MVP

      Он с грохотом бросает рюкзак прямо на пол в общей комнате, когда возвращается с пар. На занятиях его мозг едва ли был способен впитывать информацию, так что все сегодняшние лекции пролетели мимо чиминовых ушей. На диване он замечает Чонгука, сидящего с книгой в руках — взгляд его отрывается от страниц и мутной пеленой плотно обволакивает сознание. Отчасти Чимин уже привык, отчасти даже рад этому рыбьему взгляду — хоть что-то в этой паршивой жизни остаётся стабильным.       — Ты не заходил с утра. — Чонгук не сдвигается с места, глядя на него, словно слепленный из пластилина, он продолжает сидеть. Чимин мельком примечает залёгшие под карими глазами тени.       — А ты нихрена нормально не спишь.       — Ты знаешь причину.       Пропустив его слова мимо ушей, Чимин движется в сторону кухонного уголка, чтобы щёлкнуть кнопкой электрического чайника.       — Я не успел. Опоздал на ранний поезд и приехал только ко второй паре, потому решил не испытывать судьбу и пойти сразу в универ, — всё же объясняет он Чонгуку, глядя в сторону дверей спальни.       Желваки на скулах непроизвольно начинают ходить ходуном, когда тишина снова даёт плоды для размножения неприятных мыслей, а Чонгук только подливает масла в огонь, произнося вопрос:       — Как Тэхён?       Чимин переводит тёмный, почти разъярённый взгляд на него, осматривающего пространство и Чимина всё так же бесстрастно.       — Я не знаю.       Бровь, украшенная пирсингом, вздымается вверх, изгибаясь в удивлении.       — Довольно странно.       — Что странного в том, что я не в курсе, где находится здоровый лоб со своей личной жизнью? — рявкает Чимин, нервно впиваясь ладонями в столешницу, на которую опёрся. Чонгук продолжает смотреть ещё несколько секунд, просто, кажется, сканируя Чимина прежде чем, отложив книгу, встать.       Чимин нервозно одёргивает майку на плечах, мышцы на его предплечьях на грани судороги напрягаются и пульсируют. Заметив розовую канцелярскую резинку на запястье, о существовании которой успел в последние дни позабыть из-за перегруза эмоциями, Чимин остервенело принимается её дёргать. Кожа под резинкой краснеет и начинает припухать, потому что Чимин оттягивает её всё сильнее.       Силуэт Чонгука объявляется перед ним вполне ожидаемо, тёплые пальцы обхватывают многострадальное запястье, и удар резинкой приходится как раз по ним, вынуждая Чимина с досадой поджать губы. Он ловит себя на внезапной мысли, что не хотел из-за своих срывов доставлять Чонгуку боль. Так странно… раньше его это мало волновало.       Но его так сильно сейчас захлёстывает, что кажется, будто кости напрочь обнажены и оголены, как провода из меди, все нервные окончания. Одно неверное движение — и Чимин рванёт.       — Вы поссорились?       — Нет.       — Что тогда случилось?       — Не допытывайся, Чонгук, — грубо, отрывисто, не понимая, как ещё отогнать эту назойливую муху, которая впилась под кожу и не отпускает. Которая причиняет боль и непонимание самого себя, заставляет подчиняться, думать и страдать. Чимину больно от собственных мыслей и желаний, а сейчас Чонгук для него — банка керосина рядом с огнём.       Он вновь натягивает резинку и отпускает, больно шлёпая Чонгука по пальцам, но тот даже не морщится лишь продолжает пялиться чуть склонив голову, отчего чёрно-фиолетовые прядки, слегка вымывшиеся и блёклые, свешиваются ниже. Чимин упрямо взгляд его не встречает ни обороной, ни холодом. Ему отчего-то чудится, что попробуй он взглянуть в чонгуковы глаза, и его тут же, в мгновение ока препарируют, исследуя всё то, что творится внутри.       Чонгук не отстраняется, не убирает руку с его запястья, чем ещё больше подпитывает плотоядный огонь раздражения. Чимин отталкивает его пальцы от себя, но не слишком хлёстко, а тот остаётся стоять слишком близко. Чайник позади них шипит, почти вскипев, и этот звук Чимину слишком сильно напоминает собственные внутренности — ещё немного и он вскипит.       Не просто взорвётся эмоциями, а выкипит, как выкипает жидкость из перегревшегося двигателя. И последняя капля испарившегося обвенчает его кончину, высунувшую морду с истошным последним вздохом.       Пак Чимин на грани, и если Чонгук не отойдёт сию секунду, то ему достанется разрушительная волна всего того раскалённого дерьма, что постоянно булькает внутри него на опасной границе с концом света.       — Пойдём потренируемся.       — Не хочу.       — Странно. — Приподнимает Чонгук один уголок губ, его мутный взгляд очерчивает ставшие слишком жёсткими и острыми черты лица Чимина. — Ты прежде никогда не отказывался.       — Я устал, — доносится ответ сквозь зубы.       Почему так трудно понять, что Чимин явно не в настроении для обычных чонгуковских игрищ с сознанием? Его полотно разума после похорон и чёртовых слов Тэхёна буквально решето, там не ткань сознания, там одна сплошная дыра.       Точь-в-точь как зияет в груди Чимина. Это она высасывает из него всё хорошее и светлое, это она веет холодной пустотой и делает его таким. Эта дыра с Чимином очень давно, она жадная, она сжирает хорошие эмоции и воспоминания, апеллирует гневом и поджигает мосты, связи и терпимость к окружающим.       Ладонь Чонгука неожиданным касанием ложится на заднюю сторону шеи Чимина. И если в прошлый раз это принесло облегчение и расслабление, то в этот раз — лишь раздражение. Дыра, пожирая края его внутренностей, разрастается из-за вспыхнувшей агрессии. Играя желваками, Чимин смеживает веки и правда старается сдержаться, но он уже на исходе, чёртов Чимин закончился, осталась лишь она — дырка в груди, а у этой твари ни любви, ни жалости, ни сожалений или сострадания.       — Убери руку.       — С тобой явно не всё в порядке.       — Я не собираюсь с тобой секретничать и изливать тебе душу, Чонгук. — Резко распахивает глаза Чимин, уставляясь в туманные бездны напротив.       У него всплывает мысль: а что будет, если всё-таки он в глазах Чонгука потонет? Если рухнет в эту наполненную туманом темноту, потеряется там? Они не похожи на дыру в его груди, они кажутся чем-то, что сродни космосу — там темно, тихо, не существует абсолютно ничего. Хороший, непроницаемый вакуум, абсолютно чёрный цвет, поглощающий свет, как та самая краска, о которой рассказывали как-то по телевизору. Самая чёрная на свете. И если глаза Чонгука — абсолютный вакуум, то дыра Чимина — преисподняя, которая сжирает его изнутри и не позволяет быть другим.       Тем, у кого нет демонов и скелетов в шкафу, тем, кто не изливает злость и стресс на всех находящихся рядом. Тем, кто радуется этой чёртовой жизни, у кого есть цель, есть что-то дорогое и ценное, а не то, что из себя в этот миг представляет Чимин.       А он является в этот мир тёмной дырой. Голодной, жадной, уничтожающей.       Чонгук, как в принципе и всегда, не слушает его, всё делает так, как ему самому хочется. Склоняет чуть вбок голову и руку не убирает с упрямостью, которой позавидуют все ослы мира. Этим он Чимина бесит, этим же восхищает (в чём тот никогда, ни за какие деньги не признается, иначе этот засранец задерёт нос). Чонгук подушечками пальцев надавливает на чрезмерно напряжённую шею и смотрит прямо в глаза.       Когда-то давно, когда Чимин смотрел фильм, он услышал, что аутисты ненавидят зрительные контакты. Чонгук и здесь особенный — он смотрит не отрываясь, почти не моргая, словно его взгляд — рентген, и Чонгук о Чимине всё прочитал уже давно, наверное, всё-всё ещё в тот раз, когда их взгляды впервые встретились в прачечной.       — Я не прошу тебя устраивать релакс лучших подружек и плакать под ведро мороженного, — доносится до слуха Чимина сквозь отчаянный писк его перегруженного мозга низкий голос. Чимин смеживает ненадолго веки.       — Переживаешь за меня? — цедит он.       Чимин надеется, что Чонгук наконец увидит — он не тот человек, за которого ему стоит цепляться. Он не сдерживается в злости, он не открытый, как чёртов чернильно-чёрный ящик Пандоры — без замка, без скважины, без единой щели, способной помочь отворить это адово изобретения. Чимин — не тот человек, который будет сдерживаться, не тот, кто душу нараспашку перед ним раскроет, чтобы мог препарировать, изучать доставлять знания в свой особенный мозг, лишь бы Чимина на клеточки, на мелкие элементы.       Чимин бы, наверное, таким хотел быть, да не может. Собственную суть не поменять.       От этой фразы, возникшей в разуме, Чимин невольно и горько усмехается.       Какой же он чёртов лжец, какой блядский трус. Какой он… блядь.       У него внутри — чёрная дыра размером с мелкую галактику, она сжирает внутренние силы и мысли. А Чимину есть о чём подумать, на самом-то деле.       — Чонгук, не лезь мне в душу.       Чонгук усмехается, всё ещё надавливает массирующими движениями на заднюю сторону шеи.       — Не знал, что у тебя душа в шейных позвонках.       — Сперва убедись, что она вообще у меня есть, — проговаривает чётко донельзя каждое слово, глядя на Чонгука и видя, что зрачок его неестественно расширен, будто накурился.       Только от одной мысли о наркоте его едва тут же не выворачивает. Чимин почти не пьёт и ни за что, никогда, даже если приставят дуло пистолета к голове, не попробует эту дрянь. Он знает, что это творит с людьми.       Пробуждает внутренних демонов, позволяет вселиться новым, делает из людей истинных животных, которые хуже зверей из леса. Тихо вздохнув, Чимин пытается отмахнуться от чонгуковой руки, но этот настырный засранец ловит его запястье цепкими пальцами, будто клещами стискивает. Прикасается кончиком носа нервным движением к внутренней стороне, прежде чем мимолётно прижать к щеке костяшками. Лицо у Чонгука слишком горячее. Или это у Чимина чрезмерно холодные ладони?       Чимин вырывается резко, выпутывается из хватки, потому что слабое сердце бьётся слишком больно в груди.       — Когда ты собираешься перестать убегать?       — Я ни от чего не бегу, — цедит, обернувшись на него через плечо, Чимин.       — Бежишь.       — Не. Лезь. Мне. В. Голову! — рявкает так, что, кажется, в паре соседствующих блоков могут расслышать.       — Не хочу. Я буду лезть тебе в голову, пока вижу, что ты в этом нуждаешься.       — Я не просил, я не нуждаюсь, — задыхается Чимин, полностью разворачиваясь. — Я не просил тебя вторгаться в меня и переворачивать всё с ног на голову, ясно? Я не хочу этого!       Чонгук резко делает несколько шагов к нему, пока не замирает на настолько близком расстоянии, что их кончики носов соприкасаются.       — А теперь повтори это ещё раз, — тихо, совершенно спокойно произносит, что ввергает Чимина в ещё больший ужас, чем если бы Чонгук кричал или говорил со злостью. Но нет, Чимин никогда не видел, чтобы тот по-настоящему злился. — Скажи мне ещё раз, прямо глядя в глаза, что не хочешь, чтобы я был в твоей жизни.       Чимин скажет. Всенепременно скажет. О том, что Чонгук сводит его с ума и вообще кажется больным плодом воображения, что он бесит своими выходками, что не имеет права быть так близко, прикасаться, пытаться просочиться внутрь солёной водой, от которой обязательно будет больно и начнёт щипать раны.       Чимин скажет, что ненавидит. Что ему противно вспоминать о первом поцелуе между ними, о втором, обо всех минутах и часах, которые они провели вместе.       Что Чимину нахрен не всралось то, что чонгукову душу наполняет. Ни его секреты. Ни его травмы. Ни его чёрная дыра, а Чимин уверен — та есть у каждого. Её отражение в зрачках.       Чимин… обязательно скажет.       — Давай. Ну? — Приподнимает брови Чонгук, скрещивая на груди руки. Чимин оскаливается, изгибает губы, готовый расцепить зубы и прокричать, но…       В горле всё стоит каменным комом, ни звука через преграду не прорывается.       Потому что Чимину нравится, как Чонгук медленно, будто раковая опухоль, сводит его с ума.       Потому что Чимин привык к его прикосновениям и, кажется, не считает их противными.       Потому что Чимин не ненавидит. Чимину не противно. Чимин нуждается.       Чимину всё это всралось. Весь Чонгук целиком.       И от этого становится лишь страшнее, потому что Чимин знает, что Чонгук ему нужен, но признаться не сможет никогда.       Это противоестественно — вспоминать о том, как их губы уже дважды соприкасались, как кончики языка дотрагивались друг до друга. Он должен стереть бы эти воспоминания, сжечь до праха и похоронить у дороги.       Потому что ненормально — так впускать его в жизнь. Так глубоко, гораздо глубже, чем друзей и семью. Его единственного.       Чимину страшно. Страшно от того, какой чёртовой властью этот придурок обладает в его отношении. Чимину страшно, что поводок он никогда не выдернет из сильных пальцев.       Всё же с тяжестью сглотнув ком и вместе с ним слова, Чимин первым отводит взгляд. В этой партии Чимин — безнадёжно продувший.       — Не уходи, — доносится до его ушей, как только разворачивается, чтобы уйти в спальню. — Ты всегда уходишь, если тебе больно или страшно, но не уходи сейчас.       Чимин оборачивается, оглядывает с прищуром, а ресницы дрожат. Чонгук смотрит всё так же туманно, загадочно, словно в бездну. Не моргает, либо делает это очень быстро, а Чимину нечем дышать.       — Не уходи, — продолжает давить Чонгук, не прикасается, лишь стоит в шаге, ломает ему кости без физического воздействия.       И раньше Чимин бы психанул, пнул бы его, толкнул, сказал бы что-то едкое или просто бы проигнорировал, но сейчас…       Сейчас Чимин с показательными психами топает к дивану, скидывает подушки прочь и укладывается спиной к комнате, обхватив себя за рёбра.       Но не уходит.       Чонгук присаживается рядом спустя несколько секунд, забирается с ногами на диван и хватает книжку. Его тёплая спина с проступающими острыми позвонками прижимается к чиминовым бёдрам, но тот зажмуривается, стараясь уснуть. Быть может, во сне не будет так гадко.       И всё ещё не уходит.       Он издаёт лишь тихий, ему самому показавшийся измученным вздох.       Чимин изменился. Как изменяется окрас чистой воды, если в неё добавить йод, так изменился и Чимин, когда в него капнули чем-то новым, чем-то, что не вытравить.

×××

      Он разминает ноги, глядя в сторону входных дверей общежития, глядит, пока оттуда не показываются двое: Чимин, сонно потирая припухшее лицо, и Сан У, неловко поглядывая на первого. Чонгуку хочется усмехнуться самому себе, потому что мысли мгновенно превращаются в переваренные макароны — мягкие, расплывчатые, слипающиеся друг с другом.       Чимин безмолвно согласился на эдакие утренние тренировки, а Чонгук лишь рад подобному. Сан У начинает быть менее забитым и скованным, и Чонгуку нравится за ним наблюдать. Потому что люди открываются лишь с помощью других людей, по-иному невозможно. Знает, что команда хреновая, игра у них слабая, а колорит сомнительный. Чонгук тем не менее знает — чувствует всей подкоркой, — насколько волейбол для них по-настоящему важен.       Но тут с выражением любви и привязанности к виду спорта у волейболистов проблемы ровно такие же, как у Чимина с правдой — они не приучены к ней. Не приручены честностью, им словно на законодательном уровне запрещено выражать любовь к спорту. Потому что спорт уйдёт, а от любви так просто не избавишься. Чонгуку порой лишь хочется показать — в этом нет ничего зазорного.       — Выспался? — тихо спрашивает он у Сан У, потирающего шею от неловкости ладонью.       — Мгм, — мычит младший, косясь на Чимина.       — Ты боишься его что ли? — Усмехается Чонгук.       В принципе, если бы ответ оказался положительным, он бы ничуть не удивился. Ему, бесспорно, Чимин кажется завлекающим, как бездна посреди моря, таким, в которого страшно, но до одури хочется прыгнуть. Со всего размаху, с разбегу, даже зная, что можно переломать кости и свернуть себе шею, если траектория полёта окажется неверной. А другим…       Другие зачастую смотрят поверхностно. Ну, агрессивный молодой и пылкий. Ну, нелюдимый, привязанный к стабильности. Тот, с кем лучше не водиться, потому что мало ли что. А Чонгуку нравится. Нравится испытывать себя на прочность, да и Чимина заодно.       Испытывать натяжение нервов и каната, которым он без спроса их обоих связал. Он понимает, почему Сан У опасается Чимина.       Потому что чёрные дыры своей опасной притягательностью созданы не для всех.       — Нет, — мямлит Сан У, взгляд его мечется, словно он пытается сокрыть эту правду.       Тёмный взгляд Чимина на грани осуждения скользит по младшему. А Чонгук лишь ухмыляется, склонив голову и оглядывая их обоих исподлобья.       — Вот, до чего доводит вечная хмурость, bae. — Толкает он Чимина плечом. Тот только выразительно с раздражением цокает языком.       — Мы бегать пришли или языками чесать?       Чонгук хмыкает, засовывает кисти в карманы просторных серых спортивок и пожимает плечами, при этом взгляда от Чимина не отрывает.       То время, что Чимин отсутствовал, оказалось тем ещё испытанием. Гиперфиксация Чонгука давала о себе знать повышенной тревожностью, чувством, что он один в стеклянной банке или сувенирном шаре с искусственным снегом, идеальный мир пустой чистоты, струящейся в чонгуковых мыслях и отравляющих его. И мысли вытравливались поочерёдно, доводя до исступления. На самом деле Чонгук уже исходит нетерпением привести в действие свою сумасбродную задумку и лишь силой воли удаётся удержать себя от этого.       Просто сейчас не время, просто сейчас Чимин слишком взвинчен и перенапряжён. Возможно, какая бы горечь ни копилась на языке от подобной мысли, когда вернётся Тэхён, ему станет полегче. Чонгук о Тэхёне думать хочет в последнюю очередь, особенно, когда Чимин здесь, с ним, сколько бы до этого ни сопротивлялся. Сколько бы упрямо не пытался отдалиться, снова со скоростью света приближаясь обратно. Чонгуку приходится признать, что Тэхён — часть чиминовой жизни, Чимин к нему привязан, его настроение зависит от состояния Тэхёна.       — Ну что ты замер? — Вздёргивает Чимин бровь, обернувшись на замешкавшегося Чонгука. Тот, нервно щёлкнув пальцами, пытается привести себя в норму.       Оттягивает на запястье розовую резинку, а та хлещет по смуглой коже, оставляя горячий зуд в месте соприкосновения. Чимин напрягается, брови его сходятся на переносице, и несколько шагов, разделяющих их, сокращаются до сантиметров в секунду.       — В чём дело? — понизив голос, спрашивает Чимин.       Чонгук на него уставляется. На вздёрнутый нос, на полные губы, которые можно разглядеть получше с такого расстояния, на длинные ресницы, полуприкрывшие карие глаза. Чимин словно беспокоится, но выражать это беспокойство не хочет. Хотя бы частично пытается сокрыть за вуалью очередной придуманной лжи, что его это не интересует.       Не интересует состояние Чонгука.       Но Чимин запомнил, что щелчки пальцами — не есть норма. Мелочь, которая бы выскользнула из разума тех, кому действительно всё равно.       — Всё хорошо. — Моргает спокойно Чонгук, опуская руку с резинкой.       Он бы, правда, хотел открыто, как и всегда, сказать: «Мне многое не нравится. Я многое хочу от тебя узнать и услышать, я хочу, чтобы ты малость приоткрыл свои стальные засовы, ослабил поводок на своей шее. Как ни странно при всём том, что я многое в тебе вижу в кристальной ясности, равнозначно и до безумия хочу слышать твои мысли. Твоими словами, твоим голосом пусть они окажутся расчерчены для меня в понятном рисунке».       Но Чонгук не скажет. Пока что.       Чимин скептично приподнимает бровь, продолжая буравить его взглядом.       — Всё в порядке, bae, — ещё более уверенно проговаривает Чонгук, глядя ему в центр зрачков. Он касается плоского живота Чимина костяшками пальцев, проводит косую линию и отстраняет ладонь.       Потому что Чимин не выдерживает долгих касаний.       Но в этот раз будто всё иначе: Чимин не отходит сразу, не возникает по поводу прозвища, буравит и буравит его глазами, будто Чонгук способен рассыпаться на части в мгновение ока. И губы того растягиваются непроизвольно, уголки рта дрожат, а в разуме вспыхивают сверхновые звёзды.       Дурацкое, но абсолютно очаровательное состояние.       Состояние влюблённости, вкус которой, оказывается, Чонгук забыл. А, быть может, никогда ранее не ощущал по-настоящему.       — И что ты лыбишься просто так? — с каменным лицом интересуется Чимин, стоя напротив.       — Вообще-то люди иногда улыбаются, если ты не знал, мрачная морда.       Чимин в остервенении приподнимает верхнюю губу и пихает Чонгука в плечо, но и его уголок губ вздрагивает, пусть Чимин и сдерживается, силясь сохранить угрюмость. Чонгук лишь наблюдает за ним, склонив по-птичьи голову.       — Там Сан У скоро расплавится. — Указывает себе за спину Чимин на младшего, переминающегося с ноги на ногу. — Так что поулыбаешься по дороге на пробежку.       Чонгук лишь прикусывает пирсинг в нижней губе, когда Чимин срывается на размеренный темп и трусит в сторону их обычного маршрута.

×××

      Удушливый воздух стелется по спортивному залу, смешиваясь с запахами тренировки, скрипом кроссовок и шлепками мяча по полу. Чимин, не обращая внимания на то, как по его лицу стекают капли пота, бросается вперёд и ударяет сложенными предплечьями, принимая мяч снизу. Кожа горит от многочисленных ударов, ноги сводит судорогой, но в голове — блаженная тишина. Волейбол — один из способов побороть сумятицу в рассудке. Это — полное очищение мыслей, это — рефлексия и релаксация, Чимин чувствует себя живым и дышащим. Нервные содрогания отступают и остаются лишь заглушенные звуками тренировки отголоски мыслей. Иного нет.       — Сокджин, ты должен двигаться быстрее, — командует тренер, стоящий на стуле возле сетки и подкидывающий нападающим мяч.       Ревьер снова свистит, зажав свисток зубами, и подкидывает очередной мяч, а Сан У, разбежавшись, подпрыгивает у границы сетки, чтобы хлёстко ударить по круглому сине-жёлтому боку.       — Быстрее! — разносится строгий голос тренера. — Меньше дрожи! Ты — нападающий, у тебя нет времени на страх!       Сан У, вжав голову в плечи, с опаской поглядывает на тренера и отходит к задней линии. Мяч, отправленный им на ту сторону площадки, принимает Чадже, сделав лишь шаг в сторону.       — Ты всё равно молодец. — Хлопает по плечу его Чонгук, и, что удивительно, это стало почти традицией. Оба Чона сперва костерят игроков за промахи, но сглаживают углы, закончив перечисление недостатков хвалебными одами тому, что значительно выросло в игре волейболистов.       — Джин! — подаёт команду Ревьер, и Сокджин, разбежавшись и заведя руки назад для увеличения амплитуды прыжка, взлетает в воздух.       Словно бы застывая там на считанные секунды, Джин резко бьёт по мячу, и даже идиот бы заметил, насколько сильнее стали его атаки.       — Мой! — Хосок буквально летит в сторону мяча, отправленного Джином через сетку, он, приняв верное положение, отбивает, позволяя ему вернуться к атакующим, а сам приземляется, проскользнув по полу.       На лице Чимина невольно вспыхивает восторженная улыбка: адреналин вытесняет всё хреновое, и Чимин загорается тренировкой так же, как горят ею остальные члены команды.       — Чонгук!       Чонгук с лёгкостью пробегает расстояние до сетки с неимоверной скоростью, он, словно за спиной крылья, отталкивается ногами от паркета, чтобы взлететь. В его движениях и грация, и резкость, и невесомость. Несмотря на то, что порой Чонгук ведёт себя на площадке, как говнюк, отчитывая игроков, никто не в силах не признать, что он чертовски хорош.       Чимин же и вовсе в такие моменты, когда Чонгук в буквальном смысле парит над полом, заворожённо застывает с чуть приоткрытым ртом.       Его тело двигается само по себе — сказываются индивидуальные тренировки с Чонгуком, — оно, преодолевая гравитацию, оказывается в нужном месте почти по инерции: Чимин принимает сверху жёсткими пальцами атаку и тут же шипит от силы удара.       Чонгук ухмыляется, глядя за тем, как Чимин встряхивает расслабленными кистями и морщится. Вцепившись пальцами в разделяющую их сетку, Чонгук провожает почти каждый его выдох взглядами, огонёк, горящий лишь во время игр и тренировок, опаливает дыхание Чимина. Он подходит ближе почти бездумно и вцепляется в пальцы, которыми Чонгук держится за сетку.       — Ты стал непревзойдённым принимающим, — хмыкает Чонгук, обведя его лицо зрачками.       — О Боже! — Закатывает глаза Чимин. — Я сыскал милости самого аса команды и пупа мира! — Чонгук сощуривается и склоняет голову.       — Язва.       — Выпендрёжник, — хрипит Чимин.       Пальцы Чонгука под его собственными горят и обжигают, а дыхание Чонгука оседает на его щеках. Легче. Когда они тренируются, Чимину становится легче, хотя вестей от Тэхёна по-прежнему нет и признание его никуда не делось.       — Пойдём потом на нашу площадку? — тихо спрашивает Чонгук, стоит Чимину отстраниться и замереть.       Тот, приподняв полы майки, вытирает лицо краем от пота, противно подсыхающего на коже. Чимин в последние дни вообще ничего не хочет: он по инерции ходит на пары, ходит на тренировки и утренние пробежки с Чонгуком и Сан У. И стоило бы, наверное, отказаться, чтобы немного подтянуть пропущенное в учёбе за время отсутствия его на занятиях, но вместо этого Чимин коротко кивает Чонгуку, соглашаясь.       Это помогает забыться, подумать, что ничего не произошло — не было удушающих похорон, непоняток и дрожи меж ним и Чонгуком, не было признания Тэхёна, сводящего его с ума.       — Закончили! — отдаёт команду тренер, отрывая и их друг от друга. — Капитан. — Даёт Ревьер слово Хосоку, прочищающему горло.       — Через чуть больше, чем неделю, мы поедем на Чеджу, — начинает Хосок, пока спортсмены то садятся на пол, то упираются ладонями в колени, передыхая после интенсивного занятия. — Тренер организовал поездку, а я кое-что ещё узнал…       Чимин падает на пол, обхватывает колени и наблюдает за Хосоком. Ему кажется, что Хоби тоже изменился. Они все изменились.       — Помимо нас на остров в подобный лагерь поедут ещё две команды из других университетов, — объясняет Хосок. — И с одной из команд я договорился о товарищеском матче. Если мы пройдём на отборочных, то у нас и так будет матч, и всё же будет полезно испытать себя и изучить противника.       Рикки рукоплещет Хосоку, похлопывая в ладоши, а Джин пихает его в бок.       — А ещё с нами поедут болельщицы. — Улыбается Хосок, и команда принимается улюлюкать.       — Так давайте без этих ваших! — Строго грозит Ревьер волейболистам пальцем, потому что новость о присоединяющихся к ним девчонкам взбудоражила спортсменов куда больше, чем сведения о предстоящем товарищеском матче.       Чимин прыскает. Уж он-то явно едет на Чеджу, чтобы тренироваться, хотя тоже, по идее, должен радоваться женской компании. Но Чимин не радуется. Ему просто по боку, словно группа поддержки не играет никакой роли, словно Чимин бы и не заметил их присутствия-отсутствия. Он должен радоваться времени, когда у них будет раздрай свободы, пляж, океан и возможность не просто потренироваться, но и оторваться. А видя хитрое прищуренное лицо Сокджина, предсказывает — без тусовки не обойтись.       Но вместо мыслей о болельщицах Чимин оборачивается на Чонгука, распускающего собранные до этого волосы. Майка с просторными рукавами прилипла к вспотевшему торсу, и Чимин сам не замечает, как что-то внутри вздрагивает. Чимин поспешно отворачивается и шире открывает глаза.       Океан. Пляж. Уединение.       Чонгук.       Хочется сглотнуть, но в слюну, кажется, затесались иголки, они рвут и терзают бедное чиминово горло.       Хосок что-то ещё говорит про арендованный автобус, про место сбора, но все слова пролетают мимо Чимина, у которого единственное, что слышно в черепе — как бешено тарабанит сердце. Сглотнуть острую колкую слюну не получается. Есть у Чимина некоторое предчувствие, что Чеджу многое переломит.       У него не получается побороть спонтанное, сумасбродное желание обернуться на Чонгука снова. И зря — они сталкиваются взглядами, а у Чимина все внутренности стискиваются и переплетаются в единый скомканный узел. Он чувствует себя странно, он чувствует, как что-то внутри трещит по швам и вот-вот готово взорваться.       О какой, мать вашу, херне он только что чуть не подумал?..       Встряхнув головой, зажмуривается и вытирает лицо, хотя то уже высохло.       Команда радостно собирается покинуть спортивный зал, они обсуждают учёбу, и то, что можно зарубиться в игру в комнате четверокурсников. Чимин рад, что волейболисты стали ближе, что они действительно начинают походить на команду.       — Пойдём? — раздаётся голос над головой. И Чимин приоткрывает один глаз, уложив голову на сцепленные руки. — Мы хотели ещё потерроризировать наши тела на площадке.       Чимин на Чонгука смотрит неотрывно, думает, думает, думает.       Чонгук. Что он для Чимина значит? Что это всё, что происходит между ними, значит?       Тренировка окончена, и мысли потоком быстро застывающей смолы возвращаются к терзанию его мозга. Чонгук же протягивает Чимину руку, чтоб помочь подняться с пола. Тот буравит его пальцы взглядом, прищуривается, застывает, скользя по коже выше — окидывает предплечье в рисунках, сокрытое рукавом футболки плечо, мокрую от пота шею. Чимин — несколько брезглив, но, блядь, он ловит себя на мысли, что хотел бы кончиками пальцев провести по вспотевшему горлу, вытереть всё, уткнуться носом и забыться.       Встряхнув головой, хватает предложенную ладонь, но вместо того, чтобы встать, тянет Чонгука на себя, вынуждая споткнуться и едва не шлёпнуться на паркет. Чонгук изгибает бровь, на что Чимин лишь хмыкает, прищурившись.       — Хочешь, чтобы я упал?       — Естественно, — язвит слегка Чимин, пока тянет Чонгука на пол, почти ложась на него сам.       Чонгук сопротивляется, и в нём, чёрт, слишком много дури, он просто тянет Чимина по полу, а тот скользит по паркету на спине, и даже то, что он упирается пятками в пол, не спасает. Чонгук пыхтит, таща его, а Чимин вдруг тихо смеётся. Почти неслышно, почти незаметно, впервые за долгий срок, зажмуривается, на грани бесшумности посмеиваясь. Распластавшись на полу, не обращает внимания на то, как Чонгук откровенно пялится, как всё ещё вцеплены его пальцы в чиминову ладонь, как они, переплетясь, сжимают друг друга.       — Пойдём. Я хочу потренироваться и выпить по молочному коктейлю.       Чимин медленно распахивает глаза. Да, это будет отличным выходом и побегом от накатывающего на него сумасшествия: тренировка, после которой даже дышать больно, молочный коктейль, от сахара в нём сводит зубы и… Чонгук, который вытесняет всё, кроме себя из головы. Но не будет ли ошибкой позволять занять всё пространство мысли им? Не слишком ли рискованный это шаг?       Чимину кажется, что там уже ни для чего, кроме него, места не осталось.       И от этого холодная дрожь проскальзывает под кожей. Он отмахивается и подскакивает, следуя за уже шагающим из зала Чонгуком.

×××

      Запах жарящегося мяса проникает даже сквозь закрытую дверь ванной комнаты. Тэхён, умывшись, наблюдает за тем, как капли стекают по лицу и падают с подбородка в раковину. Зачесав назад прилично отросшие волосы, он глядит на себя в зеркало, наблюдает за тем, как движутся и дёргаются мышцы на лице, как вздрагивают тёмные брови.       Он не сбежал, нет. Как прежде уже не будет, и Тэхён осознанно пошёл на этот шаг. Просто понял — если сейчас не сменит обстановку, ситуация с Чимином просто вытравит из него всё, что там — внутри — осталось. И он нуждался в небольшой перезагрузке. Ну, или в масштабных изменениях.       Мамы больше нет, и телефон тоскливо раздражает Тэ, лёжа на тумбе у раковины. Словно услышав его мысли, смартфон вздрагивает. Экран загорается пришедшим сообщением, и, увидев, от какого контакта в очередной раз пришло смс, Тэ поджимает губы. Отрывать от себя с мясом больно, ладони кровоточат, потому что Тэхён удерживает себя в тисках через силу воли, которой остались лишь крохи. Сколько раз он порывался ответить? Они всегда были по умолчанию, привыкнуть к тому, что голоса и присутствия рядом попросту нет, причём по инициативе Тэхёна, трудно. Трудно до ломки, и Тэхён справляется через надрыв.       Если бы не хён рядом, он бы уже сдался, но сам Тэ не хочет возвращаться в темноту пропасти, сковывающую ему рассудок. Потому, дождавшись, пока экран потухнет, отворачивается. Поправляет чужую майку на плечах, прежде чем выйти из ванной, обволакиваемый тут же запахом готовящегося ужина.       Юнги стоит возле индукционной плиты, пушистые лохматые волосы зачёсаны от лица широким ободком, в зубах зажата зубочистка, он поигрывает ей, то сжимая губами, то расслабляя их. Взгляд Юнги скользит по вышедшему Тэхёну, и тот выдавливает из себя робкую улыбку. Он правда благодарен хёну за то, что не оставил его в тот миг. Кому вообще надо таскаться и нянчиться со здоровым парнем, который сам в себе запутался?.. Но хён впустил его в свою квартиру, дал ему место на небольшом удобном диване. Юнги-хён дал ему покой и свою одежду, дал ему время прийти в себя, ни о чём не спрашивая, ничего не требуя. Юнги позволяет ему приходить к себе на работу и просто сидеть, разглядывая его клиентов, разговаривает с ним о пустяках, кормит и разрешает скукоживаться рядом, когда вечером они смотрят телевизор.       Иногда Юнги всё же рискует и вытаскивает Тэхёна из своей квартиры. Они ходили на ужасающе громкий концерт его приятеля Намджуна — бас гитариста любительской рок группы. Он таскал его на выставку уличных художников, которые по желанию разрисовывают тела и лица. Тэхён даже рассмеялся, когда Юнги на щеке нарисовали кошачью морду, и признал, что ему идёт этот образ.       — Что готовишь? — спрашивает он, приближаясь и заглядывая через плечо.       — Свинину с бобами и яичные рулетики. — Пожимает тот плечами, искоса поглядывая на Тэхёна.       — Ты откормишь меня так, что я не влезу в форму к отборочным.       Юнги усмехается, косясь на Тэхёна и палочками перемешивая мясо, исторгающее соблазнительный запах.       — Надо избавляться от твоей дистрофичной фигуры.       Тэхён тихо и беззвучно посмеивается, взгляд застывает на чуть завивающихся коротких волосах на задней стороне шеи Юнги — маленькие кудряшки выглядят заманчивыми завитками, хочется дёрнуть и выпрямить их, чтобы посмотреть, как те завьются обратно.       После ужина Тэхён объевшейся кучей лежит на краю дивана, свесив ноги к полу, Юнги рисует эскиз на планшете для будущей татуировки. Его взгляд сосредоточен, зрачки бегло скользят по экрану, а Тэхён в тишине наблюдает за ним. Спокойствие. Несмотря на то, что его внутренности всё ещё постоянно в болезненном напряжении, сжатые в судороге, из-за мамы, из-за Чимина и вообще из-за всего, здесь ему спокойно. Здесь — нет ничего и никого, кроме Юнги, тишины его квартиры и свернувшегося калачиком Тэхёна.       Взгляд Юнги касается мимолётом его лица и застывает. Стилус замирает в узловатых пальцах, Юнги нервно им помахивает, прежде чем отложить.       — И снова.       — Что снова? — хрипло спрашивает Тэхён, раскинув руки в стороны так, что кончики его пальцев притрагиваются едва заметно к бедру Юнги.       — Снова это выражение лица.       Тэхён поджимает губы и отводит взгляд. Да. Он всё ещё периодически погружается в этот омут. Приходится тяжело сглотнуть, пусть квартира и присутствие Юнги, словно лекарство, помогают затягиваться ссадинам на сердце, но иногда от особенно резких мыслей и воспоминаний они вновь начинают кровоточить. Юнги оставляет планшет рядом с собой, когда Тэхён садится на краю дивана, вихор на его затылке из спутанных кудряшек топорщится кверху, а Юнги сползает, чтобы сесть рядом с ним.       Тэхён молчит, но губы его иногда вздрагивают, будто от желания что-то произнести. Всё то, что теплится и обжигает изнутри клокочущим кипятком стремится вырваться и ошпарить Тэхёна снаружи тоже. Юнги лишь терпеливо смотрит на его напряжённый профиль.       — Я… ему признался. Вывалил всё как на духу перед похоронами.       — Тебе стало легче? — тихо спрашивает Юнги, их плечи почти соприкасаются.       — Мне было больно. — Голос Тэ дрожит от эмоций, вновь пытающихся вырваться наружу. — Увидев его отчаянную дрожь в лице, мне стало так же больно, как и ему, потому что мои слова разрушили всё, что было раньше. Нашу дружбу. Потому что больше так не будет, больше мы не сможем стать прежними. Этот маятник запустил что-то тяжёлое, хён… — Тэ трёт лицо ладонями и ненадолго зажмуривается.       — Ты… дорожишь им, Тэ. — Тёплая рука касается тэхёновых шейных позвонков и слегка массирует, отчего вибрация волнения проскальзывает по позвоночнику. — И понятное дело, что для вас обоих тот миг был до предела тяжёлым.       Тэхён пару секунд шумно дышит, словно структуризация мыслей поспособствует тому, чтобы сердце болело чуть меньше.       — Порой я считаю себя жалким и отвратительным. — Горько усмехается Тэхён. — Я безволен перед ним, и побег от него — первый такой бунтарский шаг. Но изменит ли он вообще что-то? Или моя привязанность снова убьёт все попытки изменить хоть что-то? — Он смотрит на Юнги с отчаяньем, словно тот, будучи взрослым человеком, сумеет найти выход и подсказать Тэхёну, куда же ему двигаться и как. Тэ не понимает. Ощущает себя безвольным, маленьким и глупым, он будто пятилетка, потерявшийся в торговом центре.       — Это не так, — отвечает Юнги, всё ещё поглаживая его шею. — Любовь вообще людей толкает на всякие поступки. Даже аморальные, даже безвольные, но здесь самый важный ход — что для тебя необходимо, какие шаги ты предпримешь. Ты много лет любил его, вы были близки, как никто другой, Тэ. И тяжело отрывать от сердца буквально кусок. Но, знаешь, когда люди лечат недуги, им сперва приходится страдать, пока не подействует лекарство. Ты лечишься. И твой уход, твоё желание проставить все точки — первая целебная пилюля. Это будет трудно и тяжело, возможно, ты вновь будешь срываться, возможно, придётся начинать это лечение заново. Но ты сделал шаг, ты решил наконец изменить ситуацию, а это многого стоит.       Тэхён молчаливо сидит рядом, не в силах даже посмотреть на Юнги.       — Самое главное, чтобы ты хотел в действительности изменений, — дополняет едва слышно Юнги, коснувшись голого из-за задравшихся шорт колена, — а не бежал и прятался, чтобы он снова за тобой гнался, но вы оба знали при этом, что данное действие не принесёт никаких результатов.       Тэхён смотрит в выключенный тёмный экран телевизора напротив них. Юнги не давит, не торопит, просто сидит рядом, и его тёплая ладонь на тэхёновом колене немного приземляет. Приземляет от боли, от чувств, от мыслей, разрывающих голову.       — Мне порой до боли хочется, чтобы всё было иначе, — шёпотом произносит Тэ, но в тишине квартиры, где не слышно даже тиканья часов, это кажется даже слишком громким. Быть может, из-за остроты момента, быть может, из-за чрезмерной открытой искренности. — Мне хочется, чтобы я влюбился в хорошего парня, который бы смог ответить взаимностью, был бы для меня, а не моей манией. Чтобы всё по-здоровому, без надлома внутренних органов.       Приходится замолчать, глотку сводит подступающими чувствами, как бывает, когда ты не хочешь плакать, но твой организм уже не выдерживает, и слёзы подкатывают к горлу удушающими тисками. Тэхён силится их проглотить — он не хочет плакать. Он хочет всё это пережить, вот только у души свои планы, видимо, ему нужно ещё немного времени, чтобы одолеть так долго скапливаемое в солнечном сплетении.       Юнги поглаживает его колено осторожным движением, прежде чем коснуться вновь шеи. Тэхён поддаётся прикосновению и склоняет голову к его плечу. Просто чтобы уткнуться в него лбом и зажмуриться, ощущая запах порошка от ткани и аромат кожи Юнги. Тот зарывается в спутанные кудряшки пальцами и массирует скальп Тэхёна, вынуждая складку между бровей разгладиться.       — Если я тебя сейчас поцелую, это будет полный провал, да, хён? — тихо и высоко проговаривает он, крепко зажмурив веки от стыда. В ответ ему доносится лишь беззлобный, вибрирующий из самой груди смех.       — Возможно.       Тэхён трётся лбом о чужое плечо и всё ещё жмурится от неловкости.       — Я бы хотел влюбиться всем сердцем в хорошего парня, который заботится о моих чувствах, обо мне, который слышит, — шепчет Тэхён возле изгиба шеи Юнги, а тот вдруг вздрагивает и покрывается мурашками. — Я хотел бы влюбиться и заботиться о нём в ответ. Чтобы не в одну сторону, а чувствовать — каково это — быть по-настоящему с кем-то, кого разрывает от твоего присутствия так же сильно. Насколько и тебя самого.       Юнги напрягается всем телом, но продолжает гладить волосы Тэхёна, уткнувшегося лбом в его шею и замершего.       — Я бы хотел влюбиться в тебя, хён, — сдавленно выдыхает Тэхён, сглотнув тугую вязкую слюну. — Но я не хочу, чтобы ты стал просто моим утешением. Это было бы слишком подло. — Поморщившись, Тэ отстраняется, но взгляд его остаётся опущенным. Тэхён разглядывает нескрытые татуировки Юнги, когда рука его опускается на диван между ними. — Не хочу, чтобы ты был вместо кого-то. Ты заслуживаешь большего.       Юнги подаётся вперёд, смотря прямо ему в лицо, но Тэхёну так неловко, что ресницы дрожат, а взгляд мечется от кончиков пальцев Юнги до его груди. Тэ вздрагивает, когда хён подвигается и его лоб касается тэхёнова, всё тело идёт разрядами тока.       — Я… — Тэ запинается, в горле всё пересыхает, потому что Юнги близко, слушает вкрадчивый шёпот и вынуждает внутренности трястись.       Потому что всё сказанное Тэхёном — правда. Он бы хотел больше не болеть ядовитой привязанностью к Чимину, теми чувствами, которые последнему не нужны. Он бы хотел быть просто его другом, но разбитая душа твердит — не выйдет. А Юнги заслуживает того, чтобы его любили безраздельно, сумасшедше, светло.       Не вместо кого-то, а единственным доступным образом.       Юнги чуть потирается кончиком носа о нос Тэхёна и хочет что-то сказать, но тот поспешно закрывает хёну трясущейся ладонью рот.       — Я хочу разлюбить Чимина. Всем сердцем этого хочу, но оно сопротивляется, Юнги-хён. — Юнги смотрит внимательно, пронизывающе, его карие глаза кажутся золотыми в летнем свете, падающим из окна гостиной.       Он не сопротивляется, всё ещё внимательно слушает Тэхёна, который от откровенности уже не ощущает собственного тела, но всё ещё не смотрит.       — Ты мне очень нравишься и последнее, чего бы мне хотелось, заменять тобой его. — Давится Тэхён чувствами, сорванно дыша. — Поэтому подожди, прошу, немного подожди. Я…       Слова заканчиваются, и Тэхён сморщивается. Но Юнги всё и так понимает, потому, отняв тэхёнову ладонь от своего рта, мягко улыбается. Треплет кудрявые волосы мягким движением, крепче вжимается носом в его переносицу.       — Я подожду, — шепчет так же тихо он, оставляя откровенность только между ними. И лишь тогда Тэхён оказывается в силах поднять глаза. — Но поцеловать меня ты можешь и сейчас. Ты мне очень нравишься, Тэхён-а.       Тэхён задыхается, щёки покрываются красными пятнами, будто у школьника, которому впервые признались в симпатии. Опустив ресницы и коснувшись взглядом чужих губ, Тэхён сглатывает. Юнги всё ещё не давит, предоставляя ему свободу выбора, но Тэ действительно этого хочет.       С какого мига? Не вспомнит. Возможно, зачатки появились, когда Юнги впервые улыбнулся как-то по-особенному. Чуть склонив голову вбок, Тэхён решается — задевает губы Юнги своими, и тот тихо выдыхает через нос, смеживая веки. Тэхён глаза не закрывает, украдкой наблюдает за чужим лицом, пока Юнги, почувствовав его решение, подаётся ближе, заставляя их губы соединиться.       Ладони подрагивают, лёжа на коленях, а после, рискнув, Тэ кладёт одну из них Юнги на шею и дотрагивается большим пальцем до линии челюсти. Безобидный, почти невинный поцелуй, они лишь обхватывают губы друг друга, сминая. Тэхёну при этом нечем дышать — в груди всё дрожит. Но в голове — блаженная пустота.       Он отстраняется первым и утыкается лбом в плечо Юнги, тяжело дыша. Тот же просто снова треплет его по волосам. Тэхён начинает привыкать. К его прикосновениям, к его голосу, к его запаху. И боится, что летняя сказка залитая солнцем, может разрушиться о реальный мир. Однако плечи и спина Юнги вполне осязаемы и тверды, так что внутри Тэхёна тлеет робкий огонёк надежды на то, что всё ещё может быть… лучше.

×××

Хочешь молчать? Тогда молчи на моих руках.

      Чимин сидит на прорезиненном покрытии баскетбольной площадки. Утирает пот со лба и шеи краем майки, сжимает корпус телефона пальцами. Сотню его смс — гневных и не очень — венчает единственная, пришедшая в ответ.       С момента, как Тэхён исчез на данные, по всей видимости, две недели, прошла уже половина срока, но он так и не отвечал Чимину. Чимин злится, Чимин переживает, не зная, что со всем этим дерьмом делать. С состоянием Тэхёна, со своими тараканами в голове, с его блядским признанием. Чимин горит изнутри, и лишь изнурительные тренировки, которые занимают львиную долю его времени с тех пор, как прошли похороны, если не считать учёбы, помогают не сойти с ума окончательно.       Хмурится, читая в сотый, наверное, раз:       «Со мной всё нормально»       И всё. И больше ничего от лучшего друга не пришло. Это вызывает смешанный буран из злости, беспокойства и нахлёстов паники внутри.       Зажмурившись, он блокирует телефон и возводит лицо к небу над собой. Кажется, что его голова скоро вздуется и лопнет от перенапряжения. Рука с телефоном опадает, а нервное напряжение растёт в геометрической прогрессии.       — Ты передохнул? — доносится низкий тембр Чонгука над ним, и Чимин сразу распахивает глаза. Кивает, не в силах вымолвить ни слова, и, оставив телефон так и лежать на земле, поднимается, чтобы продолжить гонку с собственным сердцем на тренировке, служащей попыткой заглушить голос сумасшествия в черепе.       Чонгук гоняет его словно настоящий дьявол: Чимин стонет, падает на поверхность площадки, болезненно постанывая, и, перевернувшись на спину, раскидывает тяжёлые от усталости руки в стороны. Чонгук падает рядом — не менее утомлённый и потный, смуглая кожа блестит в оранжевых лучах постепенно опускающегося за горизонт солнца. Всё вокруг персиково-оранжевое, Чимин уставляется на закатное небо и силится восстановить дыхание.       — От чего же ты сейчас бежишь? — тихо проговаривает Чонгук. Оказывается, он уже несколько минут наблюдает за лицом Чимина, пока тот утопает в мыслях.       — Ты снова лезешь мне в душу.       — Хобби у меня такое — в душу тебе лезть.       Чимин фыркает, продолжая пялиться в дрожащее окрашивающееся в оттенки уже пурпурно-красного небо. Хмыкает сам себе — Чонгук действительно с самого первого дня знакомства занимался исключительно препарированием Чимина, словно от того, из чего состоит чиминов внутренний мир, зависит его жизнь.       — Тебе бы было приятно, если бы кто-то копался внутри тебя, когда ты этого не хочешь? — Сощуривается Чимин, вытирая пот со лба и уставляясь на Чонгука.       — А ты точно уверен, что не хочешь этого? — Хмыкает Чонгук. — Иногда внутри мы храним нечто тяжёлое. Многотонный вес личного так утомляет, что порой хочется, чтобы кто-то нагло вскрыл наши замки и облегчил участь. Чтобы показал — здесь нет того ужаса, который ты предполагал. Ты не хочешь этого, Чимин? — понижает он интонации, смотря на Чимина своими туманными тёмными болотами и вновь затягивая как можно глубже. Чимин больше не боится смотреть ему в глаза, но кажется пугающим тот факт, что когда омуты затягивают его, остальной мир попросту перестаёт существовать. — Облегчения?       Он отворачивается от Чонгука и поджимает губы.       — Почему ты ненавидишь геев? — Раздаётся вопрос, вынуждающий плечи Чимина напрячься.       — Это противоестественно.       — А кто так сказал? — Изгибает тот бровь с пирсингом.       — Природа? — с усмешкой парирует Чимин.       — Даже среди животных существуют гомосексуальные особи.       Чимин молчит, сильно сжимая губы, его взгляд снова обращается к Чонгуку, а тот выглядит невозмутимым. Как и всегда. Это и нервирует и успокаивает одновременно.       — Я слышал, да, что это тоже в некоем роде естественный отбор. От перенаселения или что-то вроде. — Прочищает горло он, отводя взгляд обратно к пурпурному небу.       — Но мы отличаемся от животных. У нас больший эмоциональный фон, ярче привязанность. — Чонгук кивает своим же словам, Чимин это замечает боковым зрением, но не оборачивается. — И животные, кстати, несмотря на то, что у них нет такого спектра эмоций и развитого мозга, не травят своих собратьев за подобное.       Мёртвый взгляд обжигает чиминову скулу.       — Так почему же люди таковы? — хмыкает он вдогонку, но Чимин лишь напрягается, отчего начинают играть желваки на его скулах. Не нравится ему заведённая тема.       — Правила диктует общество. Общество боится всего, что непонятно. Когда-то люди сжигали женщин с развитыми мозгами и способностью исцелять. Они звали ведьмами всех женщин, которые хоть чем-то отличались от остальных. — Чонгук не успокаивается, а Чимин раздражается. — Но после — это прекратилось. То же, скорее всего, будет в дальнейшем с ЛГБТ сообществами.       — Но сколько ведьм оказались сожжёнными просто так, пока у остальных появились мозги? — раздражённо и резко выпаливает Чимин, вцепившись пальцами в майку. Он почему-то тут же жалеет о сказанном, хотя сам не понимает, почему.       — И что, из страха инквизиции теперь не любить? — насмешливо доносится до чиминова слуха, вынуждая нахмуриться. — Женщины продолжали изучать целительство, к примеру, науки и тому подобное, не взирая на то, что могли попасть на костёр. Люди любят вопреки страху, bae.       Чимин тяжело сглатывает, переводя напряжённый взгляд на Чонгука. Он отчасти понимает, почему тот напирает, почему давит на Чимина подобными разговорами. Чонгук упрям. Чонгук довольно сообразителен. Он часто говорит грамотные вещи, с которыми не выйдет поспорить. Но в деле ориентации… Чимин упрямо уткнулся в свои убеждения, пусть они и рассыпаются, ускользая песком прямо между его пальцев.       В сознании проскальзывает суматошно-безрассудная мысль: а что будет, если Чимин вдруг с ним чем-то поделится? Чем-то, что разрывает его изнутри? Тогда, как утверждает Чонгук, ему станет легче? Может ли Чимин ему настолько доверять, чтобы позволить всё же забраться внутрь — в клетку из некрасивых опалённых рёбер?..       Чимин садится, и Чонгук повторяет за ним. На затылке обоих — вихры от того, что они лежали на покрытии площадки, взгляд Чонгука настойчиво хочет прожечь в Чимине дырку, а последний глядит лишь на свои ладони. Обернувшись к Чонгуку, Чимин замирает.       Он никогда не осуждал Чимина.       Ни разу. Ни за что. Он мог резко высказаться, он мог жёстко показать свою точку зрения, он много раз показывал грани своих убеждений.       Но Чонгук никогда на самом деле не осуждал Чимина ни за какие поступки, ни за мысли, ни за точку зрения. Чимин тяжело сглатывает, балансируя на опасной грани решения — продолжать скрывать всё, что его душит, не позволяя пробраться сквозь дебри скрытности, или позволить Чонгуку приоткрыть щель, показывая сводящее с ума?       Чонгук протягивает к Чимину пальцы, а тот хватает его за запястье, не позволяя прикоснуться к солнечному сплетению. Их разделяют считанные миллиметры — если Чонгук надавит, то подушечками коснётся груди Чимина. Но он не давит, а ждёт. Буравит болотами почти чёрных глаз, склоняет голову к плечу и будто бы ждёт, пока Чимин сорвётся в одно из решений, над которыми, будто канатоходец, застыл и закостенел.       Чимин отводит ладонь Чонгука в сторону и падает спиной на землю вновь, бьётся затылком, терпит тупую краткую боль. Что будет, если он всё же откроет рот? Тогда Чонгук победит. Победит и всё же распилит его грудную клетку.       Но Чимину невыносимо. Он больше не может. Яда внутри него слишком много, организм и сознание в чёртовой интоксикации, ещё немного и Чимин не выдержит совсем — распадётся на куски, забытые во времени и пространстве. Он — пуст, но при этом переполнен, он потерян в абсолютно знакомых местах.       Горло горит непроизнесённым. Чонгук тихо ложится рядом и молчаливо смотрит на темнеющий край неба, а губы Чимина вздрагивают.       Разверзнется ли земля, проглотит ли его, если он всё же рискнёт?..       — Тэхён признался мне в любви.       Чонгук застывает рядом с ним, не произносит ни слова, но устремляет взор к внутренне дрожащему Чимину, глядящему перед собой. Чимин ждёт фраз по типу «Я ведь говорил», «Неудивительно» и тому подобного, но Чонгук лишь молчаливо смотрит на него. Нечто темнится на дне его зрачков, нечто Чимину пока непонятное, но уже знакомое. Он где-то совершенно точно видел такой клубок чёрного дыма, от которого слегка мурашит кожу на предплечьях. Чонгук же словно ожидает, пока Чимин продолжит.       И язык существует определённо отдельно от тела и мозга Чимина, потому что таким же глухим шёпотом из него вырывается:       — Я не знаю, что мне делать, Чонгук. — Чимин стискивает футболку на своём животе, словно это поможет заземлиться и ощутить опору под спиной. Но нет. Всё вокруг зыбко. — Я не знаю, что должен был в тот момент сказать. Не знаю, как должен был отреагировать. Я ничего, кажется, не знаю…       Чимину сковывает горло. Лимит откровенности иссяк и язык приклеивается к нёбу, а в груди дрожит от перенапряжения. Он прежде никогда и ни с кем не делился. Не то что чем-то подобным. Вообще мало чем делился…       Чонгук переводит взгляд в небо снова, несколько минут молчит.       — Из-за этого он пропал с радаров?       Чимин кивает сдавленным движением.       — Ты боишься. — Словно приходится объяснять Чимину собственные чувства. Хотя… Чимин уже сомневается, что в этом нет необходимости, быть может, ему бы было легче, если бы кто-то взял его за руку и вёл в нужную сторону. — Что всё слишком сильно изменится.       Чонгук некоторое время просто молчит. Чимин тяжело проталкивает воздух в лёгкие, чувствуя себя уязвлённым тем, что доверился. Словно разделся догола, а теперь стоит перед целым стадионом, а не лежит на уединённой площадке для игры в баскетбол, где есть лишь Чонгук и он. Хочется прикрыть уязвимые части тела, хочется присесть на корточки и спрятать душевную наготу, так похожую на физическую.       — Человеческий разум — великолепный дар. — Усмехается Чонгук, буравя небо глазами. — И он же — великое проклятье, — переводя на Чимина взгляд, заключает он. Чимин тяжело сглатывает, наблюдая за тем, как, протянув к облакам руку, Чонгук снова думает.       Через секунду он роняет ладонь и касается чиминовой кисти. Тепло кожи пугливо скользит по предплечью Чимина, и тот отдёргивает пальцы, снова впиваясь в ткань собственной одежды.       — Дай вам время. Ты найдёшь нужные слова, — Чонгуку просто говорить. Часто он правда говорит элементарное, но для Чимина это оказывается сложным. — Придёт час, когда вы сможете это обсудить. Вы оба всего лишь люди, и стоит подождать порой, а не пытаться разобраться прямо сейчас. И… — Чонгук уставляется в глаза Чимину, отчего холодок прокатывается по задней стороне шеи. — Будь с ним честен, ладно?       Чимин отворачивается, лишь бы прервать зрительный контакт. Скованность не отступает слишком быстро, Чимину странно быть с ним даже на малость откровенным, а тут — душу наголо, сердце вдребезги и паника, накрывающая мозг. Пульс ненормально ускоряется.       — Пойдём. — Ловко встаёт Чонгук и протягивает Чимину руку.       — Куда?..       — За молочными коктейлями. Тебе явно нужна порция эндорфинов от сладкого, а то такими темпами ты скоро растворишься в воздухе. — Ухмыляется Чонгук, пока Чимин встаёт на ноги.

×××

      Когда они, всасывая из трубочки сахар с молоком и мороженным, сидят на излюбленной лавочке, уже темнеет. Лишь краешек неба ещё окрашен красно-фиолетовым, вдалеке, там, где его с трудом можно увидеть из-за многоэтажек. Чонгук сидит, оставив ноги по обеим сторонам от лавочки, лямка его майки чуть сползла с плеча. А губы обхватывают широкую трубочку, с увлечением поглощая коктейль. Чимин свой наполовину полный держит в руке, сидя к нему боком. Молчание не тяготит, но Чимина охватывает приступом слабости.       Он, конечно, хочет свалить всё на конские тренировки, однако в глубине души осознаёт: это не физическая усталость. Это что-то сложнее и глубже. Момент сдавленной искренности с Чонгуком принёс опустошение. От него и тянет тревогой, и внезапно становится легче, словно Чимин до этого тащил пуд соли на плечах, а Чонгук взял и снял груз с его хребта.       Допив свой коктейль, Чонгук печально скребёт трубочкой на дне, а Чимин вымученно ухмыляется — вот ведь сладкоежка. Без задней мысли, как обычно между ними и бывает на этой лавке во время ритуального питья сладкой жижи, Чимин протягивает ему свою порцию, которую Чонгук без зазрения совести принимает, сразу же обхватывая губами трубочку.       Хочется, чтобы плечам стало ещё легче, но Чимин не знает как. Его будто выпотрошили, но при этом он чувствует облегчение, Чонгук очистил этот нарыв настойчивым лечением, и пусть проблема не решена до конца, Чимин просто прекратил сходить с ума по поводу того, что держит всё под семью замками. Он бездумно отворачивается от Чонгука и откидывается назад.       Он так устал. И усталость тянет свинцом на дно.       Затылок встречается с плечом Чонгука, а тот замирает, когда Чимин приваливается к нему, постепенно расслабляясь. Взгляд его уставлен вверх. Он чувствует немного мускусный после тренировки запах Чонгука, сладкий шлейф молочного коктейля. Ощущает колкость небольшой щетины на его челюсти, когда касается её виском, холод серёжки в мочке уха. И тяжело, с дрожью вздыхает. Тело кажется сделанным из желе, лопатки упираются в чонгукову грудь, а тот сильнее вдавливает ноги в асфальт, чтобы не пошатнуться и позволить Чимину дальше опираться на себя. Кожа у него горячая, терпкая.       Мимо них медленными шаркающими шагами проходит пожилая женщина и, завидев, в каком положении оба находятся, искривляет морщинистое лицо. Чимина всего передёргивает, и Чонгук, несомненно, это ощущает, потому что в следующий миг глаза накрывает его горячей ладонью, вынуждая замереть.       — Вокруг никого нет. — Чимин непонимающе застывает. — Просто представь, что никого, кроме нас, сейчас здесь нет и не будет, bae.       Чимин каменеет, а после растекается усталостью по чонгукову плечу. Никого и ничего правда нет вокруг. Есть только горячая смуглая кожа Чонгука, запах его тела, тихий стук биения сердца и колкость щетины, когда Чимин вжимается виском в его челюсть. Все исчезает, и Чимин пугается этой пустоты, но вместе с этим можно наконец закрыть глаза и расслабиться.       Есть только Чонгук. Даже Чимина здесь нет. Он исчез ровно в тот миг, когда ему закрыли настойчивым движением глаза. И чудится, что края дыры в груди перестают кровоточить хотя бы ненадолго.       Не знает, сколько так просидел, но поясница изрядно затекла. Он всё ещё прострационно виснет по дороге к общежитию, а Чонгук, словно чувствуя необходимость в молчании, не нарушает их тишину. Но, покосившись в его сторону, Чимин замечает, что Чонгук почему-то давит в себе улыбку.       — В чём дело? — хрипловато интересуется, вынуждая два туманных глаза уставиться на себя.       — М?       — Ты улыбаешься.       Чонгук прикусывает губу, и Чимин понимает, что такого прежде не было. Такого, когда губы Чонгука вздрагивают, растягиваясь и обнажая зубы. Чимин изгибает бровь и скрещивает руки на груди, когда они останавливаются.       — Ты впервые чем-то со мной поделился. — Всё ещё давит Чонгук улыбку, что, удивительно, плохо выходит.       Чимин вздёргивает бровь, а Чонгук тычет языком во внутреннюю сторону щеки, глядя прямо на него. Он внезапно протягивает ладонь, как тогда, на площадке, но сам застывает в миллиметре от солнечного сплетения Чимина. Выбор — позволить приблизиться и влезть под кожу или отвергнуть.       Чимин так же как и ранее обхватывает его за запястье, не позволяя коснуться. Давит на руку, вынуждая Чонгука её опустить, и всё же кончики пальцев невесомо проскальзывают по солнечному сплетению.       Определённо Чонгук сумеет распахнуть эту дверь шире, он уже запустил процесс.       Глядя на выступающие передние зубы, на сверкающий серебристый пирсинг, Чимин снова ощущает, как внутри — в животе — завязывается узел. Но сегодняшнее ощущение отличается от того, что было прежде. Он опускает глаза и рассматривает носки кроссовок. Лёгкая щекотка — неощутимая раньше, словно внутри Чимина не узел напряжения, а огромная куколка, из которой должны выбраться в нужный момент сотни и тысячи мотыльков, это они начинают щекотать внутренности от взгляда на улыбку Чонгука.       И Чимину страшно. Страшнее, чем когда он тайком дрочил на Чонгука, страшнее, чем когда Чонгук его поцеловал. Потому что чёртова щекотка в районе сердца не предвещает ему нихрена хорошего.

И ломай меня, как ломят сигареты.

Сколько ни беги — все повторится вновь.

Там где умирает ненависть, рождается...