочет открыть Чимину глаза на мир. Будто новорождённому котёнку помочь пройти по азам, которые Чонгук знает очень давно благодаря родителям и жизни в Штатах. Не то чтобы там не существует предрассудков и гомофобии, однако не в таких количествах, как на его этнической родине.       Но кто сказал, будто Чонгук позволит случиться первому из возможных вариантов? Кто сказал, что его помешательство может оказаться слабее внутренних барьеров Чимина?       Это всё ещё их персональный матч, и Чонгук привык выходить из подобных игр победителем. Он, впервые увидев Чимина, понял, что должен его одолеть. Даже не его самого, сколько его комплексы и страхи. Должен разгадать головоломку, вытесать заново, разрушить, раскрошить в пыль и сжечь, чтобы из золы сотворить нечто новое.       Лишь в этом они являются соперниками, пока стараниями Чонгука не окажутся по одну сторону сетки.       Ему всегда было тяжело. Во взаимоотношениях со сверстниками и взрослыми, в школьной программе, на каждой тренировке, где слишком многолюдно и шумно, но никогда Чонгук не отступал. Не уступит и в этот раз.       — Давай, не мёрзни и заходи в дом, — ворчит отец, застыв на крыльце. Он позвал Чонгука на ужин, мотивируя это тем, что им необходим разговор.       Когда Ревьер просит поговорить — дело серьёзное. Особенно, когда на его лице трёхдневная щетина, а в уголках губ пролегли глубокие складки, выдающие настоящий возраст бывшего спортсмена. Чонгук входит в отцовский дом — не семейный, нет. Потому что нога матери ни единожды тут не ступала.       — Этот разговор коснётся нашего будущего, — буравит тёмно-карими глазами отец, но на лице Чонгука не вздрагивает ни единая мышца, не выдаёт напряжения линия плеч и не сбиваются движения. Даже ритм сердца остаётся прежним.       Чонгук всегда по-иному, по отличному от других людей реагирует на стресс, но от отца невозможно скрыть ничего, пусть пока он, возможно, не догадывается о реальных причинах его пластилинового состояния.       — Сядь, — указывает Ревьер на стул, отодвинутый от стола. На голой поверхности столешницы покоится лазанья, купленная в ресторанчике.       Никакой скатерти, никаких красивых тарелок и запаха домашней еды. Никаких признаков мамы, которая так и не приехала за всё время, что они находятся здесь. И Чонгуку бы хотелось гораздо лучше уметь заставлять себя не принимать это близко к сердцу. Но раны заживают медленнее, если у тебя плохая душевная регенерация. У Чонгука персональная несвёртываемость плазмы, потому что она не права, он никогда не простит её.       Он садится и ест резиновые листы лазаньи, заталкивая их вилкой за щёки. Нужно сказать отцу, чтобы не брал на вынос из этого ресторана, не умеют там готовить. Уж лучше есть хорошую корейскую кухню, чем отвратительную европейскую. Им всем всё равно до мамы далеко, но Чонгук никогда не скажет этого вслух.       Так же как и того, что скучает по шлейфу запаха её крема для тела, впивающегося в ноздри жасмином, по звону трёх золотых браслетов на её худом запястье, так же как и по идентичной с ним самим улыбке, виднеющейся в любое время суток. Мама улыбается всегда, даже если устала или нервничает. Ну, улыбалась раньше, до всего этого.       — Мы разводимся с твоей матерью, — выдыхает Ревьер, сидя напротив с откупоренной жестяной банкой пива.       Буравит Чонгука глазами, зная его наизусть. Как и знает непредсказуемость его реакции. Но Чонгук холоден. Он предполагал, что именно этим всё и закончится. Она не смогла принять его сторону. Она была человеком, который его обвинял, даже когда Чонгука уже оправдали. Она не поехала с ними в Корею, в свою родную страну, когда Чонгук нуждался в том, чтобы ему полегчало. И ему стало лучше, когда на пути появился человек, делающий Чонгуку даже больнее, чем было до этого. Потому Чонгук был готов к чему-то подобному.       Его лицо не выражает ничего, и Ревьер всматривается сильнее.       — Не смотри так на меня, было ясно, что до развода вам недалеко, как только её билета на рейс сюда не оказалось рядом с нашими, — вытирает он уголок губ, буравя отвратительную лазанью рыбьим взглядом. Ревьер вздыхает, пригубливая пива.       — Я не хочу, чтобы ты притворялся сильным и замыкался в себе. Я знаю, как ты проживаешь стресс, Гук, — тихо произносит отец, не глядя на него.       По части эмпатии всегда первой была мама. На то она и мать, но, как оказалось, и от материнства способны утомляться. Она прошла девять кругов ада с особенным Чонгуком, чтобы оказаться сломленной из-за чужих демонов. Из-за того, что Чонгук не мог контролировать и в чём был невиновен. Отец никогда не был чутким. Забота у него своеобразная, но Чонгук благодарен ему хотя бы за отсутствие давления на его и без того опухшую чувствами голову.       — Я не замкнусь, — коротко бросает, но взгляд отца чудится скептичным. — Мне не двенадцать, чтобы впадать в депрессию из-за вашего развода. Это её выбор, но я могу не принимать его.       Ревьер смеживает ненадолго веки, а пузырьки его пива лопаются в районе горлышка.       — Тем более у меня есть другие причины для стресса.       — Это какие? — вздёргивает Ревьер бровь.       — Думаю, я достаточно взрослый, чтобы не откровенничать с тобой, — пожимает плечом Чонгук.       — Я даю тебе полную свободу, когда чувствую, что ты справишься, Чонгук, — давит теперь отец, но он лишь ковыряется в лазанье, совершенно неаппетитной и жирной.       И молчит. Потому что пока, при всей своей изобретательности, нуждается во времени, чтобы заполучить свою гиперфиксацию. Этот уровень игры, устроенной Чимином, слишком сложный и многосекционный.       — А сейчас скажи: стоит ли мне беспокоиться по поводу твоей причины для стресса? — Чонгук на отца вздёргивает взгляд, откладывая вилку окончательно.       Он знает, что в час нужды Ревьер никогда не откажет ему в помощи. Что он вывезет любую Чонгукову странность и фиксацию. Он был рядом, когда Чонгук потерял то, что делало его особенность особенностью, а не проявлением диагноза, стоящего штампом в голове жизни и мед. карте.       — Я справлюсь, — чеканит ровно и без эмоций Чонгук. Потому что знает и уверен в своих силах. Если ему удалось поколебать этот лайнер своими волнами, значит, и опрокинуть удастся. — Но если начну не вывозить, я скажу, пап.       — Хорошо, — бормочет Ревьер, протягивая руку, чтобы неловко потрепать чёрно-фиолетовые волосы сына. Рука жёсткая, твёрдая и мозолистая, но её тепла оказывается достаточно, чтобы толика тревожности и потерянности от молчания Чимина отступила.       Он правда справится и вывезет. Главное, чтобы вывез Чонгука Чимин, потому что тот его отпускать не хочет. Не теперь.

×××

      Тыльной стороной ладони приходится утереть пот на лбу и над верхней губой, потому что ощущение слишком влажного лица доводит до исступленной злости. Чимин упирается предплечьями в полусогнутые ноги стойки для нижнего приёма, его взгляд рассеян, а мячи то и дело ускользают от его внимания, касаясь паркета, при всём при том, что Чимин силится и бегает по площадке, будто в последний раз. Он снова не может спать. Накладывающиеся факторы блокируют его мозг, вынуждая пробуждаться тревогу и неустойчивость, Чимин становится менее агрессивным из-за вялости, но более уязвимым, а это состояние он искренне ненавидит.       Уязвимость, восприимчивость, страх.       Чимин ненавидит бояться. Не просто опасаться, не просто поддаваться тревоге. Словно находясь в постоянном пузыре из психоделического ужаса, который не в состоянии контролировать — это доводит до ручки.       И тогда приходит очередь отстранённости.       Он живёт. Ест. Пьёт. Тренируется и учится, но ни единое действие не подвергается осмыслению, потому что если Чимин хотя бы попытается подвергнуть жизнь анализу, он попросту свихнётся.       — Мой! — голос работает сам по себе, отдельно от мозга, тело бросается навстречу мячу самостоятельно, подверженное рефлексам, а сознание Чимина в это мгновение где-то слишком глубоко заперто.       Восковая кукла без эмоций и разума, вот что он такое.       В этот раз отбить выходит, но Чимин даже порадоваться не в состоянии, его эмоции кажутся неподдающимся твёрдым пластилином, вот только температура его плавления для изменения слишко высока и для него неподъёмна.       Чонгук его поцеловал. Не просто шутил свои идиотские шутки, стремясь задеть Чимина. Он взял и поцеловал его, прямо в губы, обхватив ладонями за лицо. Словно Чимин для него что-то значит, словно эмоций внутри этого придурка настолько много, что даже у него не выходит их сдерживать. И от присутствия друг друга чаши переполняются непроизвольно, беспардонно выпячивая некрасивые внутренние рельефы, которые Чимин бы хотел скрыть.       Чонгук его поцеловал, и шестерёнки в грудной клетке, те самые, что отвечают за рефлексию, стали работать с такой силой и скоростью, что пришлось ставить между ними палку, лишь бы замедлить. Чонгук его поцеловал и убил этим напрочь, потому что, глядя в зеркало, Чимин истошно, с пеной у рта самому себе пытается доказать, что с ним всё нормально, но с ним не нормально.       С ним приключился Чонгук, как гребаный Кит из фильма, и Чимин буквально чувствует, как изменения засасывают его нестерпимо холодным водоворотом грядущего, и от этого страшно, а он всё ещё ненавидит бояться, хотя регулярно в это пучине тонет.       Чонгук Чимина поцеловал, и тот больше не способен прекратить прокручивать этот момент в голове.       Перед сном.       В душе.       На занятиях и тренировках.       Сидя с Тэхёном за игрушкой в телефонах.       Во время дрочки.       Чимин не в состоянии выбросить поцелуй из головы, как поселившуюся там опухоль, грозящую отобрать его жизнь, и даже это — не самое страшное.       Страшно то, как горит этот поцелуй во рту, на языке и на дёснах Чимина желанием повторить и проверить — не гиперболизировал ли его мозг это ощущение, такое ли оно было, заставляющее неметь губы, отключаться рассудок, вставать член до болезненных спазмов в паху. Такой ли он был — отравленный переменами, способный развернуть его существование в инверсии.       Потому что Чонгук — такой. И поцелуи у него, стало быть, особенные.       — Чимин! — доносится до слуха, вынуждая выпрямиться. Он ушёл в себя прямо на площадке, погрузился в болото раздумий, ужасающих тем, куда они заводят.       Прямиком в чужую вселенную, куда Чимин не стремился, но его засосало непреодолимой гравитацией.       Ревьер строго сводит брови у переносицы, быстро шагая к Чимину, а тот кажется себе оглушённой рыбой, абсолютно потерянным в пространстве чужим выдохом и падающей вниз пылью. Голова слегка кружится, когда Тэхён подхватывает его под локоть, оказывается, Чимин пошатнулся.       — В мой кабинет, бегом, там ватные тампоны, — грохочет тренерский голос, а Чимин не понимает, пока его с другой стороны не подхватывает объект его сумасшествия.       Чонгук всё с теми же мутными глазами уставляется на него, протягивает руку, и Чимину хочется отпрянуть, прильнуть, ударить и укусить, но вот только голова кружится слишком сильно. Чонгук поспешным движением ладонь под его подбородок подставляет, и Чимин, слегка опустив глаза, видит, как туда капает красное.       Ему приходится выпутать локоть из хватки лучшего друга, чтобы прижать пальцы к лицу. Подушечки ловят струйки крови, вырывающейся из ноздрей из-за невыдержавших сосудов, и Чимин хмыкает, многозначительно так. Его тело не выдерживает наравне с рассудком.       — Чонгук, посади его, — командует тренер, начиная рыться в своём шкафу. — Чёрт, мне уже медика вам надо нанимать!..       Чимин не слушает Ревьера, лишь глядит на то, как Чонгук, мать его, собирает его носовое кровотечение в собственную ладонь впервые контактируя с Чимином за последнюю неделю. Он выглядит так, словно ничего не случилось, словно он продолжит быть странным и головокружительным, меняющим и всё вокруг, и всё внутри. Чимин чувствует, что в теле скапливается слабость. Тренер, склонившись над Чимином, заталкивает ему в ноздри скрученные ватные тампоны, медленно пропитывающиеся алой кровью.       — Не запрокидывай только голову, — произносит ворчливо тренер. — Что с тобой? У тебя слабые сосуды?       — Нет, — гнусавит Чимин, стоит Ревьеру отстраниться. Чонгук присаживается на соседствующий стул, стоящий совсем близко, и Чимин ощущает тепло, исходящее от него. — Я просто плохо спал.       Ревьер хмурится, буравит игрока глазами, не произнося ничего. Исследует внешний вид Чимина, а тому охота поёжиться от настойчивого рентгеновского внимания.       — Сколько ты спал за последнюю неделю? Сразу предупрежу — солжёшь, и я отстраню тебя от тренировок.       — Что? — подскакивает Чимин на месте, но тяжёлая рука тренера укладывается ему на плечо, вынуждая опуститься, а в теле слишком много слабости, чтобы сопротивляться.       — Чимин, сколько часов ты спал за последнюю неделю?       Чимин кривит испачканные кровью губы, тяжёло дышит сквозь сомкнутые зубы, не желая бросить на себя даже тень слабости. Это просто разыгравшаяся тревожность, это не изнеможение. Однако взгляд тренера сверкает убеждённостью в обратном.       — Я не считаю часы, которые сплю!       — В среднем, я думаю, он спит около двух-трёх часов за ночь, — слышит, тут же каменея, Чимин голос рядом. Бросает разгневанный взор на Чонгука, который без зазрения совести его только что сдал, отталкивает руку Ревьера, но ноги подкашиваются, и вынуждают его пошатнуться.       Чонгук хватает Чимина под руку, помогая устоять, его касание опаляющим жаром огня проскальзывает от предплечья до самых кончиков пальцев, вынуждая попытаться вырвать руку.       — Какого хуя?! — срывается Чимин на хриплый крик, глядя в мутные омуты карих глаз. Слабость у него из-за носового кровотечения или всё же от зрительного контакта?       — Ты истощён, — ровно отвечает Чонгук, стоя напротив.       — Я в твоей опеке не нуждаюсь нахуй! — Чимина трясёт, ватные тампоны пропитывает кровью, а конечности кажутся недееспособными.       — Сел.       Голос тренера оглушает; интонация, с которой было дано кратко указание, подёргивает нервные окончания мурашками. Чимин медленно переводит взгляд на Ревьера, ему трудно дышать от заткнутого носа, а нервное напряжение берёт над ним постепенно верховенство.       — Я сказал, сел. Ты не расслышал? — лицо тренера каменное, губы плотно стиснуты, а глаза — оплот ярости и сдерживаемого крика. — Или ты отказываешься выполнять команды тренера?       Чимин тяжело сглатывает, но дёргано опускается на стул. Ножки его противно поскрипывают по напольному покрытию; Чонгук опускается следом, не отлипая от Чимина и тем самым его нервируя.       — Я не собираюсь лезть тебе в душу, пока ты не готов будешь раскрыться, — грохочет низкий бас Ревьера, вынуждая Чимина смотреть на него снизу, будто нашкодившего щенка — большими беззащитными глазами. — Я не буду давить на тебя и твои триггеры, Пак. Но я — твой тренер, я несу непосредственную ответственность за твоё здоровье физическое. И его, как могу, я буду оберегать, если в твоей черепной коробке нехватка извилин, ясно?       Чимин молчит, прижав язык к нёбу и даже там ощущая металлический привкус крови.       — Я не слышу ответа.       — Да, тренер, — хрипит Чимин пришибленно, всё ещё неуверенно глядя на Ревьера.       Тренер же присаживается перед ним на корточки и прикасается к предплечью тёплой мозолистой рукой. Чимин старается не ёрзать, не скривлять рот — его тело буквально одно нервное окончание, фитиль связки с динамитом, готовой рвануть. Но тренер… В его глазах — искреннее беспокойство, злость, непонимание и попытка разобраться. Словно Ревьеру действительно не всё равно. Его глубокие карие глаза обеспокоены состоянием Чимина, его насупленные густые брови подрагивают у переносицы, выражая множество сокрытых внутри эмоций.       — Если ты готов загнать себя до смерти — я буду тебя останавливать. Если ты не хочешь о себе заботиться, я буду заботиться.       Чимин поджимает губы, силясь отвести от Ревьера взгляд. Ему вдруг становится так не по себе от слов тренера, что хочется сбежать.       — Я не буду отстранять тебя от тренировок, — вновь своими словами возвращает внимание Чимина к себе он. — Но лишь при одном условии: ты будешь заботиться о своём здоровье. Сходишь к врачу, не будешь загонять себя тренировками до смерти. Договор?       Ревьер протягивает ему руку, на которую Чимин сомнительно смотрит. Ему странно, ему непривычно, оттого губы непроизвольно поджимаются, выражая сомнения. Однако, проанализировав и взвесив всё, Чимин вздыхает. Кажется, кровь уже так не струится из ноздрей.       — Хорошо, — уже спокойнее и тише произносит Чимин, ощущая, что глаза, поза, слова — всё в тренере умудрилось привести его в состояние, сродни равновесию. — Ладно.       — Ну-ка ответь как полагается, сынок.       — Да, тренер, — уже чётче раздаётся ему в ответ. Чонгук всё это время тихо сидит рядом, почти прижимаясь к чиминову плечу.       — Уже лучше, — выпрямляется Ревьер, хлопнув себя по коленкам. Чимин медленно прослеживает за его ставшими плавнее движениями, будто всё это время тренер тоже боролся с чем-то внутри, отчего его тело двигалось в разы резче. — Ты сейчас немного посидишь тут и… — вопросительно вздёргивает он брови, словно ждёт правильного ответа от своего игрока.       — Пойду в общежитие, — тихо бормочет Чимин, всё ещё глядя на Ревьера исподлобья. — Передохну, не буду перенапрягаться.       — Молодец. — Тяжёлая ладонь опускается на взмокшую после тренировки макушку, Чимин каменеет, ощущая неловкое поглаживание, будто бы в попытке отеческой грубоватой ласки. От этого холод струится по позвоночнику.       Когда тренер покидает свой кабинет, Чонгук не торопится за ним последовать. Он так и сидит рядом с Чимином молчаливым туманным облаком, отчего грани нервов снова внутри последнего принимаются накаливаться, словно вольфрамовая нить. Чимин медленно вытаскивает окровавленные тампоны из ноздрей, старательно игнорируя чужое присутствие, и всё же боком чувствует настойчивое внимание.       — Мы так и будем бегать друг от друга? — доносится голос Чонгука, плечи Чимина вздрагивают, хотя он ждал, пока тот заговорит. — Или всё же поговорим?       — Не о чем разговаривать, — бросает глухо, не оборачиваясь в сторону сидящего рядом. — Я тебе сказал в прошлый раз больше так не делать, с тех пор условий не прибавилось.       Чонгук натужно молчит, его рыбий взгляд скользит по Чимину, и тому не удаётся избавиться от ощущения холодных касаний к скуле из-за этого взгляда.       — Чимин.       — Что? — рявкает он, обернувшись и почувствовав, что у него снова начинает кружиться голова. — Это ты виноват, Чонгук. Меня устраивало то, что происходило прежде. Меня устраивало наше положение друг с другом. Ты решил это сделать, так не вини меня в реакции. Ты знал, каков я, понятно?       Чимин задыхается, осознав, что чувства всё же начинают прорываться на волю.       — А ты знаешь, каков ты? — изгибает бровь Чонгук. — За всеми своими масками ты-то способен рассмотреть себя настоящего?       — Не надо лезть мне между костей! — начинает снова злиться Чимин, подскакивая со стула. Он ищет мусорку в тренерском кабинете, лишь бы как-то отвлечься от Чонгука да занять руки. — Я тебя туда не приглашал.       Чонгук поджимает губы, но взгляд его остаётся прежним — непроницаемым.       — Или тебе просто интересно сломать такого как я? — выпаливает Чимин в злости, набирающей обороты. — Сломать ёбаного гомофоба, утвердиться в своей правде. Доказать что-то себе, мне, окружающим. Ты подумал о последствиях? — резко оборачивается Чимин, не сразу понимая, что его губы дрожат. — Ты осознал, чем для меня это закончится?       Чонгук лишь беззвучно поднимается, преодолевая расстояние между ними, пока Чимин молится себе и всем известным миру богам, чтобы истоком дрожи во всём его теле было недавнее носовое кровотечение, а не Чонгук и заведённая им тема.       — А ты обо мне? — тихо спрашивает Чонгук, глядит на него пристально, словно снова хочет затянуть в болото своих туманных глаз. Чимин старательно отводит взгляд. — Люди вообще эгоисты. Мы не умеем залезать в чужую голову и просчитывать верные шаги. Живём убеждениями, что делаем всё верно. Ты считаешь себя правым, я себя. Я виноват перед тобой. Но ты передо мной вины не чувствуешь, так ведь? Хоть раз за всё время, пока мы как-никак контактируем, ты думал обо мне? О том, что я могу испытывать где-то глубоко, а, Чимин?       Чонгук совсем близко, а у Чимин истеричное желание закрыть уши руками, которому он не поддаётся, на Чонгука по-прежнему не смотрит, лишь себе под ноги. На кроссовках — несколько капель крови, хочется поморщиться. Чимин игнорирует вопрос Чонгука, хотя хочется рявкнуть, что внутренний мир и то, что творится в голове Чонгука — у него вместо сигареты после пробуждения.       — Я просто не хочу, чтобы всё менялось.       — Тебя устраивает твоя жизнь, верно?       — Да, Чонгук, я довольствуюсь сейчас тем, что у меня есть, — раздражённо бросает Чимин, всё так же не поднимая глаз, пока ключицы чужие маячат перед лицом из-за того, как сильно он сгорбился. — Ты прав. Я не могу понять и анализировать ни твоих мыслей, ни твоих чувств. Точно так же, как ты не можешь залезть ко мне в голову. Но, быть может, не стоит этого делать, а?       Чимину вдруг словно что-то наступает на глотку, передавливая её. Говорить очень трудно, словно Чимин стреляет в упор словами, прямиком в Чонгукову грудную клетку, отчего саднит в собственной.       — Мы сокомандники, соседи, друзья, — выделяет намеренно Чимин последнее слово. — Так давай ими и оставаться.       Чимин ненадолго вздёргивает на него взгляд, не зная, что там предстанет для Чонгука, потому что свои внутренности он никак, кроме как кашей, не может охарактеризовать. Чонгук поджимает губы, глядя на него тёмными рыбьими глазами. Чимин понимает, что сейчас почему-то ему ещё труднее выдерживать взгляд Чонгука, чем было в самом начале их общения. В теле расцветает слабость, и ей причинами становятся не только утомление и недосып. Чимину не удаётся сразу считать превращающие его в желе чувства, не получается, потому что если он начнёт копаться, не вывезет всё это. Он слабак. Он трус. Он не такой как Чонгук. Чимин может бороться и драться против других, вот только себе он мгновенно проигрывает, закрывает уши руками, будто маленький мальчик, и прячется в дальний угол, абстрагируясь от окружающего.       Он не ожидает от себя, что вдруг крепко, до белых следов от пальцев, схватит Чонгука за смуглое запястье, украшенное тату, что уронит голову, больно ударившись лбом о его ключицу и проигнорировав ощущение, зажмурится. Не ожидает, что настолько безволен перед ним, что готов прикасаться, даже самостоятельно попытавшись прочертить меж ними границу. Чонгук вздрагивает внезапно всем телом, просто идёт мелкой рябью, тут же каменея от неожиданного касания.       — Давай просто откатимся в тот вечер. И его не было. Не было поцелуя, Чонгук. Всё, как прежде, хорошо?       Чимин каменеет, когда тяжёлая ладонь ложится ему на заднюю сторону шеи, ощущает почти жгучее тепло, посылающее мурашки вдоль позвонков.       — Пожалуйста, — шепчет Чимин, не узнавая себя самого.       Трудно ли ему? Безумно.       Тосковал ли Чимин по тому, что было до? Очень. Он стыдится признать, что привязался. К их времени, к его присутствию, к тому, что можно повернуть голову и заметить его рядом.       Боится ли Чимин? До смерти, до чёртовой остановки сердца.       — Я важен тебе?       — Я привязался, — тяжело сглатывает Чимин. — Ты мой друг.       Чонгук тяжело вздыхает куда-то ему в макушку, словно готов начать спорить. Чимин молча поджимает губы.       — Как прежде уже не будет. Бесполезно пытаться удержать тонущий корабль, Чимин. А наша «дружба», — тяжело, с усилием проговаривает Чонгук это слово, — сплошь судно в дырку.       — К чёрту тебя, — шепчет устало Чимин, отталкиваясь от груди Чонгука ладонями и скорчиваясь, словно ему больно. — К чёрту, блядь.       Чонгук перехватывает на мгновение его ладонь, застывает, словив Чиминов взгляд, а после — отпускает запястье. Просто отпускает. И сам Чимин замирает, понимая, что его не удерживают. Ему дают уйти, и от этого становится кисло, спазмы сводят что-то внутри, не хватает дыхания. Потому он просто цыкает и вылетает из кабинета тренера, потирая грудную клетку.

×××

      — Ты похудел, — замечает Тэхён, когда Чимин отпивает очередной глоток кофе из жестяной банки и едва ли не давится от его реплики. — Я переживаю о тебе.       Друг поджимает губы, косится на него, пока Чимин уставляется прострационно вперёд.       — Всё в норме, — бросает Чимин, не глядя на него.       Он знает, что Тэхён всё замечает, что от его цепкого внимания ничто не ускользнёт, однако не хочет, чтобы вся та дрянь, копящаяся внутри, выбиралась наружу. Однако по поджатым Тэхёновым губам, по его ставшему серьёзнее взгляду понимает: он не отстанет от Чимина, пока не получит ответов.       — Как мама?       — Мы говорили сегодня утром, — пожимает плечом Тэ, и лицо его становится мрачнее. Вуаль тени, упавшая ниже глаз, подсказывает Чимину, что дела не совсем хороши, если так вообще можно сказать. — Врач говорит, что всё только хуже.       Чимин молчаливо буравит лучшего друга глазами, пока тот сканирует новые пришедшие товары для магазинчика, где подрабатывает. Тэ тоже исхудал, хотя в последние дни кажется немного живее. Что-то закрадывается, что-то похожее на догадку, в разум, подсказывая: ему помогает общение с тем новым хёном, который проколол Тэхёну нос.       Чимин не хочет чувствовать прогорклое чувство ревности к лучшему другу. Он и без того опущен по самую шею в трясину, не хватало угнетать подобным, да к тому же портить Тэхёну настроение ещё больше. Он просто сидит за кассовой стойкой на рабочем месте Тэ, потому что не хочет возвращаться в блок, крутится на низком стуле на колёсиках. Тэхён мерно пикает сканером, отсчитывая товар, который после нужно будет расставить.       Они словно начали отдаляться друг от друга, словно с появлением других людей в их тесном комфортном круге, они оба стали меняться. Голова Чимина забита паранойей, хреновыми воспоминаниями об отце, Чонгуком, с которым Чимин не знает, что делать.       Откатить назад не выйдет, но Чимину страшно даже попробовать двинуться вперёд после последних брошенных Чонгуком слов. Потому что его настойчиво тычут носом, как нашкодившего котёнка, в чувства и реалии, но Чимин отказывается их принимать и впускать в себя. Словно водоворот событий лишь в своём истоке, а самые крутые завитки водяных горок впереди.       — Хочешь, съездим на выходных к ней? — Чимин просто хочет вернуться в зону своего комфорта, а этой самой зоной является его лучший друг.       Тэхён — треугольник, быть может, Бермудский, но именно он возвращает Чимина к иллюзии, что всё нормально. Что нет никаких сбоев его мозга, нет парня с рыбьими глазами, постепенно сводящего с ума и доводящего до изнеможения тело уже на физическом уровне. Парня, к которому его, чёрт возьми, тянет, как бы он ни пытался возразить и доказать об обратном. Тянет к тому общению, зародившемуся между ними, молчанию между ними, к тяжёлым долгим взглядам, дурачеству, тренировкам. Боль вонзается тонкой иглой в самый центр груди, и Чимин морщится; нужно выбросить Чонгука из головы.       Заменить помешанность нормальным.       И пусть попытки его мимикрии провальны, Чимин цепляется за этот край скалы из последних сил. И пусть нечто внутри, то самое дрянное отражение другого Чимина, подсказывает — не выйдет. Тебя волоком тащит дальше, туда, где всё непременно изменится, и рано или поздно ты отпустишь край, падая с обрыва в неминуемую чёрную пропасть будущего. Будущего, где всё будет иначе.       Кажется, это падение под воздействием чужой гравитации было предсказано с той самой минуты, когда их глаза столкнулись в первом контакте в чёртовом дверном проёме прачечной. Кажется, вторжение в его жизнь было запущено именно с той секунды.       — Будешь чипсы? — доносится голос Тэ словно бы из-под толщи воды, вынуждая Чимина, даже не заметившего, как ушёл в себя, вынырнуть из мыслей.       — Не хочу, — мотает головой Чимин.       Он кажется себе душевнобольным мазохистом, потому что сейчас его внутренности болезненно мечутся между тем, чтобы продолжить прятаться в ракушке зоны комфорта в присутствии лучшего друга и рвануть в блок общежития, вновь наткнуться на Чонгука, не зная, чего ожидать от этой встречи.       — Хорошая идея съездить домой на выходных, — улыбается привычно своей квадратной улыбкой Тэ, вынуждая Чимина едва-едва растянуть губы в ответ. — Тогда в пятницу я встречусь с хёном, а в субботу выдвинемся.       Чимин еле заметно поджимает нижнюю губу.       Тэхён ему не принадлежит.       Чимину нужно разбираться со своими тараканами и самым большим в их армии — с Чонгуком.       Тэхён может дружить с другими людьми.       Вот только почему Чимин-то себя чувствует таким одиноким и брошенным?       Потому что прежде существовали лишь они двое, а теперь в их жизни вторглись другие люди и линия превратилась в квадрат. И тогда Чимину становится страшно, что он останется совсем один.       Никто не станет терпеть его характер.       Никто не выдержит его секретов.       И даже если Тэ их не знает все до самого конца, он всё ещё остаётся рядом с Чимином, улыбается ему, не пытается свести с ума. Он понимает, что отдалясь от Тэхёна, может оказаться в зоне риска остаться совершенно одному. Он понимает, что Чонгук меняет его, вынуждая вылазить из ракушки и яростно сопротивляться, всё равно проигрывая изменениям. Что в его раковине с Тэ было бы проще.       И всё равно тело вибрирует неведомой, совершенно необъяснимой нуждой снова двинуться в сторону Чонгука.       И даже неделя борьбы оказывается завершена феерическим проигрышем.

×××

      В блоке Чонгука нет. На баскетбольной площадке, в спортзале, у кафе, где они часто бывали — тоже. Чимин не понимает, почему упрямо продолжает его искать, даже учитывая то, что не собирался говорить. Просто сам факт, что Чонгука нет, приводит его не в замешательство, а в состояние испуга, ощущаемого на периферии сознания. Чимин не может ни обосновать, ни остановить это всё, он лишь бродит по округе общежития, словно неприкаянный. Словно в его жизни теперь чего-то не хватает, будто вырвали до одури огромным клок из живота и бросили истекать кровью.       Он останавливается у здания общежития и достаёт смятую пачку сигарет. Сколько он не курил? Несколько недель. И оставшаяся единственная сигарета теперь маячит в пальцах, когда Чимин подносит самый кончик к зажигалке.       Дым обжигает внезапно неприятной и неожиданной горечью, даже хочется покашлять, но Чимин в себе этот порыв давит, глядя на небо. То по-летнему необъяснимо красивое, и Чимин хмыкает. Прекрасная ночь для размышлений, для принятия решений, вот только он не готов ни к мыслям, ни к шагам вперёд. Он застыл между прутьев созданной собственноручно клетки, зная, где замок, но всё равно слепо шаря вокруг.       Вздёрнув голову выше к небу, выдыхает в его звёздную бездну белёсое облачко табачного дыма. Чонгуку не нравятся звёзды, он много раз говорил о том, что у него складывается ощущение, будто те без устали на него смотрят и это раздражает. Небо. Звёзды.       Чимина огорошивает догадкой, где может быть сейчас Чонгук. Взор касается края крыши общежития, теряющегося очертаниями в темноте, а после он опускает глаза на наполовину выкуренную сигарету. Хмыкает, позволяя ей выпасть из пальцев, косится снова на крышу и, притушив подошвой кроссовки окурок, срывается на быстрый шаг.       Лестницы, лестницы, коридоры, и так — пока не достигнет бетонной крыши, никогда не закрытой, пока внимание не зацепит темнеющее пятно фигуры у самого края. Он сидит, обхватив колени руками, и смотрит вдаль — на разворачивающийся вид освещённого корпуса, на район чуть дальше с его вывесками и бляшками жёлтых окон чужих домов. На пришедшего Чимина не оборачивается, лишь вытягивает ногу, когда тот подкрадывается ближе.       — Тебе нравится лето больше зимы? — вдруг спрашивает слегка хрипловатым голосом, будто до этого долго молчал. — Я знаю, почему людям не нравится зима. Почему зиму иногда ассоциируют с мрачностью.       — Почему? — тихо спрашивает Чимин. Он тихо, лишь себе самому способен признаться, что ему этого не хватало. Странных внезапных разговоров и тем, таящих в себе нечто гораздо больше, чем обыкновенная демагогия, словно бы постепенно открывающих шире двери между ними.       — Изначально, когда люди были ближе к животным, зима многим сулила смерть, — всё так же ровно продолжает Чонгук, глядя на город, пока Чимин стоит за его спиной, так и не решившись приблизиться, хотя знает — его приход и так уже говорит сам за себя. — Зима была опасной, это лишь с приходом цивилизации люди стали по-другому относиться к ней. Но порой она всё ещё вызывает апатию и страх, это где-то на глубинном уровне люди всё ещё опасаются холодов и за свои жизни. Но знаешь что?       — Что? — так же тихо снова спрашивает Чимин, но не ожидает, что Чонгук резко обернётся через плечо, уставившись на него тёмными, похожими на две пропасти глазами.       — Я ненавижу лето.       Чимин застывает, изгибая бровь.       — Лето делает людей более раскрепощёнными, вызывает радость и открытость, желание проводить своё время хорошо, — снова отворачивается Чонгук, расслабляя плечи. — А я летом чувствую себя не слишком полноценным. Точнее, совсем неполноценным.       — Из-за чего? — собирается сделать к нему шаг Чимин, но Чонгук на ногах оказывается раньше. Они застывают — Чимин, глядя ему в спину, Чонгук, стоя у неогороженного края крыши.       — А почему ты ненавидишь геев? — хмыкает тот, опустив голову. Даже в такой темноте удаётся различить вымывшиеся слегка фиолетовые прядки, Чимин невольно поднимает руку и притрагивается к собственным волосам.       — Я не хочу говорить это.       — Вот и я не хочу, — с приподнятым уголком губ полностью разворачивается тот. — У каждого есть свои скелеты в тумбочках, и пока мы оба не готовы достать их гробы.       Чимин хмурится, бросая взгляд на яркие огни города за спиной Чонгука, а тот засовывает руки в карманы джинсовых шорт. Клетчатая рубашка, наброшенная на его плечи поверх тонкой просторной майки, трепещет от беснующегося на крыше тёплого ветра. Они молчат, стоя друг напротив друга, и Чимин не знает, что теперь делать. Уйти или остаться? Придвинуться или отстраниться? Сказать что-то или же продолжить молчать?       — Я всё ещё хочу влезть тебе под кожу, — вынуждает его поднять взгляд снова Чонгуков голос. Рыбьи глаза широко распахнуты, он кусает пирсинг в нижней губе. — Я хочу узнать, что за химические процессы там происходят. Я хочу влезть тебе под кожу и вытравить оттуда всё, что тебе мешает дышать.       Чимин прищуривается, понимая, что это звучит опасно. Опасно для Чонгука, потому что, кажется, Чимин-то и сам не в силах со всем этим справиться, что говорить о нём?..       — А чего хочешь ты? — игнорируя молчание Чимина, продолжает тот. — Чего ты хочешь на самом деле?       — Если бы я знал… — усмехается Чимин, чувствуя, что впервые настолько откровенен. Он всегда думал, будто знает, что ему нужно, и лишь здесь, на чёртовой крыше, осознаёт — он никогда не понимал, куда движется. Будто брошенная деревяшка в бурной реке он позволял своей жизни течь дальше, даже не прикладывая усилий, чтобы что-то изменить. — Если бы я знал, всё было бы гораздо проще, Чонгук. Я думал, будто у меня есть намеченный план, а потом появился ты, и я внезапно осознал, что слеп.       Чонгук хмыкает, отводя взгляд и вытаскивая руки из карманов. Сердце Чимина вдруг застывает, пропуская несколько ударов, когда Чонгук шаркает задом ближе к краю.        — Начнём с простого, — доносится до слуха, — для чего ты здесь в данный момент? Чего ты хочешь, для чего пришёл?       Чимин молчит, хмуря брови. Его тело непроизвольно напрягается, когда Чонгук оказывается слишком близко к невысокому бордюру.       — Чонгук, отойди от края.       Но тот словно не слышит.       — Для чего ты искал меня? Я знаю, что искал, я наблюдал за тобой отсюда. И ты снова курил.       — Чонгук, отойди…       — Почему мне нужно отойти, Чимин? Я не собираюсь прыгать.       — Ты можешь сорваться!.. — Чимин делает шаг к нему, но Чонгук снова движется назад, пока задники его кроссовок не упираются в бетонный бордюр. — Чонгук!       — Почему ты боишься? Я ровно стою на ногах. Я не собираюсь прыгать. Я не собираюсь падать. Зачем ты боишься?       — Ты идиот? — вскрикивает Чимин, снова шагая к нему, но вместо того, чтобы стоять на месте, тот, внимательно и пристально глядя Чимину прямо в перепуганные глаза, поднимает ногу и оказывается стоящим на чёртовом мизерном ограждении.       Чимин замирает, выпучивает глаза, стискивая плотно челюсти так, что они почти скрипят от натуги. Чимин боится дышать. Следующий шаг Чонгука — лишь с крыши вниз, и Чимин теперь боится даже двинуться.       — Чонгук, — хрипит Чимин, вытянув руку, но не замечая, как дрожат его пальцы. — Чонгук, спустись…       — Зачем? — изгибает бровь тот, балансируя на одной ноге, а вторую вытянув. — Для чего? Мне и здесь комфортно, я не боюсь высоты.       — Чонгук…       — Зачем мне спускаться к тебе, Чимин? Я задавал тебе вопросы, но ты не ответил на них. Я спросил тебя о простых вещах, и если это единственный способ заставить тебя говорить, — испугать тебя — то я им воспользуюсь.       Чимин начинает злиться, но злость неспособна перебороть страх. Страх того, что Чонгук сорвётся и останется лишь вспышкой на фоне звёзд.       — Пожалуйста, — хрипит Чимин, ощущая, как сердце заходится в сумасшедшем ритме. Он хочет броситься к Чонгуку, стащить его за шкирку с крыши и набить ему рожу за такое представление.       Однако они никогда не играют по правилам Чимина, и тому приходится вынужденно принять чужие. Один вопрос — один шаг, вот, что видит Чимин в чужих туманных глазах. И ждёт, пока Чонгук задаст свои вопросы.       — Почему ты пришёл сюда?       — Я искал тебя.       — Для чего ты искал меня? — изгибает бровь тот.       — Я не знаю, — отрывисто выдыхает Чимин, шире раскрывая глаза. Чонгук покачивается на одной ноге, и приходится резко прошагать к нему, протягивая руки. — Ладно! Хорошо! Я привык к твоему присутствию рядом, мне некомфортно! Некомфортно, когда тебя нет!       Чонгук замирает и ставит ногу обратно на бетон. Буравит Чимина своими мёртвыми глазами, хмыкает, обводя всю фигуру резким вниманием.       — Почему ты боишься?       — Да любой здравомыслящий человек будет бояться, когда кто-то стоит на краю крыши! — срывается на крик Чимин, тянет руку к Чонгуку, а тот придирчиво её осматривает.       — Не тот ответ.       — Я не хочу, чтобы ты пострадал, мне страшно, когда ты так играешь со мной, — осипше шепчет Чимин, глядя лишь на клетчатый принт его рубашки. — Мне страшно, спустись, Чонгук, я прошу тебя.       Чонгук не спускается, лишь щурится задумчиво, моргает, пока Чимин не бросается вперёд и не хватает его с такой силой, будто придурок уже сорвался с самого края. Чимин надеется, что его веса будет достаточно, чтобы увлечь Чонгука прочь с обрыва, куда он по-дурному забрался, сорванно дыша, опрокидывается назад и тянет немаленький вес волейболиста за собой.       Чимин прочёсывает спиной и локтями бетонное покрытие крыши, чувствует, как падает всем весом на него Чонгук и шипит, сам обхватывает его всеми конечностями, не давая вырваться и снова что-то вычудить. Дыхания не хватает, пальцы немеют, пока Чимин удерживает Чонгука за распахнутую рубашку.       — Блядь! — кричит Чимин, не выдержав. — Сука, какой же ты мудак! Что ты делаешь… — последнее — уже ослабшим хрипом. От волнения, от тяжести тела Чонгука на нём. — Никогда, никогда, блядь…       Чонгук смотрит как-то по-другому, словно из всей этой ситуации что-то для себя вынес и решил. Чимин слышит лишь своё вот-вот готовое взорваться тахикардией сердце, видит только мёртвые глаза сверху, чувствует только его и ссадины, щиплющие спину и содранные локти. Чонгук нависает над ним, выставив руки по бокам от головы, кусает пирсинг в нижней губе, вынуждая Чимина тяжело сглотнуть, так, что дёргается остро проступающий кадык.       В этот раз Чонгук не двигается, как ему и было велено в прошлый. В этот раз, больно схватив Чонгука за волосы, Чимин первым шагает с крыши. Сперва, вынудив Чонгука хрипло вскрикнуть, Чимин бьёт лбом ему в нос так, что расфокусируется взгляд, а после, пока тот морщится и часто моргает, болезненно мыча, Чимин, кажется, совсем съехав с катушек, дёргает за волосы на затылке, чтобы привлечь ближе.       Кусает пирсинг, оттягивая на себя, суматошно тычется губами в чужой рот, пока Чонгук не начинает осознавать происходящее, пока его губы не приоткрываются, выпуская едва ощутимый выдох. Чимин дрожит всем телом, больно сдавливает чужие волосы в кулаке, как единственный якорь и проявление его контроля, тянет шею, прикасаясь. Сорванно, сбито и резко прижимается к губам, жмурит до световых точек глаза и не понимает, что будет со всем этим делать, когда отстранится. Как будет больно? Как будет страшно и непонятно? Как будет смотреть на Чонгука? Он запретил ему так касаться себя, но целует сам, кажется, совсем поехав кукухой.       И Чонгук ему отвечает.       Сталь пирсинга теплеет от их прикосновений, Чимин ощущает привкус чужой слюны и вздыхает. Он должен отстраниться, он должен… он вообще не должен был его целовать, начнём с этого. Но вместо этого Чимин неловко отвечает на торопливые мокрые касания Чонгука, дрожа всем чёртовым телом. Вместо здравого смысла Чимин тихо дышит, крепко зажмурившись.       Ему нужно остановиться.       Нужно, потому что ноги ниже коленей принимаются неметь от ощущений. Потому что внизу живота снова тяжелеет и напрягается, как в тот блядский раз. Нужно, потому что…       Чонгук отстраняется сам и зависает над Чимином, всё ещё не поднимаясь на ноги.       — Посмотри на меня.       Чимин не хочет открывать глаза. Не хочет, ведь тогда всё станет ещё страннее и сложнее.       — Чимин, открой глаза.       Чимин никогда не мог ему отказать, мать вашу. Именно поэтому он медленно поднимает веки, сразу же встречаясь с чужими зрачками. Живыми, горящими чем-то глазами, шарящими по его лицу.       — Я не хочу в этом разбираться, — хрипит снизу он, руки безвольно падают, словно избегают прикасаться к Чонгуку. — Я не хочу.       Он целовал девушку, и это не вызвало ничего. Он целовал Тэхёна давно, но больше не позволял этому случиться, когда они стали старше. Он знал, что с ним будет, если даст себе волю. Потому что ему, блядь, нравится целовать кого-то. Кого-то, кто его раздражает, путает, пугает, вынуждает до спазмов теряться в себе. Тот, кто целует его почти до потери сознания, вынуждая вылезать из раковины.       Чимин не выдержит. Он не знает, что будет дальше.       — Пока, значит, не будем. Только не молчи больше. Это сводит меня с ума. — Чимин сглатывает от его слов, Чонгук же медленно поднимается на ноги. У него счёсаны ладони от падения. — Но это не значит, будто я дам тебе так со мной поступать.       — Как? — хрипит Чимин, хватаясь за протянутую руку Чонгука.       — Как с ним.       Чимин отводит взгляд, понимая выражение лица Чонгука. Как с Тэ. Не позволит притворяться им друзьями и делать извращение из того, что между ними только что случилось.       Они не друзья.       Они мать вашу, никогда ими не были.       Между ними всегда было это болото, в котором Чимин теперь топнет и не понимает, как выбраться. Бросив на Чонгука взгляд, сглатывает, пока тот поправляет рубашку, не знает, что случится дальше, что между ними происходит.       Чимин не хочет, чтобы между ними что-то было. Что-то неправильное, но в руках у Чонгука — его поводок, как бы тот ни отрицал его существование. Тяжело вздохнув, Чимин разворачивается и уходит с крыши, слыша шаги за своей спиной. Он продолжает быть брошенной деревяшкой в бурном течении реки.

×××

      Тэхён отвлекается от огромного проектора, транслирующего фильм, от Юнги, что-то тихо комментирующего, пока они фривольно лежат на капоте его машины. Посмеивается с последнего брошенного комментария, отвечая на звонок.       — Мам? — зовёт он, видя, кто звонит.       — Тэхён-и, — раздаётся насыщенный едва слышимой радостью голос мамы, та словно… лучше себя чувствует. — Мы с Сан-и тут смотрели отели для отдыха. Надо поехать, я уже лучше себя чувствую… ты обещал свозить меня на море, помнишь?..       Тэхён в то же мгновение каменеет, взгляд застывает в пространстве. Сегодня четверг, они договорились с Чимином поехать в субботу, пока же Тэхён решил провести время с Юнги.       Ну, как решил. Тэхёну просто нравится проводить с ним время. Юнги не давит, Юнги постоянно таскает его куда-то, вынуждая Тэ забывать на краткий промежуток обо всём дерьме, что происходит сейчас. Юнги разрешает сидеть с ним на тату-сеансах и уговаривает сделать ещё один прокол. С Юнги легко, с Юнги нет боли, с Юнги нет проблем.       Есть только он, грёбаная мелодрама, над которой хён уже хлюпает носом, что кажется Тэхёну милым и смешным одновременно.       Но Тэ опрометчиво из-за этого расслабился.       — Тэ? — оборачивается хён, приподнимаясь на капоте, где они расстелили тонкий плед, приехав в кинотеатр под открытым небом. Тэхён и не знал, что они ещё существуют.       Он забыл о том, что реальность после расставания с Юнги обрушивается на его голову стократно.       Он лишь прижимает трубку к уху и старается сохранить нервный клон прежней улыбки, вызванной комментариями и хлюпаньем носа хёна. Он забылся, и вот — откат.       — Тэ-тэ, — мамин голос кажется не таким. Взвинченным, срывающимся, фальшиво радостным. — Мы ведь поедем на море? Говорят, солёный воздух оздоравливает. Я уже себя гораздо лучше чувствую, представляешь?..       Тэхён где-то читал, что последним порогом, последним рубежом больных на грани является резкий всплеск активности. Они встают, они начинают строить планы на будущее, планировать поездки. Они в последний раз вспыхивают, как вспыхивает сверхновая звезда, прежде чем взорваться и исчезнуть.       — Тэхён, — хватает Юнги его за плечо, лисьи глаза кажутся до предела обеспокоенными, даже перепуганными. Видимо, Тэ слишком резко потерял краски с лица.       — Мам, я сейчас приеду, — слабо, дрожаще говорит Тэхён, вцепляясь в пальцы Юнги. — А то вы с твоей медсестрой выберете слишком далеко от побережья отель…       Он сбрасывает и едва может дышать. Не в силах даже поднять глаз на Юнги, который кажется вдруг напряжённее, старше, выпрямляется и поглаживает Тэхёново плечо, а тот кусает губы до крови.       Он знает, что скоро случится. И из-за этого шок повисает в пространстве писком где-то в ушах и в черепе.       Это никогда не было для него сюрпризом или неожиданностью.       — Сможешь вбить адрес в навигатор? — серьёзно спрашивает Юнги, мгновенно собравшись, на что Тэхён кивает.       Юнги не надо подсказывать, он догадывается столь же быстро как и сам Тэхён, даже без дополнительных подсказок, лишь увидев его выражение лица.       Быстро соскочив с капота, они торопливо забираются в салон, и Юнги заводит клокочущий мотор.       Тэхён думает только о часе дороги к больнице, только о том, что сейчас он должен быть рядом с ней. Рядом. Ему нельзя опоздать.       Потому что его мать вот-вот умрёт.

×××

      На парах Чимин не понимает: куда делся его лучший друг. Ощущение потерянности истончается с тех пор, как они с Чонгуком были на крыше. Чимин знает, что всё ещё непросто, не понимает, куда дальше двигаться и как, но стало легче дышать, потому что Чонгук вернулся на свои рельсы, двигаясь снова с ним в одном направлении.       Вопросы вызывает снова исчезнувший Тэ. Что за тенденция теперь у него появилась?..       Чимин ловит Хосока между занятиями и, схватив за рукав лёгкой рубашки, утаскивает старшего к стене, чтобы поток учащихся смог их обогнуть.       — Где Тэ?       — Он не писал тебе? — изгибает бровь Хоби, жуя арбузную жвачку. — Он ещё вчера вечером уехал домой, проведать маму…       Они ведь договорились поехать к тётушке на выходных, с чего вдруг Тэхён так резко… не берёт трубку, не отвечает на сообщения, явно что-то не так. С кем он? Совсем один или его новый хён рядом с ним?       Чимин ощущает болезненный укол в грудной клетке. Расстояние между ними теперь не просто осязаемо, оно кажется чёртовой пропастью, и Чимину это совсем не нравится. Тэхён не просто отдаляется, он словно отодвигает Чимина.       Поджав губы и давя в себе обиженную злость, он уходит на следующее занятие, а Хосок недоумённо следует за ним.       — Вы с Чонгуком помирились? — спрашивает капитан, и Чимин внезапно осознаёт, что их размолвка и недельное молчание не были для других секретом. Хотя что скрыть, если они то отталкиваются друг от друга, то снова прилипают?       Члены команды всё давно поняли, они наблюдают за ними, а Чимин даже не заметил, находясь в задушенной прострации.       — Да.       — Всё хорошо? — продолжает допытываться капитан.       — Да, просто повздорили.       Чимин отмахивается, стараясь отделаться от вопросов Хосока побыстрее, хочет оказаться один и попытаться понять, что происходит с его лучшим другом. Почему внезапно Чимин кажется для него всё более чужим?..       Уехал, один, зачем?       Сглотнув, Чимин прострационно усаживается за парту в аудитории, но не слышит ни слова, произнесённого преподавателем, половина лекции в тумане, пока не жужжит вибрацией в кармане джинсов его телефон.       И лишь увидев пришедшее сообщение, Чимин подрывается. Чтобы, быстро пошвыряв вещи в рюкзак, вылететь под ошарашенный взгляд преподавателя из кабинета. В ушах бешено стучит пульс, когда Чимин, помня, что у Чонгука сейчас за лекция, стучит в дверь чужого кабинета. Взгляд цепляется за него, сидящего на третьем ряду в светлой рваной футболке, и Чонгук поднимает глаза. Чёрно-фиолетовые прядки собраны в полупучок на затылке, пирсинг прикушен, он словно считывает взгляд Чимина и мгновенно собирает вещи, чтобы беспардонно покинуть занятие, что-то бросив лектору.       Чимин задыхается, зная, что должен был быть с ним рядом ещё вчера, но почему… почему Тэхён ничего не сказал и не позвонил?..       — В чём дело? — тихо спрашивает Чонгук, закидывая рюкзак на плечо, как только оказывается за пределами аудитории рядом с Чимином.       — Где твой байк? — голос дрожит, хотя Чимин предполагал, что сумеет сдержать эмоции.       Но он понимает, что нет. Это — последняя капля, он в панике, больше не в состоянии делать вид, словно всё нормально.       Нихера не нормально.       — На парковке возле общежития, — ровно отвечает Чонгук.       Его тяжёлая ладонь касается запястья Чимина, и тот не отталкивает, потому что пронзён торопливым шоком и сумбурными, всполошенными мыслями, концентрирующимися лишь в одной точке:       Он должен быть рядом с Тэ. Должен добраться до него как можно скорее, ведь молчаливо Чимин обещал ему, ещё тогда, когда они узнали о болезни тётушки, что будет рядом, если когда это случится.       — Мне нужно домой. В мой город, — сбивчиво шепчет Чимин, схватив Чонгука за руку и утягивая к лестнице, которая выведет их из здания университета. — Ты отвезёшь меня?       — Отвезу, — позволяет себя тащить Чонгук, но ничего не спрашивает, будто даёт Чимину время немного успокоиться, прежде чем начать говорить дальше.       Вот только Чимин не знает, когда сможет собрать себя в кучу.       Он лишь ощущает под пальцами тепло смуглой кожи Чонгука, а второй ладонью стискивает корпус телефона с проклятой смс-кой, содержащей лишь два слова.       «мама умерла»