MVP

Стирай меня

прямо до потери сознания.

      Чимин пригибается, чтобы вытереть пот со лба краем свободной майки; по мере приближения лета, конец мая совсем сводит их с ума — температура аномально растёт и даже вечером всё ещё немного удушающе. Чимин подозревает, что лето будет чрезмерно жарким. Он воззряется на спокойного Чонгука, отбивающего мячом по покрытию баскетбольной площадки, облюбованной ими для тренировок.       — Ты начал бегать по утрам с Сан У? — задаёт вопрос он с придыханием, вынуждая Чонгука впериться в него взглядом.       За прошедшие дни с происшествия на тусовке Сокджина напряжение не то чтобы исчезло совсем, однако немного притупилось. Сан У, по всей видимости, сближается с Чонгуком, Сокджин не грубит, но немного отдалился, Хоби контролирует почти каждый шаг, а по шее от тренера получили все, так сказать, для профилактики.       — Тебя это беспокоит? — ровным тоном спрашивает Чонгук, обжигая Чимина своими тёмными озёрами вместо глаз.       — Мне нельзя спросить? — вздёргивает бровь Чимин, выпрямляясь и отталкиваясь ладонями от собственных коленей.       Он устал. Не просто от персональной тренировки, не просто от обилия учёбы и того, что Ревьер вздумал перед отборочными содрать с них три шкуры. Он снова не может спать. С момента, как отец позвонил ему, Чимин словно ввергнулся в состояние, из которого каждый раз выходит с трудом, и каждый год это даётся всё тяжелее. Хочет забыть о нём, хочет думать, словно у него только мама, только тётушка и Тэхён. Этого ублюдка стоит стереть из жизни, из воспоминаний, стереть без остатка и едкого осадка. Но как только более или менее Чимин приходит в себя, словно по закону подлости, отрава начинает проникать в кожу, в вены, доходя до самого пульсирующего сердца.       И становится в три раза дерьмовее, не говоря уже о том, что этот год сам по себе не шоколад.       Бессонница вытравливает из Чимина спокойствие, он становится ещё более взвинченным, чем обычно.       Чонгук приближается, Чимин от него отворачивается, поджав полные губы. Почему-то кажется, что своими омутами, Чонгук, только взглянув ему в глаза, заберётся в чиминово болото и вскроет грудную клетку каждому его демону. Чимин боится раскрытых секретов, боится стать уязвимым, опасается показать темноту между костей. И пусть Чонгук часто видит его насквозь, Чимин сам не хочет, чтобы его нефть разливалась по океану того, что существует сейчас.       — Не ревнуй, bae, — тихо произносит он, остановившись совсем близко. Если Чимин вдохнёт немного глубже — их грудные клетки соприкоснутся.       — Не неси хуйню, — хрипит Чимин, толкая его плечом. Чонгук не отступает, стоит и буравит его взглядом в скулу без особых эмоций.       — Ты сам говорил, что команда и на команду не похожа. — Чимин переводит на него взгляд, медленно моргает. Ему кажется, что сознание немного заторможенное, что зрение слегка мутнится, потому что чудится, будто в зрачках Чонгука что-то проскальзывает.       Что-то похожее на неоновый дым.       — И капитан об этом говорит. Сан У подошёл ко мне и попросил подтянуть его выносливость. Я не отказал. Мы начали с бега. — Чимин изгибает бровь, словно Чонгук перед ним оправдывается или отчитывается.       — Хорошо, — пожимает плечами он, оттягивая майку, прилипшую к вспотевшему телу, чтобы хоть немного освежиться.       — Не ревнуешь больше? — усмехается Чонгук чуть сзади, зацепившись большими пальцами за пояс шорт.       — Катись к чёрту! — подхватывает мяч Чимин и запускает его в Чонгука, на что тот тихо фыркает и уклоняется.       Он, подхватив атрибут, подкидывает его в руке повыше, а Чимин злится. Почему — и сам не совсем способен понять. В его груди бурлит невыпущенным, горьким и опаляющим нежные стенки возле всех органов. Эта ярость, не такая, как обычно, отравляет ему кровь, не позволяет спать, не даёт выдохнуть из-за вероятности, что выплеснется носовым кровотечением.       — Отдай, — хрипит Чимин, силясь дотянуться до мяча. Чонгук поднимает руку повыше и делает всё, чтобы Чимин не схватил его. — Чонгук! — тому по большей степени наплевать на приказы-просьбы Чимина, он изворачивается, не даёт ему выхватить мяч, отступая прочь по площадке и ускользая у него между пальцев.       — Что тебя так тревожит? — спрашивает, улепётывая, и всё же оказывается рядом, когда Чимин его догоняет.       Он прячет мяч за спиной, и Чимину не удаётся дотянуться, зато они сталкиваются плечами и грудными клетками в непонятной вялой борьбе.       — Не знаю, с чего ты решил, будто это твоё дело, — раздражённо выдыхает он, стараясь не смотреть Чонгуку в глаза.       Знает, если взглянет — что-то изменится.       Его колет всем одновременно, клубок чувств не выходит ни разобрать, ни разоружить, он путает и мысли, и сознание в принципе, и Чимин от непонимания гневается всё сильнее.       — А это — мой мяч, — хмыкает Чонгук, отводя руку с упомянутым снова себе за спину и не позволяя забрать. — Но я даю его тебе. В этом есть смысл?       — Потому что ты тренируешь меня, — рявкает Чимин, пряча глаза за тёмной чёлкой. — Ты не можешь тренировать меня без мяча.       — И понять тебя без чувств, которые можно открыть непосредственно через рот, то бишь, словами, я тоже не могу, — тихо отвечает он, вынуждая Чимина затихнуть и опустить руки.       — Зачем?       — Зачем что? Понимать тебя? Я думал, ты догадался. — Чимин всё же вздёргивает на него взгляд, злой, тёмный, в какой-то степени беспомощный.       Быть может, у него действительно особое отношение к этому дурацкому инопланетному существу, потому что как иначе объяснить, что он ещё не оказался послан Чимином на три весёлые буквы, а стоит и продолжает давить. А Чимин на сотую долю десятой части разума прикинул, что будет, если он всё же откроет рот. Вздыхает, смеживая ненадолго веки, чувствует каждым вставшим волоском на руках, как Чонгук приближается.       Чимин не размыкает век, только лишь прислушивается к тому, как дышит Чонгук напротив. Почти ощущает то тепло, что исходит от тела, почти чувствует запах кожи, а после, вздрагивает, когда Чонгук хватает его за ладонь. Чимин раскрывает глаза, но в лицо ему не смотрит, лишь на своё запястье в чужих пальцах со слезшим фиолетовым лаком на ногтях. Обхватив одной ладонью его руку, а второй всё ещё удерживая мяч, Чонгук вкладывает круглый атрибут Чимину в хватку, буравит его опущенное лицо мутным взглядом. Молчаливо, словно хочет произнести без слов, как в старом кино, лишь жестами, поступками и мимикой, оставляет сине-жёлтый мяч лежать в его раскрытой ладони.       — Время позднее, пора. Ты говорил, пойдёшь с Тэхёном куда-то, — на грани шёпота произносит Чонгук, вынуждая Чимина поджать губы.       Вздёрнув на него цепкий взгляд, Чимин то ли злится, то ли успокаивается. Чонгук же просто отворачивается и, оставляя ему по обыкновению не спрятанный в чёрный рюкзак мяч, уходит. Чимин поджимает губы сильнее. Мало ведь ему бессонницы и тревоги, Чонгук своими полупрозрачными действиями доводит до состояния, когда амигдала в его черепе почти считывает угрозу, но не реагирует, отравленная воздухом и присутствием. Порой Чимину кажется, что эта часть его мозга слишком давно атрофировалась.       Он крутит гладкий лёгкий мяч в пальцах, вынуждает замереть вертящейся юлой на среднем, пока Чимин смотрит в спину уходящего Чонгука. В носу свербит — вот-вот польёт кровь. Чонгук — катализатор к взрыву, та часть серной головки спички, которая вынудит динамит внутри Пака рвануть, приправленный и другими взрывчатыми реактивами. Чимин не понимает его, но хочет начать понимать. Чимин знает, рядом с Чонгуком с ним что-то происходит, но упрямо это отрицает. И этот клятый мяч, вложенный в ладонь, доводит до абсурдно пересохшей глотки. Отрава опаляет сердце, а Чимин ей сопротивляется из последних сил.       Он — не то, что они все думают. Он нормальный и способен справиться со всем, даже с чёртовым таинственным Чонгуком и тем феноменом, что из головы всё ещё не выходит факт дрочки Чимина на него тайком в ванной.

×××

      — Ты в порядке? — Тэхён хлопает глазами, когда они проходят мимо красочно горящих вывесок магазинов. Чимин всё ещё глубоко периодически погружается в мысли, оттого вздрагивает, обращая на лучшего друга внимание.       — В норме. Просто плохо сплю, — пожимает Чимин плечами, когда они сворачивают в сторону ресторанчика, на который Тэхён сегодня нацелился. — Как тётушка?       — Её госпитализировали, — уже более глухо произносит друг, и Чимин старается вглядеться в его лицо. Оно на мгновение сереет, но это проходит быстро, словно Тэ берёт себя в руки. — Я… знаю, что есть неизбежные вещи, ты знаешь. Я не могу ничего сделать, как не может она. Это замкнутый круг.       Чимин аналитически считывает с лица Тэхёна эмоции, но тот так старательно задавливает их, что становится даже смешно. Чимин ловит себя на мысли, какие же они всё-таки картонные. Какие же они излюбленные фишки в игре фортуны, как они легко поддаются соблазну и лжи. Ложь как сладкое лекарство неизлечимо больному, её предпочтут все, кроме тех, кто готов прокладывать дорогу даже по костям, надеясь на исцеление. Как опять же жаль, что они к этому не предрасположены.       Чонгук — лжец. Чимин — лжец. Тэхён — лжец. И они буквально купаются во лжи, прекрасно проводя время за закрытыми дверьми и заклеенными окнами. Чимину внезапно вспоминается буддистское изображение человека в трёх состояниях: с закрытыми ушами, глазами и ртом. Интересно, кто из них какое олицетворяет?       — Пойдём, — Тэхён тянет его в сторону входа в ресторанчик, но вдруг останавливается, когда его неожиданно окликивают:       — Тэхён-а.       Чимин следом за лучшим другом оборачивается и замечает сразу же смотрящего за ними молодого мужчину. По виду он явно старше, руки, обнажённые из-за борцовки, висящей на его плечах, но при этом явно выгодно очерчивающих тело, усеяны множеством татуировок. Каштановые волосы убраны от лица ободком, а взгляд, словно щипок за тонкую кожу на рёбрах, направляется на Чимина. Чимин всё ещё ненавидит проницательных людей, а этот явно что-то к нему уже имеет, будто бы знает, будто бы понимает ход мыслей.       — Юнги-хён, — понижается голос Тэхёна. Он отпускает рукав Чимина, выходя слегка вперёд. — Рад встретить тебя.       — Как прокол? — Этот Юнги самовольно и нагло обхватывает подбородок Тэхёна, вертит его лицо, осматривая пирсинг в носу. — Не забудь прийти на даунсайз. Первое украшение всегда большего размера, чтобы не травмировать отёкшие участки. Его нужно обязательно заменить.       — Хорошо, — тихо отвечает Тэ, косясь на Чимина. Тот невозмутимо стоит и ждёт, пока они продолжат путь.       А вот Юнги заинтересованно обводит его долгим взглядом, из-за чего чиминова бровь мгновенно вздёргивается.       — Твой друг? — кивает в сторону Чимина он, вынуждая напрячься.       Они всегда друг для друга были приоритетом, и Чимин ощущает неприятные скребущие ощущения за грудиной. Словно Тэхён… неминуемо отдаляется. Словно ощущение внутренних изменений в нём самом проецируется на изменение внешнего мира и людей, с которыми он соприкасается.       — Пак Чимин, — склоняет голову Чимин. И пусть старший может даже наехать на него за неуважение, Чимину плевать.       Он слишком суматошен и погружён в размышления, чтобы уделять время человеку, которого, вероятнее всего, видит первый и последний раз в жизни.       — Мин Юнги.       — Рад знакомству, сонбэ, — без доли эмоций выскальзывает между губ. — Я подожду тебя внутри, — бросает он напоследок, прежде чем уйти в сторону ресторанчика.       Тэхён сглатывает и провожает его взглядом, когда Чимин скрывается за дверью. Этот Юнги кажется ему… не то чтобы странным, но, возможно, довольно мрачно настроенным на Чимина, которого видит впервые. И это… неприятными волнами колышется в животе.       Вовремя бряцает пришедшим сообщением телефон, Чимин выуживает его из кармана и видит новое уведомление. Чонгук прислал ему какую-то фотографию. Сперва хочется проигнорировать текст и фото, но делать всё равно нечего: за пределами окон заведения Тэ всё ещё о чём-то разговаривает со своим знакомым, у которого, по всей видимости, в ту кошмарную ночь ночевал. Где они познакомились? Как стали общаться? Почему пьяный Тэ к нему пошёл?       Чимин вздрагивает, не напечатав ответ Чонгуку, осознавая, почему этот Юнги на него так смотрел. Это то же остро-гложущее, что он ощутил недавно и до сих пор не желает признавать за существующее. Это обжигающее, собственническое, горькое и ревностное.       Чимин стискивает челюсти. Чем больше в последнее время его сознания касается людей, тем сложнее удерживать себя в руках. Открытый диалог с Чонгуком мозолит взгляд, и Чимин поджимает губы. Ему вдруг до абсурдного хочется лечь на полу в полной непроглядной темноте, где не будет абсолютно ничего и попробовать погрузиться в себя.       Быть может, тогда он сможет хоть что-то понять, потому что в ином случае скоро свихнётся.

×××

      До поездки ещё целый месяц, который тянется, будто постепенно застывающая смола. Чимин, наверное, наивно всегда мечтал об этом: о тренировочном лагере, о времени с командой помимо тренировок, о чём-то эфемерно лёгком и воздушном, как тающая от воды или сиропа сахарная вата. Он никогда не признается в подобной романтичности, но регулярно выкапывает и хоронит её в закромах нейронных связей памяти.       Рикки лениво сопит в кресле с конспектом в руках; он вписался в их компанию с Чонгуком тихим потоком ветра: более уравновешенный, чем Сокджин, более тихий, занятый в большей степени учёбой и тренировками. Никакого шума, никаких склок, их жизнь медленно и верно настраивается как часы. И пока Чимину всё ещё немного неловко признавать, что так комфортнее, чем с шебутным, но быстро утомляющим своей ураганностью Сокджином. Ему стыдно так думать о друге.       Но в своих мыслях мы принадлежим лишь себе. Только мы соседствуем с ними, перебирая шарики нейронов пальцами и вскидывая то воспоминания, то темы для перемалывания в мозговой мясорубке. Оттого, наверное, Чимину так трудно оставаться с этими самыми мыслями наедине: он не уверен, что принадлежит себе полностью. Ему кажется, что внутри, как поселившийся на левом плече дьявол, обитает ещё некто, кому Чимин не доверяет. Ему нужен абсолютный контроль над ситуацией, а присутствие других людей облегчает эту задачу, когда ты остаёшься визави с собой же.       Он методично и лениво в этот вечер щёлкает по сенсору телефона, орудуя в аркадной игрушке, глаза мечутся от одного объекта к другому на экране. Тэхёна сегодня нет, а персональная тренировка только завтра. Чимин расплывается по дивану всё сильнее, понимая, что и такой род отдыха его телу необходим. График с прибытием Ревьера ужесточился: тренировки, бассейн, пары, домашнее задание, к тому же их персональные побеги на баскетбольную площадку с Чонгуком. И в этом хаосе он ещё должен не забывать вытаскивать Тэхёна на прогулки, потому что тот постоянно в подработках, всё время в напряжении. Нужно, чтобы друг изредка хоть отвлекался. И даже если Чимин устал, даже если не хочет, он знает — если не вытащит Тэ куда-нибудь, тот будет дальше брать дополнительные смены.       Щёлкает дверь блока, оба парня отвлекаются от своих занятий, замечая разувающегося Чонгука. Чимин почему-то улавливает, что волосы того отросли заметно с первой встречи, Чонгук чаще стал собирать их резинкой на затылке, отпуская более короткие пряди на шее. Взгляд невольно скользит по обнажённым из-за майки татуировкам, по закинутому на плечо рюкзаку.       — Что тут у вас? Мирный вечер? — тянет Чонгук, проходя поближе к дивану, где расплылся ленивой горкой из футболки и уставшего тела Чимин. — Давай испорчу.       — Катись, — ворчит почти неразличимо он, возвращаясь к игре.       — Мне нужна твоя помощь, — выдёргивает Чонгук гаджет из его пальцев, чем провоцирует возмущённый цок языком. Чимин снизу смотрит на то, как Чонгук уставляется на него своими рыбьими глазами, и несколько прядей выпадают, ранее заправленные за уши. — Дело государственной важности.       — Надеюсь, кто-то умирает, раз ты оторвал меня от важного процесса.       — Это? — вздёргивает Чонгук бровь, покачивая в пальцах чиминов телефон. — Деградация. Не понимаю прелести втыкать в экран столько времени. Где твоя книга?       — Дочитал, — закатывает глаза Чимин. Он просто хотел расслабиться, а тут этот инопланетный со своими замечательными идеями.       Но больше внутри Чимина не раздражения, нет. Больше испуга. Испуга, что им снова придётся столкнуться в ментальном плане, а Чимин и без того запутан, он заплутал в собственном сознании и внутренностях, сжат тесными костями того, что переполняет тайнами и задавленными чувствами его грудную клетку. Усталость делает его слишком раздражительным.       — Расскажешь, о чём она, пока будешь красить мне волосы.       — Чего? — вздёргивает бровь Чимин.       — Волосы, — приподнимает брови Чонгук. — Поможешь покрасить?       — Я тебе никаких споров не проигрывал, — ворчит Чимин, запрятав лицо в диванной подушке.       — А это не из-за спора. Дружеская просьба.       Чимин косится на него и хмурится. Особенное отношение, вашу мать, Чимин и сам не понимает, почему не может отказать Чонгуку. Дело не в его диагнозе или жалости — Чимин не собирается относиться к нему иначе, нет. Так было ещё до обнародования особенностей Чонгука. Почему тому с поразительной лёгкостью удаётся подбить Чимина на что-либо, остаётся загадкой затонувшей Атлантиды.       — Краску взял? И футболку переодень, — вяло проговаривает Чимин.       Он чувствует себя куском слизи от насыщенного графика и становящегося хроническим недосыпа. Чонгук приподнимает краешек губ, отчего привлекает внимание Чимина к пирсингу. И почему-то вспоминается его преступление в душе, катись оно к чёрту. Потому Чимин лишь свешивает руку с дивана, пытаясь принять вертикальное положение и всё же добраться до ванной, куда отправился сосед.       Чонгук, однако, подготовился основательно: на закрытом крышкой унитазе расставлены осветлитель, чашка для смешивания, кисточка и яркий флакон с фиолетовой этикеткой.       — С чего тебе взбрело? — изгибает бровь Чимин. Он всё ещё бесцельно задаётся вопросом, почему каждый раз идёт у него на поводу.       — У тебя бывают моменты, когда тебе чего-то очень хочется? — спрашивает Чонгук. Он вдруг стягивает майку и бросает её сверху на корзину для белья. Чимин медленно прослеживает его движения. — Вот для чувства полноценности это тебе необходимо. И хоть вывернись, но надо.       — Ага. Здоровый сон, например.       Чонгук оборачивается и осматривает Чимина мыльным взглядом. Чимин в глаза не смотрит, лишь на линии татуировки на плече. Они оба продолжительное время просто молчат, пока Чонгук не хватает осветлитель и тихо, шурша упаковками, не принимается смешивать то, что находится внутри. У Чимина складывается ощущение, что Чонгук отчего-то оказался на этот раз в недосказанности. Это странно. Чтобы Чонгук — и молчал, что-то недоговаривая.       И вроде бы ситуация становится менее напряжённой: Чимин, натянув целлофановые перчатки, тихо по просьбе Чонгука рассказывает о прочитанной книге, размазывает едко пахнущий осветлитель по прядкам, на которые указывает Чонгук. Тот сидит без футболки на низком стуле, периодически вздёргивая на него рыбий взгляд.       — Прекрати пялиться.       — Не хочу.       — Перестань.       Чимин морщится. От того, что он это произносит, Чонгук не перестанет. Но молчание почему-то, кажется, будет ощущаться ещё тяжелее, чем бесполезные споры.       — Давай тебе тоже?       Чимин переводит взгляд на него и вздёргивает бровь.       — Что?       — Покрасим волосы. Краски много останется.       Чимин поджимает полные губы. И с чего бы ему соглашаться? Чонгук смотрит испытывающе, проникает своими мёртвыми радужками прямо под кожу.       — Мне это зачем?       — Что-то… объединяющее. Знаешь, девчонки из моей старшей школы часто плели фенечки. Парные, — Чонгук смотрит лишь вперёд, в зеркало, там рассматривая виднеющегося Чимина.       — Браслетики дружбы? — криво усмехается тот, продолжая промазывать осветлителем прядки на затылке.       — Вроде того.       — Мы не тринадцатилетние девочки, дубень.       — Это нетрудно.       — Нам с тобой это для чего? — вздыхает уже с заметным раздражением Чимин. Его почему-то внезапно это начинает волновать, колыхать уставший мозг из стороны в сторону в судорожных попытках разобраться в цепочках мыслей Чонгука.       — Это плохо, что нас с тобой что-то будет связывать? — Чимин останавливается, снова сталкиваясь с ним взглядом. — Помимо тренировок, розовых резинок на руках и одной комнаты?       Чимин молчит. Упрямо отказывается отвечать, заканчивая покраску волос Чонгука. Тот же настойчиво буравит его глазами, ждёт вердикта. А Чимин истерично, но внешне не показывая, силится отыскать ответ: почему он позволяет Чонгуку это? Почему он не отказывает? И прямо подмывает отказать именно сейчас.       — Это играет для тебя важную роль? Если нас что-то связывает?       — Да. — Вот так запросто, словно откровенность боялась Чонгука испокон веков, выпаливает, а Чимин замирает, не стянув испачканные перчатки с ладоней. Он молчит, отвернувшись и споласкивая их.       Чонгук уже поднимается с табуретки и оказывается позади, так Чимин может разглядеть его лицо в отражении зеркала, висящего над умывальником. Молчаливо, словно собирается уйти, он дёргается в сторону двери, однако застывает. Пальцы сами по себе тянутся к подолу растянутой домашней футболки, подцепляют ткань и тянут вверх. Словно Чонгук, чёртов Чонгук, вызывает химические процессы внутри, и тело Чимина живёт собственную жизнь.       В разуме постыдно мелькает тот раз, который Чимин бы хотел закопать в сливе душевой, как смытую с ладони сперму, и всё равно, чёрт подери, он с деревянной от напряжения спиной приземляется на стул. Старается не замечать, как пристально его оглядывают, не покрываться мурашками, к сожалению, не выходит. Чимин, сжав губы, буравит взглядом в ответ.       — Чего встал? Крась.       Чонгук усмехается сам себе и подхватывает мисочку с осветлителем.       Они проводят в ванной по меньшей мере пару часов, несколько раз Рикки возмущённо их выгоняет по причине того, что ему тоже туда надо, и в это время, испачканные тёмными разводами фиолетовой краски, они сидят за столом с чашками кофе. Чимин просто смотрит в тёмное пространство за окном. А на себе ощущает пристальный взгляд Чонгука.       — Ты ждёшь поездку? — вдруг спрашивает Чимин первым, не отрываясь от разглядывания окна.       — Да. Интересно же. Понаблюдать за всеми. Ты тоже ждёшь, — не спрашивает даже, уверенно утверждает.       — Ты бесишь.       — Сочту это за проявление привязанности, — бросает Чонгук, прежде чем отпить глоток кофе.       — Я не привязан к тебе, — нахмурившись, оборачивается он наконец. Чонгук усмехается, состраивая такое лицо, что хочется сжать ему крупный нос так, чтобы на кончике его объяла синева синяка.       — Ты назвал меня своим другом. Это в какой-то степени и есть привязанность.       — Это взаимоотношения.       — Но они строятся на привязанности, — продолжает стоять на своём Чонгук. — Или у тебя какие-то проблемы с привязанностью? Заметь ни одного подтекста, я лишь задаю вопросы.       Чимин хмурится, ощущая, как краска подсыхает на волосах, превращая их в мелкие противные сосульки.       — Люди живут и существуют привязанностями. К родным, к ненавистным — это тоже в каком-то роде болезненная, но привязанность. К вещам и животным. К воспоминаниям. Иногда привязанности делают нас лучше, иногда — делают нам больно. Иногда строят отношения, иногда их приходится разрывать насильно.       — Тебя потянуло на философию. Точно брал безаммиачную? — закатывает Чимин глаза. Ему не нравится, когда лезут напрямик в душу.       — В моём понимании, — упрямо продолжает Чонгук, обводя подушечкой пальца по кайме чашки, — мир — большой клубок привязанностей. Как скатавшийся клубок пряжи, человек полностью из неё состоит. И даже те, кто утверждают, что у них нет привязанностей, врут.       Чимин прикусывает нижнюю губу, но тут же скользит по ней языком, смачивая. Чонгук отпивает кофе.       — Для тебя привязанности — проблема?       — Я не понимаю, к чему ты ведёшь цепочку. — Чонгук усмехается, отодвигая чашку. Рикки наконец освобождает ванную, и Чимин довольно резко поднимается, сразу же туда направляясь.       — Поможешь смыть? — спокойно, будто бы не замечая возрастающего напряжения и раздражения Чимина, произносит он.       Чимин молчит, сильно сжимая губы. Чонгук садится на табуретку, спиной к душевой с высоким бортом, запрокидывает голову и ждёт. Чимин же хочет побить его насадкой от душа, а ещё больше… не хочет к нему прикасаться. У него появляется стойкое ощущение, что прикосновение к Чонгуку его обожжёт. Однако всё же, как глупый мотыль возле огня, Чимин настраивает воду, чтобы начать смывать с чужих волос краску. Фиолетовые разводы скользят по плитке душевой, утекают змейками в слив.       Пальцы проскальзывают мыльной пеной по волосам, обжигаются подушечки, а взгляд невольно задерживается на линиях татуировки — ещё пока незавершённой, — на кляксах не смытой вовремя с кожи краски. Дыхание Чимина лишь мимолётно сбивается, когда он осознаёт, что касается полуголого Чонгука, сам стоя без футболки. Касается, и из-за этого узел в животе скручивается буквально до болезненных спазмов. Это сводит с ума.       — Почему именно я? — тихо спрашивает Чимин.       Ему вдруг правда становится интересно, из-за чего Чонгук выбрал его объектом своих связей. Тот некоторое время молчит, прикрыв глаза, чтобы пена от шампуня, которым Чимин намыливает его волосы, не попала в них. Это ощущается абсурдным безумием. Потому что Чимин никому, кроме себя, до этого момента не мыл голову. Руки печёт, но это не в шампуне дело.       — Расскажу когда-нибудь. Когда буду к этому готов.       — Какой же ты говнюк…       Чимин дёргает его за волосы, но тот лишь посмеивается.       — Ну нужно же как-то удерживать планку твоего интереса.       «Да мне и без того было бы интересно копаться в твоём механизме. Там все шестерни работают, нарушая законы гравитации».       Чимин старается отогнать от себя эти мысли. Эта ванная слишком странная, слишком странные мысли здесь возникают.       Когда с волосами Чонгука покончено, Чимин нагибается над душем и сам, однако ощущает, как по обе стороны от него оказываются ноги соседа. Чонгук перехватывает душевую лейку и его пальцы скользят в окрашенные несколько прядок. Губы непроизвольно сжимаются, Чимин уставляется на стекающую фиолетовую воду. От того, что Чонгук его касается, предательские мурашки проскальзывают по линии шейных позвонков. Дышать становится нечем и дело совсем не в испарениях от краски на волосах.       И вдруг ловит себя на мысли: это хуже, чем с Тэхёном. Это глубже, чем с Тэхёном. Бытовые прикосновения могут оказаться интимнее, чем отсос лучшего друга, иронично, не правда ли? И это пугает. Пугает до одури, отчего глаза даже не получается сомкнуть. Чимину кажется, что он полностью теряет контроль, и от этого ритмы сердца неистово меняют амплитуду, хочется чуть более шумно вздохнуть, но он боится.       Боится, потому что знает — Чонгук считывает каждое его движение. Словно лазерный прицел, мать вашу.       Он жмурится едва, когда шампунь начинает пощипывать глаза, но всё же не смыкает их, ждёт, пока на голову ему не опустится полотенце, лишь после выпрямляет затёкшую спину.       Чонгук стоит напротив, влажные фиолетовые прядки, перемешивающиеся с основной массой его волос, обрамляют лицо с острыми скулами. Он вдруг протягивает ладонь к Чимину, который, протерев волосы, оставляет полотенце висеть на шее, но чонгуково запястье перехватывает, сжимая и не позволяя дотронуться.       — Прекрати касаться меня. Ты делаешь это без разрешения.       — Но ты никогда не говорил, что я должен его спрашивать. Разрешение.       — Так ты и не будешь, — ухмыляется Чимин, удерживая его за руку.       — И не буду, — пожимает плечом Чонгук. Он всё же дотягивается до мокрых волос Чимина и треплет их, разбрызгивая мелкие капли вокруг. Те касаются голых чиминовых плеч, вынуждая поёжиться. — Тебе идёт.       Чимин молчаливо осматривает его, сжимая челюсть, а после, ничего не ответив, и так и не запретив себя касаться, уходит прочь из ванной.

×××

      Давным давно, когда ещё был подростком, Чимин наткнулся на один малоизвестный фильм. И помнит его до сих пор. Почему-то именно он приходит на ум, пока Чимин лежит в одиночестве на полу в общей комнате. До чего, собственно, докатился? До лежания в состоянии прокрастинации на полу в темноте. Надо проверить, не кусал ли его нигде Чонгук…       Чимин вздыхает, сложив руки на животе, а сам буравит взглядом потолок, пытаясь поймать хотя бы одну мысль, но все они ловкими рыбками ускользают из-под пальцев. Скапливаются в тучу лишь на фоне того самого фильма.       Главная героиня жила в счастливом куполе, пока в её жизни не появился катализатор, приведший к изменениям. Настолько радикальными оказались эти самые изменения, что Чимин приравнивает кинокартину к фильмам ужасов — психологическим хоррорам.       Он даже не вздрагивает, когда рядом с ним опускается ещё одна фигура; Чонгук тихо ходит на самом деле. Он укладывается рядом с Чимином и поворачивает голову в его сторону, пока тот продолжает пялиться в потолок. Хочется что-то сказать, буквально язык чешется, да только вот слов почему-то не находится.       Чимин поворачивает голову к нему, смотрит в глаза. Уже без страха и, удивительно, совсем без малейшей доли дискомфорта. Радужки Чонгука кажутся слишком тёмными и сливаются со зрачками. Тот тихо наблюдает за мыслительным процессом Чимина, словно может увидеть, как двигаются шестерни в его черепе.       — Давай фильм посмотрим, — шёпотом произносит Чимин, сам не понимая, для чего вообще предлагает. Но Чонгук кивает, соглашаясь.       Чимин медленно поднимается с пола — спина основательно затекла, и как только этот оболтус умудряется лежать так долго?.. Клацает пультом телевизора, едва отыскивая нужный кинематографический ужас для его сознания и подсознания, а Чонгук уже размещается на диване.       — Без попкорна, вместо него можно грызть ногти, — усмехается Пак, заваливаясь рядом с ним. Чонгук прыскает и издаёт тихое «фу».       Первая сцена. Девушка лежит в открытом багажнике старого пикапа, который медленно катится к обрыву. Чимин смотрел уже, он знает, что будет в следующую секунду, и от этого взгляд перемещается к лицу Чонгука, внимательно вглядывающегося в экран. Синие отблески изображения касаются его профиля, и Чимин поспешно взгляд отводит.       Чонгук, к удивлению, смотрит тихо, не комментируя, хотя Чимин ожидал обратного. Он внимательно наблюдает за происходящим. За тем, как девушка знакомится со странным парнем, за тем, как потихоньку с первого взгляда, но неизмеримо масштабно переменяется её жизнь после встречи с ним.       А после Кит — герой фильма — просто исчезает. Исчезает насовсем.       Всё заканчивается тем, чем началось. Катящийся пикап, в багажнике которого лежит девушка. Но воспринимается это иначе, чем в начале, Чимин знает. Он ощущал себя точно так же, как вероятно, ощущает себя сейчас Чонгук.       Титры вспыхивают неожиданно, на часах около двух ночи, и Чимин знает, что наутро будет сродни боксёрской груши, но сидит на диване до последнего.       — Сколько раз ты его пересматривал?       — Не знаю, — пожимает плечами Чимин, глядя в плывущие титры на экране. — Много.       Чимин вздрагивает, когда его бедра что-то касается, поворачивается резко и недовольно сопит, видя, как Чонгук зевает, устроив голову на его бедре, пока сам он лежит головой на диванной подушке на боку. Дёргается в надежде стряхнуть прикосновение, но Чонгук никуда не двигается.       — Ты даже не прокомментируешь? — изгибает бровь Чимин.       — Кит — эгоист. Натали — дура.       Чимин тихо смеётся, задавливая смех в подушке. Он почему-то ждал от Чонгука привычного анализа происходящего, и ему кажется отчего-то забавной чужая реакция.       — Так зацепило?       — Есть немного, — морщится Чонгук, всё так же беспардонно устраивая голову на чиминовом бедре. Это кажется… странным.       Но темнота часто делает вещи иными. В темноте знакомая улица может показаться другой планетой, вещи — страшнее, люди — откровеннее. И Чимину темнота и тишина блока не позволяют Чонгука оттолкнуть, несмотря на все тревожные мысли и воспоминания о проклятой душевой. Словно темнота сохранит это между ними в секрете, обозначит границей, ничего не значащей, ничего не портящей.       И сейчас, в темноте, почему-то искажаются и изменяются понятия. Чимин позволяет Чонгуку лежать щекой и виском на своей ноге, словно так можно, хотя это — ошибочно.       Это ненормально.       — Я бы послушал твои мысли. Мне всё ещё плохо даётся анализ эмоций, особенно в два часа ночи, когда нам вставать через четыре часа.       Чимин хмыкает, отворачиваясь. Экран темнеет кнопкой «проиграть заново», но пересматривать они явно не будут.       — Ненавижу его.       — Фильм? — сонно бормочет Чонгук снизу, перекинув руку через Чимина.       — Кита.       — За что?       — Он сломал её. Сломал на части, вторгся туда, где его не ждали, переиначил всё для неё — весь чёртов мир. Заставил измениться внутренне, внешне, изменить привычки, мышление, понятие нормальности. Он словно яд. Отрава. Онкология. Он болел онкологией и ей же заразил её.       Чонгук вздёргивает голову и упирается в бедренную кость Чимина подбородком. Почему-то оказывается смущающим смотреть на то, как он лежит, и Чимин снова хочет предпринять попытку скинуть Чонгука прочь. А тот молчит, буравит мутным взглядом, лишь считывая эмоции на лице сонливо.       — Это страх перемен.       — Это изломанная жизнь. Он навсегда оставил свой след.       Чонгук, не меняя положения и всё так же упираясь в бедро Чимина подбородком, что тот всё ещё позволяет, смотрит в тёмный экран закончившегося фильма. Внутри Чимина же вертится вопрос. Их стало слишком много в последнее время, с тех пор, как Чонгук появился в его пространстве.       «Ты — мой Кит?»       «Что ты со мной сделаешь?»       Сломаешь? Изменишь до неузнаваемости? Чимину в этот миг кажется, что это уже произошло. Потому что он лежит с самым чудаковатым парнем в мире на одном диване, позволяя перекинуть через ноги руку, а голову устроить на бедре, пусть и давит в кость. Потому что показывает фильм, которого боится, обнажая гораздо больше неосознанно, вскрывает собственные страхи и пытается так задать вопросы, сил на которые не хватает, чтобы сложить в звуки.       Оказывается, он слишком глубоко уходит в раздумья, даже не замечает, как выключается от бездействия телевизор, не улавливает мига, когда уснувший Чонгук принимается сопеть на нём. Надо оттолкнуть. Спихнуть с себя. Пусть спит на диване, Чимин пойдёт в комнату, в свою кровать.       Надо.       Это нужно сделать.       Он ведь обыденно так бы и сделал.       Под лопатками посасывает странным ощущением, и Чимин возводит глаза к потолку. Ему вдруг становится страшно. От звонка отца, от неизвестности будущего, от возможных слишком резких перемен. Или те лишь кажутся ему резкими, а уже на самом деле вступили в силу. Пальцы немеют, когда Чимин поднимает руку и едва ощутимым движением поддевает фиолетовую прядку. Суховатая на ощупь, слегка завитая, она кажется такой же тёмной в неосвещённой общей комнате. Чимин лишь мгновение касается чужих волос и отнимает руку.       — Не будь Китом, придурок.       Ответом Чимину служит лишь тишина. В спальню он так и не уходит.

×××

      Чимин просыпается от звука закипающего чайника рядом. Его придавливает горячей тяжестью к дивану спину ломит от неудобного положения, а под веки словно насыпали песка. Но, что удивительно, уснул он довольно легко. Видимо, сказались несколько дней бессонницы до этого. Распахнув глаза, он замечает копошения сонного Рикки, тот стоит у чайника и ждёт, пока тот достигнет закипания, волосы младшего торчат к потолку неровными вихрами. Он оборачивается, стоит Чимину пошевелиться, и последний замечает, как Чонгук с наглым удовольствием дрыхнет, уместив голову на его животе. Сильная татуированная рука тяжело лежит рядом с его лицом, пальцы касаются подвздошной кости Чимина.       — Я думаю, мне не стоит спрашивать?       — Не спрашивай, — хрипло после сна отвечает Чимин.       Первым порывом в душе вспыхивает желание оправдаться. Они всего лишь смотрели вместе фильм среди ночи, один фильм в жизни Чимина, который вызывает ужас в груди, который до этого тот никому не показывал и никому не высказывал собственных впечатлений. Они просто уснули от усталости на диване. Вот только Чимин мог уйти. Ему нужно встать, это уже реально странно. Рикки отворачивается и принимается греметь чашками, доставая на долю соседей. Чимин понимает, что Чонгука надо будить. И он бы мог на самом деле просто спихнуть возмутительного наглеца с себя, однако что-то в грудной клетке, что-то до одури похожее на остатки сердца, становится плотным сдавливающим комком, оно давит на гортань, затрудняя дыхание.       Чимин возводит глаза к потолку.       Особенный. Особенное отношение. Это не так? Позволяет прикасаться, хотя обычно фырчит на каждого, кто попробует дотронуться несанкционированно, однако Чонгук постоянно нарушает его кодекс. Он ходит хвостом, задаёт неудобные провокационные вопросы. Он смотрит так, как смотрит дьявол в самую душу, намереваясь её отобрать.       Чимин же, как героиня чёртового фильма, всё это ему позволяет. Он всегда задавался вопросом: почему она так легко подчинилась, почему позволила Киту вывернуть себя наизнанку, наивно думая, что с ним подобное не пройдёт.       Ошибся, кажется.       Пальцы скользят на высохшие в беспорядке волосы с фиолетовыми пятнами окрашенных прядок, Чимин грубовато треплет Чонгука по голове, прищипывает кончик уха, глядя в потолок.       — Просыпайся, — хрипло просит, ощущая, как напрягается чужое тело перед пробуждением. — Вставай, я сейчас обоссусь.       Чонгук поднимает с его живота голову, чтобы Чимин на затёкших ногах смог проследовать в ванную. Грубо там трёт лицо, умываясь, смотрит на собственное отражение в зеркале, усеянном брызгами.       — Кто ты, чёрт тебя дери? — яростно вырывается вопрос против воли.       Кто человек, отражающийся в зеркале? Парень, позволяющий красить ему ногти и не стирающий лак, несмотря на то, что он уже облупился. Он, там, за посеребрённой поверхностью позволяет изменять себе цвет волос и укладывать голову на своё тело во время сна. Чимину вдруг кажется, что ублюдок в отражении ему ухмыляется.       Ты не спрячешься. Ты не скроешь своё нутро. Рано или поздно лимит лжи окажется исчерпанным, и ты сам это понимаешь. Твои цистерны переполнены, им нужен выход, эмоции больше прятать негде.       Влажная частично выкрашенная в фиолетовый цвет чёлка закрывает слегка глаза, Чимин глядит исподлобья и не узнаёт свой взгляд.       Когда выходит из ванной, думает, что наверняка выглядит менее потерянным, чем несколько минут назад. Помятые парни сидят за столом, каждый сёрбая свой кофе. Чонгук вскидывает мутные красноватые глаза на Чимина, который присаживается между ними и подбирает под себя ногу.       — Хочешь с нами на пробежку? — голос Чонгука спросонья всегда гораздо ниже, но до этого утра он не вызывал дрожи в районе поясницы.       Рикки тянется за конспектом, незаинтересованный в их диалоге. У него важная тема. Чимин думает, что стоит отказаться, буравит Чонгука взглядом, вспоминая. Ах да, он не отказывает Чонгуку. Даже если мозг отсылает импульсные команды, верещащие «Нет!», Чиминов язык без костей и приличий подло всё переворачивает в инверсии, и Чонгук получает своё «Да».       — Только переоденусь, — бросает он, отводя от мутных радужек взгляд.       Зачем? Когда-нибудь, Чимин всем всполошившимся нутром ощущает, он найдёт ответ. И не уверен, что тот придётся разуму по вкусу.

×××

      Сегодня нет подработки; Тэхёну бы поплестись в общежитие и отдохнуть, быть может, прийти к Чимину, чтобы порубиться в игрушку, но… становится почему-то невыносимо. Чимин теперь редко принадлежит лишь ему. Даже если они гуляют или проводят время наедине, так или иначе что-то постоянно напоминает о присутствии Чонгука: уведомления в чужом телефоне, шлейф запаха его парфюма, почему-то оседающий на одежде Чимина. Либо же его присутствие.       Чимин сам не осознаёт, насколько другое у него отношение к этому парню. Не видит. Не чувствует. Не понимает масштаба катастрофы для Тэхёна. Тот, прикусив нижнюю губу, проходит магазин, где подрабатывает. Видит уже знакомую вывеску тату-студии и чуть ускоряет шаг. Думает, что если хоть малость помедлит, то решимость иссякнет, в нём той всегда в дефиците.       Войти оказывается просто, а вот двинуться на звук голоса Юнги-хёна… Ноги Тэхёна словно бы приклеиваются к полу у входа в студию. И чего он сюда припёрся? Разве это важно на самом-то деле?.. Они виделись дважды, пусть Тэ обещал угостить старшего кофе в благодарность за ту ночь, когда он не выбросил набуханного его за пределы студии, Тэхёну вся эта ситуация кажется сюром.       Но не признать, что проблемы немного отступили, когда Тэ оказался здесь впервые, не может. Тэхён осторожно заглядывает в помещение, слыша тихое жужжание. Юнги сидит на низком стуле на колёсиках и о чём-то тихо говорит девушке, лежащей на кушетке рядом. Она, вытянув руку, позволяет исчерчивать рисунками своё предплечье. Тэ застывает, наблюдая, как манипуляциями Юнги кожа навечно усеивается чёрным рисунком.       Словно бы ощутив постороннее присутствие, Юнги поднимает голову. Каштановые волосы привычным образом убраны ободком, на этот раз ярко-малиновым, расслабленный томный взгляд скользит по вторженцу, вцепившемуся в карманы джинсов.       — Тэхён-а.       — Привет, Юнги-хён. Извини, я не вовремя.       Юнги осматривает его с особой пристальностью, а девушка на кушетке задирает повыше голову, чтобы с положения вверх-ногами разглядеть внезапного гостя.       — Мы уже заканчиваем. Ты на кофе? — улыбается лишь одним уголком рта Юнги, пока машинка, замершая и остановившая из-за Тэхёна создание рисунка, вибрирует и издаёт тихий гул.       — Ага, — нервно напрягает плечи Тэ, покачиваясь с пятки на носок.       — Подожди буквально минут пятнадцать в комнате отдыха, ладно? Можешь перекусить, только кофе без меня не пей.       Тэхён скомканно кивает и старается ретироваться поскорее. Зачем он сюда пришёл? Он мог остаться неблагодарной скотиной, забыть про Юнги и обещанную благодарность, но совесть не позволила. Хотя в Тэ нет желания заводить новых друзей, у него попросту не хватит на них сил и эмоций, которых и так в недостатке, он всё же здесь, в том помещении, где провёл ночь после роковой пьянки. Ему кажется, что в тот раз запустился какой-то неизбежный механизм, даже глючит ощущением фантомных пощёлкиваний шестерней.       Он нервно переминается на кожаном диване, пока в проёме не появляется Юнги. Тот, растирая по рукам антисептик, оглядывает напряжённого, будто пружину, Тэхёна.       — Ты хочешь попить кофе здесь или съездим возьмём? — Тэ тяжело сглатывает от вроде бы незамысловатого вопроса, отводит взгляд.       Ему всё ещё стыдно за тот раз.       — Можем взять кофе в кофейне. — Юнги кивает и убирает от лица волосы снова малиновым ободком поудобнее.       — Ты настроился на рассказ? — улыбается он, прося жестом Тэхёна выходить, чтобы он всё закрыл.       Тэ наблюдает за тем, как татуировщик щёлкает выключателями, проверяет, чтобы оборудование было отключено, а после они оба выходят на улицу, где жарит обеденное летнее солнце. Опустив ролету, Юнги оборачивается на Тэхёна и смотрит в упор, что безумно смущает и доводит до неловких судорог лёгких.       Но не происходит ничего из ряда вон: Юнги просто подходит к старенькой иномарке, чтобы клацнуть сигнализацией.       — Ненавижу ходить пешком, запрыгивай.       Тэхён послушно проскальзывает на пассажирское сиденье. Колонки автомобиля тихо разливаются старенькой «Ice baby», и Тэ удивлённо моргает. Юнги словно наблюдает за каждым, даже малейшим движением и проскользнувшей эмоцией.       — Можешь включить свою музыку, если хочешь, — произносит он, проворачивая ключ зажигания.       — Нет, — стискивает ладони между коленей Тэхён. — Мне нормально.       Юнги выезжает в молчании с парковки, словно задумывается о чём-то. Он тарабанит пальцами по рулю, прежде чем спросить:       — А ты всегда любишь делать всё ради всех, но лишь бы не для себя?       Тэхён уставляется в лобовое стекло замершим взглядом. Эта реплика внезапно бьёт по больному, по уязвимому, по тому, что Тэхёну не достаёт собственных точек зрения и уважения к себе. Перекатывать этот клубок в голове — одно, а слышать от другого человека…       — Вошло в привычку вместе с умирающей от рака матерью.       Юнги чуть бледнеет и прикусывает губу, следя за дорогой. Тэхён чувствует, как старший пытается осторожно подобрать слова.       — Прости, Юнги-хён. Это было грубо сказано, — перебивает он, не дав Юнги сказать задуманное.       — Не извиняйся. Это я не следил за словами. Моя вина, — тихо выдыхает Юнги, когда они останавливаются на светофоре. — Я хотел бы сказать, что мне жаль твою маму, но, думаю, ты уже до тошнотвория дошёл от подобных фраз.       Тэхён криво и виновато улыбается, почёсывая затылок.       — Давай… попьём просто кофе?       Ничего не ответив, Юнги продолжает управлять машиной, лишь изредка правой рукой переключая передачи. Когда они оказываются возле кофейни на выезде из города, он просит Тэхёна посидеть в машине, а сам убегает в сторону заведения. Тэ использует это время, чтобы немного нормализовать себя. Он постоянно ощущает, будто лежит на иглах — одно неверное движение и их острия проткнут тэхёнову спину, пронзят органы и пустят отравленную кровь. А, быть может, кровопускание — не такая уж и плохая идея. Раньше же им лечились.       Юнги возвращается с двумя стаканчиками с логотипом, которые тут же оставляет в специальных подстаканниках. Между ними нитками паутины дрожат невысказанные слова. Юнги постоянно бросает на Тэхёна взгляды. И тот не выдерживает — спрашивает торопливо:       — Куда мы едем?       — В лесу тебя закапывать собрался, — пожимает спокойно Юнги плечами, на что Тэхён выгибает бровь. — Есть у меня местечко, предрасполагающее к задушевным разговорам. Прямо как в мелодрамах всяких. Любишь мелодрамы? — косится он на Тэ.       — Не очень, — пожимает тот плечом. — Я больше по ромкомам и комедиям.       Юнги усмехается, и его глаза превращаются в щёлочки.       — А я обожаю мелодрамы. Бывает, куплю пачку салфеток и сижу слезоточу, пока никто не видит. Тяжело, когда люди стереотипно думают из-за внешности, а ты вдруг не подходишь под их ожидания, да?       Тэхён обомлевает, снова уставляясь в лобовое стекло.       — У тебя никогда такого не было, Тэхён-а?       Тэ поджимает губы. Юнги приятный собеседник, но замкнутость и ежистость Тэхёна сами по себе мешают более откровенной беседе.       — Люди часто думают, что я сильный.       — Но ты считаешь иначе? — дорога уходит в просёлочную, и иномарку потряхивает на кочках, когда они покидают пределы города.       — Я слабый. Не нужно даже считать никак, — мрачно отворачивается он. — Они думают, будто я сильный, ведь продолжаю жить несмотря на то, что мама умирает. И она умрёт. Я это знаю. Не знаю только, ради чего притворяюсь, что справляюсь.       — Из-за ярлыков. Из-за любви к матери, — пожимает Юнги плечами, когда их встряхивает на очередной кочке. Голая земля обработанного, но ещё не взошедшего поля привлекает тэхёново внимание. — Мы всю жизнь в чём-то да притворяемся.       — А ты притворяешься? — не оборачиваясь, спрашивает Тэ.       — Конечно, я же тоже человек, — криво усмехается тот. — Притворяюсь, что мне всё равно на мнение людей, притворяюсь, что не устал. Притворяюсь, что согласен с мнением родителей о моей будущей женитьбе, которую они так ждут. Мы все притворщики. Главное, — Юнги почему-то вздыхает, — не лгать самому себе.       — Ложь для тебя не что-то плохое? — всё же поглядывает на него Тэхён.       — Ложь есть часть человека. Она бывает во спасение, в убережение чужих чувств. За ложью обязательно что-то стоит.       — Мой... друг, — вдруг, не ожидая от себя самого, шепчет почти, однако Тэ кажется, что Юнги его до предела внимательно слушает. — Тоже лжёт. Но в первую очередь самому себе. Об ориентации.       — Вы спали? — без стеснения спрашивает старший.       — И да, и нет, — холодно бросает Тэхён.       — Для тебя это было важным. Значит, для тебя — вы спали.       Тэхён поджимает губы. Он не уверен в том, что готов говорить о Чимине. Его открытая рана и слабость, а кому захочется подобное перед кем-то вскрывать?..       Юнги не давит, лишь останавливает машину и дёргает ручник, когда они поднимаются на невысокий пригорок рядом с полем. Чёрная земля примагничивает взгляд Тэ и вынуждает его расфокусироваться.       — Пошли, Тэхён-а.       Тэ послушно выходит из авто и хлопает дверцей. Он никак не ожидает, что Юнги просто заберётся на капот и стянет ободок, позволяя каштановым пушистым волосам осыпаться на лицо и лоб. Подставив нос солнцу, он жмурится и хлопает по металлу капота рядом с собой. Пока Тэхён в нерешительности старается ничего не повредить в машине, забираясь на неё, Юнги прикуривает сигарету и блаженно морщится.       — Расскажи мне о себе. Но только о себе, Тэхён-а. Не о маме, не о друге. О чём-то, что принадлежит тебе.       Тэ поджимает губы, устроив спину на разогревшемся стекле машины за собой. Отпивает немного кофе, глядя в чёрную тусклую землю поля. Скоро на нём что-то обязательно вырастет. Здесь пахнет как-то… не неприятно, но совершенно иначе, нежели в парке, допустим. Свободой?       — Когда мне было пятнадцать, я хоронил своего кота. — Юнги не шевелится, прислушивается к каждому звуку. — И я впервые тогда, наверное, спрятал свои эмоции от всех. От отца, который в тот момент ещё жил с нами, от мамы, даже от Чимина. — Тэхён вздрагивает, понимая, что впервые назвал друга при Юнги по имени. Тот же просто втягивает в горло дым, смотря на Тэ, отчего жжёт скулу.       — И в какой-то миг я понял, что мои эмоции ни для кого не играют роли. Даже для моей семьи, как бы они ни любили меня, — Тэ ощущает, как плотный узел стягивается в груди, делает больно. — Мама пожалела меня. Она даже всплакнула пару раз, потому что мы очень любили этого кота. Чимин поддержал меня, но…       Тэхён вдруг протягивает руку — дрожащую — к сигарете Юнги, и тот, не противясь, отдаёт дымящуюся палочку. Тэ затягивается, но тут же кашляет, всё ещё не понимая, какое извращённое удовольствие находят в этом курильщики.       — Моя боль была со мной. Каждый день. Я носил её в рюкзаке, на плечах, в волосах. Она никуда не ушла. Но все продолжили жить. Как будто ничего не случилось, и я тоже должен был. Но я слишком любил этого кота, чтобы так просто отпустить.       Юнги молчаливо и тихо отпивает кофе, дав Тэхёну возможность выговориться.       — И по тому же принципу я стал «хорошим парнем». Я добрый, ну, считаю себя добрым, правда, — нервно стучит пальцами по стаканчику Тэхён. — Но… я устал быть хорошим парнем. Поддержкой. Для команды, для лучшего друга с его заморочками. Для мамы. И мне стыдно это говорить, ты не представляешь насколько, хён, — голос Тэхёна вздрагивает. — Потому что когда кто-то из дальних родственников спрашивает о здоровье мамы, они зовут меня хорошим сыном. И мне стыдно признавать, что я устал. Что маме ещё хуже. Стыдно признавать, что я не выдерживаю. Когда Чимин снова делает мне больно, я чувствую, как рвётся моя выдержка. И стоит ему прийти попросить прощения, я прощаю. Потому что я хороший друг, я был его единственным лучшим другом… до недавнего времени, — брови сходятся у переносицы, Тэхён чувствует, что надо остановиться, но его вдруг прорывает, как прорывает плотину полноводной рекой. — Я ревную. Ко всем. Особенно к нему. И по-прежнему остаюсь хорошим другом, который подставит плечо, который поймёт, даже если трудно и больно.       — Тэхён-а. — Тэ оборачивается, не замечая, что дрожит, пока зуб не стучит о зуб. Юнги смотрит несчитываемо.       — Ты заслуживаешь любить себя. Хватит жертвовать.       — Не могу, — отрицательно мотает головой Тэ, впиваясь пальцами в картон и почти сминая несчастный стаканчик. — Я не могу просто резко это сделать. Перестать быть тем, кем прикидываюсь настолько долго.       Юнги лезет в карман и выуживает телесного цвета пластырь. Смятый немного, он выглядит странно. Тэхён не любит телесный цвет.       — Дай-ка руку.       Тэ неуверенно протягивает кисть, а пальцы всё ещё дрожат от наплыва эмоций. Юнги распечатывает пластырь и с увлечением наклеивает на тыльную сторону ладони. Тэ непонимающе оглядывает Юнги и хочет было засмеяться этой глупости, однако татуировщик вдруг резко срывает пластырь.       Смотрит пристально, вынуждает покрываться холодом буквально изнутри. И вибрация сковывает горло острыми когтями, Тэхён не сразу понимает, что происходит.       А после осознаёт и чувствует каждую вскрытую движением малознакомого хёна рану. Каждый кровоточащий порез, некрасиво перед ним обнажившийся. И его прорывает по правде.       Сбивчиво, постоянно перескакивая с темы на тему, он говорит без остановки, задыхаясь, то поясняясь лишь ругательствами, то удерживая себя от слёз, пусть голос и кажется осипшим от сведённого судорогой горла. Рассказывает об ушедшем отце, о любви к Чимину, о маме, о подработках, даже о людях, которые жутко его бесят. Он ругается, то переходя на шёпот, то вскрикивая, он вытирает смущённо слёзы, но остановиться не может, а Юнги… просто слушает и наблюдает за ним, не произнося ни звука, но всё ещё держа пластырь зажатым между пальцев.

×××

      Тэхён лишь скептично и мрачно взглянул на него, а после на Чонгука, замечая окрашенные волосы. Чимин пожал плечами, как было при подобном взгляде на накрашенные ногти. А после друг благополучно ускакал в неизвестном направлении, когда пары окончились.       Чонгук же решил затеять уборку, выбешивая Чимина, надеявшегося на её отсутствие, так что теперь скребёт шваброй по полу общей комнаты, пока Чонгук стряхивает по углам несуществующую паутину. Чёртов фанатик.       — Эй! Прекрати трясти на меня пыль, — ворчит Чимин, на что сосед лишь сильнее встряхивает веник над чиминовой головой. Тот смотрит из-под частично фиолетовой чёлки зло, с угрозой, а после заезжает мокрой грязной шваброй прямо ему под коленями.       — Блядь! — вырывается у Чонгука, тут же соскочившего со стула, на котором стоял ранее.       Между ними завязывается борьба, сопровождающаяся матерными выражениями от Чонгука и злобным смехом Чимина. Грязная вода из ведра едва ли не проливается, от швабры повсюду летят брызги, обнуляя уже проделанный уборочный труд, капли летят и на них самих, вымачивая одежду и пачкая лицо. Чимин выругивается, а Чонгук силится отобрать у него швабру, пыхтя, пока они каракатицами пятятся по общей комнате блока.       Сегодня Рикки допоздна в универе, зато в следующий раз обещал убраться под чутким руководством Чонгука сам; удачи ему в этом с помешанным на уборке соседом, Чонгук с него не слезет. А пока оба парня дурашливо борются за швабру, не неся особых целей. Хотя Чимин не против ещё раз лупануть по Чонгуку грязной тряпкой. И его забавляет это безобразие, даже полные губы растягиваются в злой улыбке, обнажив зубы, Чонгук же тяжело дышит, явно недовольный, что ему заехали мокрой тряпкой, да и не в его характере отступать и сдаваться.       Чимин хохочет, когда Чонгук тычет ему согнутыми пальцами больно в живот, дыхание учащается, и он не замечает, как близко они стоят — сталкиваясь лбами в борьбе за проклятую швабру.       И тут становится не весело. Совсем не забавно. Потому что неожиданно для Чимина Чонгук обхватывает его мокрой ладонью за шею и притягивает ближе. Обезоруживает шоком, пронзает слабостью в ногах от резкости движения. Штормит, вызывая в ушах белый шум, потому что Чонгук без предупреждения, резко, нагло и с горячим выдохом вдруг прикасается к его губам своими. Лишь вжимается в них, холодя рот касанием пирсинга в нижней. Чимин столбенеет мгновенно, ощущая губы Чонгука и то, как тот слегка давит на его собственные, упрямо глядя в глаза.       Первая мысль: ударить его. Ударить так сильно, чтобы отшатнулся, разбить ему губу снова, отшвырнуть от себя.       После первой мысли туманно искажаются под влиянием разыгравшегося тела и адреналина. Чонгук давит на губы Чимина, обхватывает их, плотно стиснутые, дрожащим касанием и вжимается в крыло чиминова носа своим. Швабра падает им на ноги, больно приземляясь на босые пальцы, и Чонгук обхватывает его за затылок второй рукой. Чимин почти слышит, как колотится чонгуково сердце, от того, насколько они близко стоят.       Он молит себя оттолкнуть Чонгука, не понимая, почему этого ещё не произошло. Но вместо напряжения в ладонях, расслабляются на мгновение губы. Дыхание проскальзывает по чужому лицу, когда едва-едва Пак размыкает рот, позволяя себя поцеловать. Ноги и спина кажутся ватными, сердце скукоживается внутри, а разум истошно вопит. Под ногами копится грязная вода со швабры, а Чимин застыл, позволяя Чонгуку себя целовать.       В голове — сплошные помехи сломанного TV, рот горит огнём, мозг вопит, чтобы это остановили. Сознание возвращается ровно в то мгновение, когда лишь на секунду чиминово тело не подчиняется ему совсем, когда отвечает на проклятый поцелуй, отчего тело ниже пояса немеет до колик, а ноги почти подгибаются.       Чимин целовался с девушкой. С Тэхёном ещё в школе. Но… то, что вдруг с ним делает Чонгук остаётся каким-то нераскрытым делом внутри, необъяснимым явлением. Вибрацией грядущего конца света, обжигающим вихрем. Яростью. Сумасшествием. Голодом. Жадностью.       Ладони он выставляет вперёд резко, отталкивает Чонгука. Рот горит. Язык онемел, руки трясутся, а карие глаза широко распахнуты. Дыхание срывается то ли от соприкосновения губ, то ли от возрастающей злости, Чимин напряжён до предела, он круглыми яростными глазами уставляется на соседа, проскальзывающего по своим губам быстрым кончиком языка.       — Какого хуя сейчас было, Чонгук? — он даже говорить в полную мощь голоса не может от ошарашенности.       Ответа не получает.       — Я тебя спрашиваю.       — А на что было похоже? — раздаётся спокойно, словно это не Чонгук минуту назад часто-часто дышал, касаясь его губ.       Чимина начинает не на шутку трясти. Глаза он открывает ещё шире, молясь о том, чтобы тахикардия закончилась, а сердце не пыталось самоуничтожиться.       — Не делай так больше никогда, блядь. Никогда, слышал меня? Иначе…       — Что? Ударишь меня? Мы это проходили, — мёртвые глаза буквально из Чимина выжигают всё живое. — Забей, — вдруг бросает Чонгук, нагибаясь за шваброй.       Чимина трясёт всё сильнее. У него в голове — противный то ли звон, то ли писк, руки и ноги дрожат, дышать нет мочи. Он стискивает челюсти так, что те скоро начнут крошиться, и заставляет себя шагать. Нервно трёт тыльной стороной ладони испачканные чужим касанием губы судорожно вздыхает. То ли вот-вот Чимина разорвёт от ярости, то ли желудок сейчас вывернет наизнанку, так что он бросается к ванной, пнув бедное поломойное ведро.       Лишь бы скрыться с чужих глаз. Лишь бы стереть это из памяти. Мало ему было того раза в душе? Мало?! Чонгук подбросил новых трудностей, сам наверняка того не осознавая. Падая на закрытый унитаз, Чимин уставляется не мигая в пол, он впивается ногтями в собственные губы, словно так сможет содрать чужое прикосновение. И сводит чёртовы колени вместе, а бёдра напряжённо дрожат вплоть до накатывающей судороги. Дышит через раз с высоким свистом, с ужасом понимая…       У него стоит.       От прикосновения к губам Чонгука у него встал.       Глаза пересыхают, а Чимин сползает на плитку и сжимает между коленей голову в жалких попытках успокоиться.       Он нормальный. Он не ёбаный педик. Это всё неправда.       «Правда», — шепчет гадость внутри, та самая, что с утра смотрела на него из зеркала. Другой Чимин. Тот, который и позволяет Чонгуку прикасаться, красить ему ногти и спать на нём, как на подушке. Гадость, которую он так старательно прячет с четырнадцати лет глубоко погребённой под пылью и сажей.       Позвонки почти до треска натягивают кожу на спине, пока Чимин пытается успокоиться.       — Эй, — стучат в запертую ванную. Голос Чонгука кажется… взволнованным? И слегка приглушённым. — Прости. Слышишь, это было слишком.       Он же лишь вздёргивает бешеный взгляд на дверь, наконец осознавая.       Чонгук — его грёбанный Кит. И посредине груди разверзается трещина, которую Чимин уже может потрогать пальцами, болезненно сморщившись.       Чонгук сломает Чимина, как чёртову героиню ненавистного фильма, если не уже.       Потому что чужой поцелуй горит на губах, в шортах — зародившийся проклятущий стояк, а в голове, будто мантра:       Я не такой. Я не такой. Я не такой. Янетакой.       Не такой, каким они меня сделали.