MVP

      Сонливо. За окном стоит летнее, пока ещё прохладное утро, когда Чимин замирает в ванной, засунув за щёку зубную щётку. Сегодня — буквально через час — они уезжают на Чеджу. Сперва на автобусе, далее — на пароме. Путь неблизкий, но у Чимина он вызывает какое-то умиротворённое спокойствие. Размеренно и лениво двигая щетинками по зубам, он чешет живот, приподняв футболку, разглядывает полку с зубными щётками, бритвами, дезодорантами и прочей мужской атрибутикой ванной в блоке, когда дверь наглым образом раскрывается.       Вторгшийся Чонгук весь вспотевший, он явно тренировался с утра пораньше, только зачем? Чимин вздёргивает бровь в сонном возмущении, потому что его личное пространство оказывается в мгновение ока побеспокоенным.       — Доброе утро, — выдаёт Чонгук, захлопывая за собой створку. — Можно было бы и поторопиться, мне нужно в душ.       — Нехрен было бегать перед отъездом, — невнятно, из-за того что во рту полно пены от зубной пасты, проговаривает Чимин. Чонгук словно следит за движениями его губ, отчего тот хмурится и отворачивается.       Молчание, повисающее между ними, затягивается, а после Чимин слышит, как шуршит чужая одежда, как оказывается сброшена к чертям на пол, и застывает истуканом возле раковины, снова засунув в рот щётку.       — Это помогает успокоиться. — Чонгук с совершенно невозмутимым видом проходит мимо Чимина полностью голым, и плечи последнего донельзя напрягаются, потому что в отражении зеркала над раковиной можно вполне себе всё разглядеть.       И линии вьющихся по руке татуировок, и крепкие плечи, широкие предплечья и сильную, натруженную спортивным залом спину. Чимин должен отвести взгляд. Должен. Они разве впервые видят друг друга без одежды? Они ведь постоянно зависают вместе в раздевалке и душевых, у них мужская команда, и Чимин абсолютно не ощущает себя скованным в обществе мужских бёдер и пенисов. А тут… заднюю сторону шеи пронзает укусами холода, когда Чонгук, даже не взглянув на него, забирается в низкий поддон ванной и задёргивает занавеску, за которой даже не видно его силуэта.       Раздаётся тихий шорох воды, льющейся из душевой, её перестук по металлу поддона, Чимин же продолжает стоять истуканом, лишь достаёт между губ зубную щётку. Воспоминания наваливаются ненароком: о том, как сам Чимин в этой душевой позорно жмурился, стискивая себя внизу с мыслями о том человеке, чьи движения секунду назад прослеживал с опешившим ступором.       Дыхание утяжеляется. Он хотел забыть и спустить всё в слив душа. Но образы, будто зомби, всплывают с мысленным засором. Чимину бы сполоснуть рот и невозмутимо покинуть ванную, чтобы выпить чашку кофе, а после кинуть последние необходимые для поездки в лагерь вещи в дорожную сумку, но вместо этого он стоит с испачканными в зубной пасте губами и прислушивается. Потому что почти слышит не просто шорох воды, а движения Чонгука, моющегося за занавеской. Почти ощущает, как его ладони скользят по мокрой коже. И не понимает, что на него нашло.       Упершись ладонями с зажатой в одной из них зубной щёткой в края раковины, Чимин медленно поднимает на занавеску взгляд. Капли с обратной стороны оседают, намачивают материал шторки, неровный плеск воды схож с суматошным сердцебиением. Да, Чимин и прежде видел членов волейбольной команды обнажёнными. Он видел Чонгука. Но в этот раз почему-то всё ощущается иначе. Быть может, потому что в ванной они лишь вдвоём, а Рикки ещё спит, быть может, потому что Чимин едет крышей, а Чонгук этим пользуется, становясь самым главным среди его галлюцинаций. Чимин пялится на занавеску и даже не замечает мига, когда задерживает дыхание.       Потому что в его рассудке всплывает мысль, способная довести до суицида, ей-богу. Мысль, что одежда Чимина в мгновение ока могла бы оказаться на полу рядом с шортами, майкой и трусами Чонгука. Потому что тихой поступью он мог бы приблизиться к колыхающейся занавеске, по которой с той стороны, с той, откуда сквозь неё не видно Чонгука, стекают крупные струйки, превращаясь в прожилки на матовой ткани. Мог бы замереть на секунду, со своими острыми лопатками и сутулой спиной, из-за того что часто горбится, прежде чем дотронуться до шторки пальцами и чуть отодвинуть.       Несколько капель бы обязательно брызнуло на скользкую плитку пола, пока Чимин бы перешагивал бортик, уставившись в чужую спину, а Чонгук, вероятно, не шелохнулся бы, пусть и знал, что не один. И тогда, замерев за ним, Чимин бы задыхался, когда горячие капли воды обрызгивали бы его лицо и вынуждали прядки прилипать ко лбу и шее. Он бы наблюдал, как они стремительными змейками спускаются по плечам с несколькими родинками, по узкому поясу ниже — к крепкой заднице и мощным натренированным ногам. Наблюдал бы, пока не начал мёрзнуть или пока бы Чонгук не обернулся бы, устав притворяться, что не замечает его присутствия.       И тогда бы Чимин приблизился — неловко, боясь поскользнуться или боясь их обоих, протянул бы ладонь, чтобы коснуться бока, провёл бы до рёбер, видя, как проступают мурашки на смуглой коже, а Чонгук бы склонил голову вперёд, позволяя каплям стекать с волос и закрывать ему обзор. Чимин бы задыхался, опасливо шагая ближе, ближе и ближе, пока между его грудью — беспорядочно вздрагивающей от вдохов — и спиной, такой напряжённой и жёсткой, не осталось бы считанных сантиметров.       В глазах лопаются капилляры, кажется, паста подсыхает на губах, а Чимин стоит, застывши, потому что в его ополоумевшем мозге лишь образ того, как он мог бы отчаянно, но решительно лишь из-за того что Чонгук стоял бы к нему спиной, вжаться носом в мокрую шею. Как вода бы стекала по его лицу, не давая нормально вдохнуть, но Чимину было бы и не нужно. Он бы не лёгкими дышал, а каждой порой.       Он знает, как пахнет Чонгук, но как бы пах, если бы они оказались слишком близко? В животе скручивается болезненный узел, в голове обуяет пульсацией повышающегося давления.       Чимин зажмуривается, но его разум играет против него и уже заваливает на лопатки. Потому что перед зажмуренными глазами Чимина лишь рисуется облик Чонгука под струями воды из душа и собственных губ, которые могли бы вжаться между лопатками, а после на выдохе торопливо отстраниться. Он мог бы провести ими по всей линии позвоночника Чонгука и услышать утяжелившееся дыхание, он мог бы опуститься на колени и обхватить его твёрдые бёдра руками, вжимаясь в поясницу щекой.       Какое же, блядь, сумасшествие…       Но Чимин, поспешно набирая в ладонь воды из-под крана и полоская ею рот, думает лишь о том, каким на ощупь был бы крепкий живот Чонгука, если бы, стоя позади него на коленях, Чимин бы провёл по нему ладонями.       Чимин сошёл с ума. Свихнулся. Его крыша поехала. Его руки трясутся. В груди тесно. В штанах, к сожалению, подтверждая диагноз — тоже. Член, стиснутый боксерами, начинает ныть, так сильно напрягается, что хочется стиснуть от тянущего возбуждения ноги.       Чимин — больной на голову, потому что думает о таких вещах.       Он стремглав вылетает из ванной и старается чем-то занять руки: щёлкает чайником, быстро застёгивает дорожную сумку, мечется из угла в угол, как раненое животное. Он даже умудряется не обжечься, пока наливает кофе и садится за стол, задирая ногу на стул, лишь бы прикрыть позорный признак собственного полоумия, потому что стояк успокаиваться не собирается, как и Чонгук — вылезать из ванной. Взгляд Чимина то и дело стремится коснуться закрытой двери в санузел, и ему даже кажется, что сегодня психопатия одолеет его окончательно и он всё же вернётся туда, пока Чонгук ещё не вышел, не выбрался из душа и не вытерся полотенцем, не подозревая, что Чимин окончательно поехал всеми шестерёнками.       Чимин тяжело дышит и пытается считать, а под закрытыми веками мушками пляшет образ сильных ног, широкой спины и витых линий татуировок.       Просто Чимин давно не сбрасывал напряжения.       Просто Чимин…       Дверь ванной распахивается, выпуская мокрого распаренного Чонгука, вытирающего волосы полотенцем. Фиолетовая краска почти смылась с них и выглядит плешиво, но Чонгук не предлагает пока обновить пряди. А Чимин не выдерживает. Он, благодаря всех производителей оверсайз футболок, прикрывающих бёдра, как в данном случае прикрывает позор Чимина, резко огибает Чонгука и хлопает за собой дверью, в этот раз предусмотрительно задвинув щеколду.       Тяжело дышит, боясь, что Чонгук замер за закрытой дверью ванной и прислушивается. Боится: Чонгук может понять, что Чимин сошёл с ума и дошёл до ручки, потому что у него стоит колом и не думает успокаиваться. Он знал, что имеет хорошее воображение, но чтобы настолько…       Не задумываясь, падает прямо на мокрый пол возле душевой; со шторки капает, но Чимину плевать, он задевает её затылком, сжимая себя прямо через брюки. До боли, до побеления пальцев. Перед глазами рябит, Чимин зажмуривается так, что начинает кружиться голова, и проскальзывает под резинку штанов. Он, чёрт подери, сидит на полу ванной, засунув руку в трусы только потому, что его мозг окончательно повернулся на другом человеке помимо его воли и желания.       Чимин сходит с ума, прикусив кончик языка, отрывисто двигает кулаком по возбуждению, болезненно сжимает яйца, словно хочет себя наказать за желание, которого быть не должно было.       «Омерзительно», — это не его голос в голове. Нет. Но Чимин никогда не сумеет его забыть.       «Ёбаные психопаты, им место в лечебнице под токовой терапией», — интонации почти животного гнева знакомой дрожью проскальзывают под кожей, вынуждая Чимин истерично выдохнуть.       Вещи Чонгука так и валяются на плитке рядом с корзиной для белья.       Нет.       Нет. Чимин до этого не опустится. Он не настолько поехал башкой. Потому стискивает руку в кулак, с прищуром глядя на майку Чонгука. Приходится приспустить штаны, потому что от перенапряжения и проклятого ненавистного голоса в черепе разрядка никак не приходит, желая принести ему облегчение.       «Омерзительно.»       «Я хочу влезть тебе под кожу, Чимин, и выжечь оттуда всё лишнее.»       «Ублюдки, как вас земля носит.»       Чимин не хочет вспоминать, это его поехавший мозг услужливо преподносит болезненно отзывающийся в глубокой бездне раны в районе груди голос.       «Я не могу без тебя спать.»       «Сдохни.»       Чимин двигает кулаком всё резче. Это не самоудовлетворение. Это самоистязание. Он не может сбросить возбуждение, откидывает голову на край поддона душа и тяжело дышит, смотря в неровный, посеревший от времени и выкуренных здесь сигарет потолок. Он не может выбросить оба голоса из разума и граничит у апогея паники.       «Это плохо, что нас с тобой что-то будет связывать?»       Чимину хочется скулить. Он уже не вполне осознаёт, где находится, что делает. Он просто хочет успокоиться. Хотя бы немного. А давящее внизу живота, в груди и в затылке — невыносимо.       «Я сам тебя убью, ясно?» — ревёт внутри него, и Чимин корчит измученную гримасу, оскаливая зубы.       Оргазм не приносит облегчения. Он не приносит ничего, кроме опустошения, боли, стыда от соскользнувшего с губ имени, и паники.       «bae.»       Ему требуется несколько минут, чтобы вспомнить, что он — Пак Чимин. Что он сидит на полу в ванной со спущенными штанами и унизительно икающим сердцем, смотрит перед собой и не знает, как встать. Но должен. Нельзя показывать, что происходит. Нельзя. Нельзя, нельзянельзя. Чимин ненадолго смеживает веки и налаживает темп дыхания. Хочется дёрнуть за резинку, словно она способна отмотать на десять минут назад и помочь ему выйти из ванной до того, как туда войдёт Чонгук и сведёт его с ума просто своим появлением. Но пальцы перепачканы белёсыми разводами спермы, и лицо Чимина скорчивается в омерзении к себе.       Выходит Чимин с видом, словно ничего не случилось, уже умывшийся, трижды вымывший руки и пригладивший ими, влажными, волосы. Встречается взглядом с Чонгуком, цедящим кофе и листающим ленту в телефоне. Когда взгляд его касается Чимина, то тому становится жутко от вероятности, что Чонгук может знать о происходившем в чёртовой ванной.       И Чонгук поднимается с места, чтобы, оставив чашку, приблизиться.       — Всё нормально? — Его горячая ладонь обхватывает Чимина за шею сзади. Тот на полном серьёзе думает, не отшвырнуть бы эту руку, чтобы больше… чтобы… Чимину дурно. От себя.       — Да, — хрипит он, зажмурившись. В теле нет сил, чтобы оттолкнуть ладонь с шеи. — Просто опять кровь из носа.       Чонгук почти заглядывает ему в ноздри, темнота его глаз, где гаснут всякие кометы, нервирует Чимина сейчас. Хочется ускользнуть.       — Всё нормально, — уже настойчивее повторяет Чимин, отводя от себя руку Чонгука, но держа её всё ещё за запястье. Тот прослеживает за пальцами Чимина туманным взглядом. — Слышишь? У меня слабые сосуды, такое бывает часто, ясно?       Чонгук скептично мёртвым взглядом пялится на Чимина, а его внимание то и дело касается стиснувших его запястье пальцев.       — Ладно, — жмёт Чонгук плечом, — господин слабые сосуды, какого хрена ты тогда вливаешь в себя литрами кофе?       — Не включай режим престарелой бабульки, — ворчит Чимин. Он отпускает руку Чонгука, но его собственная ладонь скользит по пальцам, словно с трудом отставая от чужой кожи, и по позвоночнику Чимина прокатывается разрядами ток. В животе снова завязывается узел, но не такой сводящий с ума, как до этого.       — Хорошо. — Кивает Чонгук, посматривая на Чимина искоса. — Кофе твой остыл. Сделать новый? — Голос Чонгука почему-то кажется глуше, словно он хочет что-то сказать — очень хочет, — но сдерживается.       Чимин, всё ещё стоя близко, не понимая, кажется, что делает, протягивает к нему пальцы. Он словно действительно сошёл с ума, потому что ощущает в том острую необходимость. И не имея возможности коснуться кожи напрямую да и не собираясь так рисковать, Чимин дотрагивается до бока Чонгука сквозь футболку. Чуть давит на него пальцами. Словно с другом, словно прикасаться, как с Тэхёном — в норме вещей. Давит на бок, вынуждая Чонгука замереть и прислушаться к ощущениям, а после обернуться.       Но Чонгук никогда не станет Тэхёном. У Чонгука собственное место в его сумасшедшем разуме, в его почках, лёгких и костном мозге. Прикосновения к нему не могут быть по умолчанию, а всегда прокатываются неизведанными импульсами по всему сознанию. Потому Чимин старается без паники, всё ещё не понимая, что им движет, убрать ладонь, медленно разжимая пальцы.       — Спасибо, — хрипит он, имея в виду кофе, а у самого тахикардия всего чёртового организма — кажется, даже селезёнка где-то суматошно вибрирует.       Что ж, не самое обычное утро.       Чонгук провожает его ладонь взглядом и хмыкает, приподняв уголок губ.

×××

      Солнце медленно ушло из обозримости неба, надвинулись тяжёлые свинцовые тучи. Настроение и без того испортилось после утреннего всплеска сумасшествия, а тут ещё и погода становится паскудной. Чимин натягивает на голову тёмный капюшон зиппки, скрываясь от мелкой, едва ощутимой мороси, горько усмехается и тщетно надеется, что на Чеджу погода будет получше. Они застыли возле арендованного автобуса, слышен высокочастотный писк девчонок, а Чимин только и может, что смотреть вверх — на изливающиеся неприятной влагой тучи.       Он вздыхает. Предпочитает зайти в автобус последним, после того, как рассядутся персоны группы поддержки и основная масса волейбольной команды. Чонгук неожиданно заходит в числе первых.       Ещё Чимин ждёт. Он надеется, что Тэхён правда придёт — Хоби сказал, что Тэ созванивался с ним и обещал успеть к посадке на транспорт до парома. От того факта, недавно узнанного Чимином, что Тэхён отвечал всем, мать вашу, кроме него, становится неприятно. Да, отчасти Чимин понимает почему. На самом деле Чимин многое осознаёт, но не всему позволяет протиснуться в сознании и застрять там. Чимин понимает, что Тэхён сбежал не от команды, а от него. И что он оказался в игноре, потому что между закадычными друзьями произошёл излом.       И всё же становится неприятно, что все в курсе того, что с Тэхёном, но не он. Чимин поджимает губы. Обращает взор на Хосока, коротко переговаривающегося с Ревьером и проверяющего последние элементы подготовки к поездке. Хоби как капитан многое взял на себя и с успехом это выполняет — планирование, организация, аренда автобуса и домиков на острове, еда, снаряды для тренировок. Чимин помогал ему всем этим заниматься, будучи вице-капитаном, и всё же основная масса обязанностей легла именно на плечи ответственного Хосока.       Тот, закончив с приготовлениями к отправке, убирает толстобокий блокнот в рюкзак. Ревьер уходит, чтобы занять водительское место, а Хосок подходит к Чимину застывшему у дверей автобуса. Оглядывает либеро, смотрящего куда-то в сторону парковки у общежития, хлопает Чимина по плечу.       — Он придёт. Иди займи место.       — Хочу постоять ещё немного, — тихо выдаёт Чимин. Если бы не Чонгук с его влиянием, Чимин не бросил бы курить и было бы чем нервно занять руки и зудящие губы. Но теперь он даже не балуется никотином, и получилось это с такой естественностью, будто так задумывалось. У Чонгука вообще всякие махинации протекают легко и ловко.       Хосок недолго молчит, поджав губы. Откидывает волосы с лица, а брови его неуверенно изламываются, будто капитан решается что-то сказать.       — Я не знаю, что между вами стряслось, друг, — тихо начинает, будто кто-то может их подслушать, — но, Чимин… — Тот оборачивается на капитана, чьи волосы постепенно мокреют и завиваются из-за мороси и повысившейся влаги. — Если нужна будет помощь, ты всегда можешь положиться на кого-то из нас. Из хёнов, — поясняет он, имея в виду себя и Сокджина.       Чимин с усталостью оглядывает капитана. Вряд ли Хоби или даже Джин способны разобрать тот бардак, что сейчас творится в жизни, душе и мозгах Чимина. Если вообще есть кто-то способный на такое. Но Чимин не может и не хочет отвечать грубостью. Понимает — Хоби это от всей души, с распростёртыми объятиями. Он правда переживает за всех них. И за Чимина. Просто тот сам-то не знает, что ему с собой поделать, а втягивать в это ещё и Хосока…       — Конечно, — кивает вместо углублённых бесед и по взгляду капитана понимает — тот ему ни на йоту не верит. Но всё же терпеливо улыбается.       Взгляд Хоби быстро перемещается в сторону, и Чимин прослеживает за ним, тут же нахмуриваясь: к ним торопится от припаркованной тёмной иномарки Тэхён, придерживая дорожную сумку на плече. Хосок опасливо посматривает на напрягшегося Чимина, впившегося пальцами в рукава собственной кофты, а после вздыхает.       — Я пойду в автобус, а вы давайте. Без глупостей, окей? — тихо просит он, и Чимин кивает, лишь только тогда Хосок оставляет его с приближающимся Тэхёном.       Чимин сжимает челюсти, на скулах принимаются играть от напряжения желваки.       Он много чего хочет сказать Тэхёну, но не уверен, что ему хватит духу сделать это прямо сейчас. Лишь разглядывает лучшего друга, когда тот, выглядя довольно свежим и отдохнувшим, останавливается напротив Чимина. Тот внезапно ловит себя на абсурдной, больно бьющей под дых мысли: без Чимина Тэ чувствует себя лучше, выглядит лучше.       Быть может, ему и правда будет лучше и приятнее, если Чимин больше не будет маячить рядом с ним?..       — Привет, — выдыхает Тэхён, нервно сжимая ручку сумки. Чимин поднимает на него взгляд снова и стискивает зубы.       Он не уверен, что сможет поговорить. Он не уверен, что вообще на что-нибудь способен. Но хочется наконец ясности, а для этого придётся не просто выйти из зоны комфорта — нужно себя оттуда с силой вышвырнуть. Однако не успевает Чимин вымолвить и слова, как Тэхён опережает его:       — Слушай, Чимин, — негромко начинает он, поправляя довольно тяжёлую сумку. — Я знаю, что огорошил тебя теми словами и всем, что случилось позже. Я знаю, что нам реально нужно поговорить. — Чимин исследует расслабленные тэхёновы черты и ощущает, как дыра внутри начинает снова кровоточить.       Они с Тэ всегда были по умолчанию, так почему их дружба резко перешла в беззвучный режим? Когда это случилось? Чимин уже не просто подозревает в их лодке пробоины, он ощущает эту пропасть, разверзшую между ними пасть. Чимин смотрит на Тэхёна и понемногу перестаёт узнавать. Раньше, спроси его кто, какие-то мелочи о Тэхёне, он бы ответил не задумываясь, он бы реально знал. А теперь? Чимин и сам понимает, что может многое не знать о том, кого считал одним из самых близких людей.       Становится горько, и Чимин опускает взгляд, позволяя Тэ говорить.       — Но давай эти несколько дней в поездке проведём спокойно? — Тэ нервно улыбается, словно ожидает вспышки агрессивной реакции от Чимина, а тот… слишком устал. — Мы едем туда отдыхать и тренироваться. Я хочу, чтобы мы оба этим насладились. А как только вернёмся... — Голос Тэ срывается в неуверенности. Для него это тоже — всё ещё больная рана. — Мы обязательно поговорим. Начистоту. Как раньше без секретов и стеснения. И расставим точки.       Плечи Чимина вздрагивают неосознанно. Пропасть раскрывает пасть ещё больше. Всё кардинально изменилось между ними — втесались новые люди, новые обстоятельства, новые эмоции, и Чимин не уверен, настолько ли на самом деле это плохо?.. Жизнь — постоянная кутерьма изменений, а Чимин слишком любит стабильность и неприкасаемость постоянства, ему страшны изменения, пусть рациональной частью разума он не может отрицать того, что без них никак.       Взвесив все за и против, Чимин сглатывает и вздёргивает голову на Тэхёна; морось усиливается и его чёлка намокает. Тэхён неуверенно, но с долей решимости продолжает стоять на своём, кусает нижнюю губу.       — Ты в порядке? — Ему действительно важно знать, как Тэхён себя чувствует. Тот растягивает губы, приподнимая уголки губ, но не показывая зубов, и кивает. — Тогда хорошо. Это самое главное. Если тебе будет… комфортнее, перенеси мы разговор, я не стану давить.       — Спасибо, — тихо выдыхает Тэ, и Чимин, сдавив себя мысленными клещами, кивает ему на автобус, пропуская первым.       В автобусе всё ещё есть двойные места — в самом начале. И они могли бы сесть рядом, как делали это всегда, везде, постоянно находясь словно прицепленные на суперклей, однако… Чимин и сам не сразу понимает, как получается так, что, не сговариваясь, оба волейболиста идут дальше, пропуская все места, где они бы могли сесть вдвоём. Взгляд Чимина выцепляет скучающе сидящего и ждущего отправки Чонгука на третьем ряду сидений, опершегося локтем на колено ноги, вскинутой на сиденье и прижатой к бедру.       Чимин садится с ним без особых раздумий и промедления.       Тэхён, не замешкавшись, падает рядом с Урджу и громко его приветствует.       В их ставшую катастрофически огромной пропасть сыплются рушащиеся камни, и Чимину даже больно.       Чонгук обращает взгляд на него — мёртвый, по-прежнему неизменно туманный, будто подёрнутый поволокой, и Чимин уставше смотрит в ответ. Кажется, несколько предложений, сказанных когда-то лучшим другом, высосали из него всю энергию. Или это совокупность всех двух прошлых недель и сегодняшнего утра?       — Выглядишь хреново, — бросает в полголоса Чонгук, окидывая его лицо взглядом.       — Спасибо, я старался, — фыркает Чимин, сползая по спинке сиденья и роняя руки по бокам от себя, а рюкзак — на пол.       — Итак, — раздаётся голос Хосока, вставшего впереди. — Все на месте? Можем отправляться? — Капитан лучисто улыбается, и даже на минуту кажется, будто из-за туч выглянуло солнце. Волейболисты и девчонки громогласно соглашаются, но Чимин и Чонгук молчат. — Тогда поехали, тренер, мы готовы!       Автобус трогается с места, а Чимин растекается по сиденью лужей. Чонгук всё ещё буравит его тёмными болотами своих глаз, сидя у окна. И Чимин создаёт ток зрительного контакта.       С Чонгуком почему-то легче. С ним и правда ненадолго пропадает внешний мир. А Чимин чувствует себя сейчас последней половой тряпкой и хочет лишь уснуть, проведя три часа поездки до парома в неведении о том, что такое остальной мир. Он лениво смотрит вперёд и надеется на благословение дремоты, когда ощущает, как его внутренней стороны ладони касаются тёплые пальцы. Опешивает, каменея, приглушённо дышит и тактильно следит за тем, как Чонгук смелее проскальзывает в его ладонь своей, чуть сжимая.       Чимин должен бы его оттолкнуть и громко выругаться. Начать шипеть, выпускать когти, оскаливать клыки в защите. Но, переведя взгляд на Чонгука, застывает — тот расслабленно опёрся виском о стекло и прикрыл глаза, однако его пальцы всё ещё в руке Чимина, оплетают её странным, пугающим теплом.       Парни из одной команды за руки в чёртовом автобусе не держатся.       Не целуются.       Не делят на двоих молочные коктейли, пол в общаге и цитаты из книг.       Чимин знает, что на опасной границе. Но так высосан до дна, что сжимающая его пальцы жёсткая и сухая ладонь Чонгука кажется спасительной лестницей из бездны.       Он наконец осознаёт — рядом с Чонгуком ему плохо от того, что вскрываются раны и мысли, а потом… спокойно.       Чонгук тот, с кем Чимин впервые чем-то поделился. Первый, кому он показал «Кит». Первый, кто забрался прямиком под кожу, вынудил бросить курить, учиться контролировать агрессию.       Чимин ещё пока не знает, куда его это ведёт, и страшно, правда страшно. Ему бы с Тэхёном разобраться, а после…       И всё же, отвернувшись и притворившись спящим, он смеживает веки и слегка сжимает пальцы Чонгука.       Все заняты своими делами: кто-то дремлет, кто-то уже распаковывает снеки, кто-то болтает и слушает музыку. Им не до них.       Поэтому Чимин не отдёргивает ладонь.       Или не только потому что всем в этом автобусе на них плевать?

×××

      Чеджу встречает их тёплым бризом, запахом йода, соли и мокрого песка. Как только Чонгук выходит из автобуса, спиной ощущая присутствие Чимина, следующего за ним, то застывает и втягивает морской запах. Когда он последний раз был у океана? Возможно, во время поездки с соревнованиями на Калифорнийское побережье. Беркли тогда покорил его с первого взгляда. Несмотря на то, что ему всегда нравилось шумное движение в Финиксе или те редкие моменты, когда они летом гостили у бабушки по материнской линии в Месе, Беркли задел Чонгука изнутри.       Тихим достоинством, производством вин, которые Чонгук тогда слегка попробовал, и тем, что там невыносимо спокойно. Суетливость Финикса иногда играла с Чонгуком злые шутки, особенно в детстве, но в Беркли...       Разглядывая холмистую местность, постепенно спускающуюся к солёному берегу океана, Чонгук тогда впервые подумал о том, что будет, когда он съедет от родителей.       На Чеджу, пусть атмосфера туризма и была иной, Чонгук ощутил то же подавляющее спокойство, пощипывание кожи солёным воздухом и тишину. Он бы очень хотел жить у океана. Здесь тихо — внутри и снаружи.       Чимин касается его лопаток пальцами, привлекая внимание.       — Зависать в пространстве это, конечно, хорошо, но Хосок распределяет домики. — Чонгук обращает на него взгляд. Всё ещё в кофте, пусть и расстёгнутой, солёный ветер треплет вымывшиеся крашеные волосы.       Не зря он с собой взял видеокамеру, возможно, ему выдастся шанс поснимать. В последнее время было немного не до этого, да и не вспыхивало особого желания включать аппаратуру. Чимин же это желание мгновенно пробуждает, потому что Чонгуку вдруг кажется, что он незримо пахнет морем и тишиной.       — Если кровати будут двухъярусные, ты — сверху, — ворчит он, когда они движутся в сторону столпотворения волейболистов и девочек из группы поддержки.       Чонгуку хочется усмехнуться. На лицо, искажая губы, лезет абсолютно неконтролируемая улыбка.       — Ты уже априори выбираешь место со мной рядом? — Чимин обжигает его взглядом, шагая по асфальту, местами усыпанному мелкозернистым песком, скептично выгнув бровь. Чонгук смотрит без остановки.       Он, признаться, малость волнуется, хотя это чувство — редкий гость в чонгуковом репертуаре. Волнение, смущение, он воспринимает всё иначе, нежели обычные люди, хотя, наверное, это чувство, из-за которого всё так болезненно сдавливается в груди, делает людей похожими. Потому, когда читаешь книги, где подробно описывают все те ощущения, вызванные этим самым чувством, внутренности так дрожаще отзываются.       Наверное, это не так заметно, но внешне Чонгук немного изменился. Именно самоощущение, именно фиксация до крови из носа делает его влюблённым.       До одури.       До потери осязания и неспособности спать.       До желания касаться чужой кожи, параноидально вызывающего тремор.       Чонгук вышагивает рядом с Чимином. Толика волнения искрой затихает в груди, когда они приближаются к толпящимся студентам с сумками на плечах и в руках. Девчонки, разбившись на группы и уже явно решив, кто с кем спит в домике, щебечут о чём-то, их высокие голоса вызывают лёгкий оттенок головной боли, и Чонгук морщится.       — В чём дело? — Чимин смотрит в упор, и нечто внутри Чонгука злорадно этим упивается.       Он наконец добивается, чтобы Чимин смотрел на него. Чтобы замечал его. Дыхание слегка спирает, он прикусывает пирсинг в нижней губе, уставившись в ответ. У Чонгука не было никогда проблем с разговорами, но порой Чимин настолько молчалив, что Чонгук невольно привыкает к его тишине, такой звенящей, тонкой, словно провели кончиком пальца по хрустальному бокалу, по самой каёмке, отчего образовался едва различимый высокий звук. Чонгуку не претит эта тишина, он со временем начал понимать, что многое в тишине Чимина громогласно.       И сейчас тот смотрит с тенью беспокойства в зрачках, и вибрация в груди увеличивается.       Он хотел, чтобы Чимин его заметил. Не просто смотрел в упор, на будто бы на что-то обиходное, Чонгук хотел большего.       Других взглядов, особенных касаний. Чего-то, принадлежащего лишь им двоим, как принадлежат баскетбольная площадка, лавочка возле кофейни и пол в общежитие.       — Нормально. Голова побаливает после автобуса. — Пожимает он плечами, и Чимин кивает, дав понять, что уяснил. Чонгук продолжает на него смотреть, даже когда тот отворачивается.       То, что он задумал провернуть на Чеджу… может сломать их обоих. Но больше Чонгук не станет молчать. Он давно понял, что единственный способ добиться чего-то от Чимина — это сломать его, выжать, вывернуть наизнанку. Он знает, что Чимин уже весь исходит трещинами, что если Чонгук додавит его, то разрушится тщательно выстроенная оборона, что он сможет наконец открыть глаза, крепко им зажмуренные, оторвать руки от ушей, не дающим слышать других и себя, распутать узелки, которыми Чимин себе зашил рот, не разрешая говорить. Чонгук видит эти барьеры, долго пришлось всматриваться, прежде чем удалось их чётко разглядеть, но теперь…       Он знает, что играет рискованную партию, что происходящее может глубоко ранить их обоих…       Но человек, которому плевать, не будет пристально следить за поведением Чонгука в новом месте, зная о его особенностях. Человек, которому плевать, не станет вскрывать свои покрытые коррозией замки, чтобы подарить первую откровенность.       Чонгук знает, что Чимину не плевать. Если бы это было иначе, Чонгук бы не стал так давить на него.       Просто без Чимина он уже не ощущает себя целостным, и это напрягает. Это как добытый, но не удержанный в руках трофей, как жизненная необходимость — сродни инсулину для диабетиков, таблеток от тошноты для булимистов и волейбольного мяча для него. Чимин стал не просто гиперфиксацией, он стал центром чонгуковой вселенной, хотя именно Чонгук обещал ему вторжение пришельцев. Не далеко, конечно, отстал со своим покорением, а Чимину так и вовсе не потребовались пушки, чтобы захватить его галактики. Стоило ему появиться и всё было предрешено.       То, что в автобусе он не отстранил руку, даже заснув, не выпутал пальцы, пусть и не проявлял инициативы, реально многое значит для них обоих. Гомофобы тяжелы, гомофобы, являющиеся латентными геями — того хуже. Чонгук таких встречал, но прежде никогда не контактировал столь же близко, как с Чимином. И если тот сделал такой шаг, Чонгук удостоверился в своём решении сделать это на Чеджу на все двести пятьдесят процентов.       Он доломает Чимина. И вместе с ним себя самого. Даже если Чимин будет негативно реагировать, Чонгуку впервой что ли?.. Он привык, он находит точки, куда может давить, чтобы тот успокоился, понимает и пользуется тем, что Чимин уступает ему во многом. И ни капли угрызений совести по этому поводу не испытывает.       Бросает взгляд на Чимина, на его расслабленно висящую вдоль тела руку. Хосок что-то решает на ресепшене кемпинга с ключами от арендованных домиков-бунгало, пока они терпеливо ждут. Отец с кем-то разговаривает по телефону по-английски, но Чонгуку лень прислушиваться. Особенно, если это мама. Решение приходит спонтанно: Чонгук просто протягивает ладонь. Медленно, будто боится спугнуть, дотрагивается до манжета рукава чиминовой кофты, скользит по шершавой плотной материи, прежде чем сжать длинными пальцами.       Чимин поползновения ощущает. На мгновение его плечи каменеют, а после расслабляются; он не отталкивает Чонгука, но и не отвечает на касание. Чуть вздрагивает, когда Чонгук удобнее перехватывает пальцами его рукав, при этом коснувшись ребра ладони. Чимин даже не поворачивается к Чонгуку, но одно то, что не отстраняется, говорит многое.       Даже не говорит. Кричит.       Чимин, борясь с собой, почти немо просит об этом. Чтобы Чонгук его доломал наконец, чтобы помог ему сломать старое, лишь бы начать строить новое. Чонгук слышит просьбу о помощи и готов провести спасательную операцию.       Улыбка снова назойливо касается губ, но Чонгук её прячет, отвернувшись, и тут же сталкивается с глазами Тэхёна. Тот наблюдает. Всё это время наблюдал. Однако, когда Чонгук пересекается с глазами Тэхёна, тот лишь вымученно вздыхает, уголки его рта приподнимаются, чтобы опасть. И Тэхён отворачивается, восстанавливая беседу с Сокджином и Урджу.       Чонгуку приходит в голову мысль: его уже кто-то доломал. Вот только очень мягко и бережно, разбирая по деталям, по гаечкам, Чонгук так не умеет. Он, к сожалению для Чимина, лишь битой и до металлической крошки, чтобы расплавить и отлить новые, правильные детали.       Отчасти рад он тому, что Тэхён выглядит как человек, который сдался в отношении Чимина. Наверное, он плохой парень, раз это так. Но сейчас не хочется об этом волноваться, если бы у Тэхёна был на что-то шанс, они бы с Чимином были вместе. Однако…       Это Чонгук стоит рядом с ним и держит его за рукав. Того самого гомофобного Чимина, который ударил его, когда Чонгук слишком приблизился, а теперь почти всё позволяет.       Он вздрагивает от неожиданности. Прикосновения, не находящиеся в поле зрения, слегка тревожат его. Но это лишь Чимин, проскользнувший по костяшкам Чонгука, прежде чем сжать ладонь в кулак.       — Пальцы холодные. — Переводит он на Чонгука взгляд. Карие радужки в солнечном, близящемся к вечеру свету, выглядят чудно. Узкий разрез глаз, если Чимин улыбнётся, так и вовсе превратится в полумесяцы.       — Нет, я не замёрз, если ты об этом. — Пожимает он плечами, а думает лишь о том, что да, замёрз.       «Ты бы позволил скользнуть в твой рукав и коснуться теплоты твоей ладони, чтобы согреться?»       Рисковать пока Чонгук не спешит; Чимин отворачивается, заслышав приближение Хосока.

×××

      Первый день после прибытия они тратят на разбор вещей, обустройство недолгого прибытия и раскладывание снарядов для тренировок. Чимин, отвлекаясь от мыслей о том, что с ним происходит и что вообще творится вокруг, помогал растягивать сетку для пляжного волейбола неподалёку от линии океана, складывал мячи в раскладной ящик и таскал припасы. Физический труд всегда забивает голову совершенно иными вещами.       Но не успел Чимин опомниться, как настал вечер. И тогда… тогда тоже не стал думать обо всём творящемся.       Ревьер, приплясывая с улыбкой вместе с Хосоком, что-то ему эмоционально рассказывающим, и мнущимся помогающим Сан У занимается костром и говяжьими сосисками. Сокджин появляется из-за домиков — бегал с Урджу и Рикки в магазин кемпинговой зоны, а теперь они тянут два ящика, полных пива, в придачу к ним тёмный пакет. Чимину нравится эта атмосфера, становится немного спокойнее. Тёмный влажный песок и алая линия заката над морской поверхностью придают вечеру впечатлений нормальности, словно они, застывшие в этой мимикрии, каждый со своими демонами, на этот вечер заперли их в клетки.       Ему в плечо прилетает мяч, и Чимин, вздёрнув брови, оборачивается. Чонгук стоит, спрятав руки в карманы удлинённых шорт, в взгляде — приглашение, и Чимин поднимается с места, широкими шагами преодолевая расстояние между ними. Запах солёной воды создаёт особенный воздух, Чимину нравится океан. Нравятся пляжи. Нравится лёгкость, обычно сопровождающая поездки к побережью, словно это — другая реальность, отдельный мир со своими правилами и законами физики. Пляж, песок с насыпью мелкой ракушки, прилипающей к ногам, полная изоляция от того, что находится по ту сторону воды. Оставшееся ненадолго там, без осмысления, без необходимости искать решение и выходы. Чимин понимает, почему Тэхён попросил его разобраться с ними после возвращения. На Чеджу им нужно быть… всего лишь волейболистами, приехавшими тренироваться.       Подхватив до этого брошенный Чонгуком мяч, Чимин босыми ногами шлёпает по песку дальше. Отпасовывает сверху, и Чонгук ловко принимает, отправляя в высокий полёт в чиминову сторону. Легко. Становится легко в груди, пока они перекидывают друг другу мяч без сетки, отбивая его твёрдыми пальцами, развлекаясь скорее, нежели тренируясь. Ноги вязнут в песке, тут гораздо труднее двигаться быстро, и Чимин начинает тяжелее дышать и бегать. Ноги напрягаются по-иному, икры уже горят, стопы слегка сводит от смещения центра тяжести.       — Трудно? — Ухмыляется Чонгук, отправляя ему мяч.       — Хрен я сдамся. — Щурится Чимин.       — Когда я был в Беркли, у меня горело всё тело после пляжного волейбола, — с придыханием выдаёт он, отбивая посланный Чимином пас. — Но это отличная тренировка, даже гораздо лучше, нежели наша на площадке для баскетбола. После пляжа ты буквально паришь над паркетом, движения кажутся гораздо более легко выполнимыми.       Чимин хмыкает, подпрыгивая, чтобы отбить мяч, посланный почти за его спину. Майка задирается, кожа покрыта липким потом от темпа, который они набирают, и от усилий, которые нужно прикладывать, Чимин мельком улыбается и вскрикивает, запнувшись о песок и шлёпнувшись задницей на землю. Чонгук низко смеётся, ждёт, пока Чимин встанет и отряхнётся, чтобы продолжить.       Мяч летит от одного к другому, алый закат, постепенно перетекающий в заманчивый красноватый пурпур, не даёт им видеть достаточно хорошо, и Чимин пропускает мяч. Чонгук потешается над ним, на что первый с силой посылает в него подачу, но у Чонгука слишком хорошая реакция: он отправляет атрибут в полёт снизу, вынуждая Чимина лететь за ним, спотыкаясь о песок и издавая непотребные ругательства.       — Эй, волейбольные маньяки! — Сокджин встаёт рядом с ними, уперев руки в бока. Оба парня останавливают разошедшуюся игру, замирают в попытке отдышаться. — Сосисочки и холодное пиво уже заманчиво подмигивают вам с нашего обеденного угла.       Сокджин кивает в сторону костра, возле которого толпятся волейболисты и девушки-черлидеры, набивая щёки угощением, Ревьер потягивает медленно пиво из горлышка бутылки.       — Так как ты не пьёшь, — произносит Джин, когда они втроём направляются к остальным, адресуя слова Чонгуку, — мы взяли тебе колу без сахара. Уж прости, без молочных коктейлей.       Чонгук толкает Джина локтем в бок и торопится занять место на бревне, а Чимин шагает рядом с четверокурсником.       — Я, наверное, пить тоже не буду. Ты лишней колы не брал? — тихо с выдохом интересуется он.       Нет желания заливаться алкоголем, он и без того редко пьёт, так редко, что ему хватит бутылки пива и немного попрыгать с мячом, чтобы унесло; Джин кивает.       — Взяли, на случай, если кто пить не хочет.       Возле костра тепло, и Чимин понемногу остывает. Пусть на побережье океана с приходом вечера холодеет, приходится сбегать за кофтой, заодно прихватив толстовку Чонгука. Говяжьи сосиски терпким мясным запахом и шлейфом костра вызывают приливы голода, отчего сводит желудок. Чимин, примостившись между Чонгуком и Чадже хватает свою прямо руками и шипит, когда брызнувший мясной сок обжигает его нёбо.       Галдёж стоит неимоверный, Сан У скромно переговаривается с Чонгуком, склонившись к нему поближе, чтобы было лучше слышно. Даже в его руках зажата початая бутылка пива, и Чимин удивлённо моргает. Первогодки хохочут от истории Сокджина и Инджи, рассказывающих о зверском преподе по экономике на их курсе. Чимин быстро расслабляется и даже успевает угомонить встревоженное нутро, прежде находящееся в постоянном напряжении из-за навалившегося. А когда с едой покончено, студенты просто потягивают пиво.       Чимин наблюдает за тем, как Чонгук доедает свою порцию. Он давно заметил, учитывая, что они пользуются одной кухней и едят в принципе довольно часто вместе с Рикки или вдвоём, что Чонгук очень медленно ест. Тщательно жуёт, долго, задумчиво, не торопится глотать. Расслабление после утоления голода вынуждает Чимина бродить на границе тумана усталости, так что он подвисает на двигающихся чонгуковых скулах.       — Почему так медленно? — спрашивает он, застав Чонгука врасплох, когда тот собирался доесть свою сосиску.       — Если я ем быстро, начинаю давиться. — Пожимает тот плечами, и Чимин хмыкает. Ненавидит долго есть, не любит людей, которые медленно едят, но Чонгук и в этом исключение — за ним Чимин так или иначе наблюдает.       Опершись позади себя на бревно руками, Чимин меланхолично пялится в исторгающий жар костёр, выпускающий в небо сноп оранжевых искр. Его быстро размаривает после поездки, смены обстановки и новых впечатлений. Взгляд невольно цепляется за Тэхёна, пригубливающего пиво, и Чимин мрачнеет.       Просто вид друга вызывает тёмные волны переживаний, и… хочется психануть. Нужно проветрить голову — это Чимин понимает с особенной ясностью, потом, хрустнув шеей, поднимается с бревна, чем привлекает внимание.       — Пройдусь, растрясу ужин, — бросает он, спрятав кисти в карманах зиппки, а сам, вздохнув, огибает расслабленно рассевшихся то на земле, то на своих куртках ребят, перешагивает чужие ноги и уходит от костра.       Вокруг тянется полночно-синяя темнота приблизившейся ночи. Чимин, шаркая по песчано-каменной насыпи вдали от пляжа, бредёт, уставившись перед собой. Он не был приверженцем глубокого погружения в себя и тщательного анализа мыслей, но последние события вынудили его измениться. Кажется, без самокопания они с Тэхёном не сумеют разрешить всю эту ситуацию… Чимину приходится залезть себе в душу, раздвигая дебри пальцами и колясь о собственные шипы, чтобы пораздумать.       Судя по тому, что Тэхён не бросается на него с просьбой «попробовать», он не питает ложных надежд. То, что между ними было раньше, то, что они звали «взаимопомощью»… Чимин поморщивается, набрасывая капюшон на голову и приближаясь к редко растущим вдали от пляжа деревьям с тонкими длинными стволами, ссутуливается.       У них ничего больше не будет. Это — было сумасшествием. И как бы ни прятался в раковину Чимин, его вынудили выбраться. То, что они творили друг с другом, до чего это довело… Вероятнее всего, виноват сам Чимин. Он этому позволял случаться. Он разрешал эту чёртову взаимопомощь и без зазрений совести пользовался Тэхёном. Чонгук во многом был прав. А ещё он сказал, что Чимин должен быть с другом честен, но честен в чём?..       Остановившись и возведя голову к небу, усыпанному обилием пыльных сверкающих звёзд, думает. У него попросту скоро разорвётся голова от обилия сплетающихся в запутанный, неразбираемый комок мыслей. Почему рядом с ним нет человека, который сказал бы, как было бы поступить правильно, в какую сторону сделать шаг? Дерьмовость взрослой жизни в том, что ты берёшь на себя ответственность за свои действия и слова. Будучи ребёнком, воображаешь, будто взрослые всё знают. Для детей, для их невинных и наивных взглядов взрослые самодостаточные и уверенные, всегда знают свои дальнейшие действия. Глядя на парней старшего возраста, когда был малявкой, Чимин думал, что они знают всё. Став тем самым парнем, Чимин ошарашенно понимает, что не знает ни хрена.       Он вздыхает и трёт глаза ладонью, сомкнув ненадолго веки, неторопливо шагает в сторону деревьев, решив там прошвырнуться, прежде чем вернуться к команде. Тихо. Ни единого лишнего звука, тем плодотворнее судорожная и отчаянная работа мозга, и каждый удар сердца, отсчитывающий секунды, отсчитывает и расстояние до мига, когда ему в любом случае придётся взять ответственность.       Пусть Чимин её до одури боится.       Но такова участь взрослых. В глазах детей они должны быть всегда уверены в своих шагах, не взирая на то, что в душе — такие же потерянные дети, но с бòльшими привилегиями.       Чимин пугается и вздрагивает, когда что-то тёмное перед ним шевелится. Он хочет было отпрянуть, глаза широко распахиваются, как вдруг нечто, кажущееся тёмным облаком перед ещё более тёмным пространством, хватает его за запястье и прижимает указательный палец к губам. Чимин мгновенно узнаёт звёздную туманность глаз Чонгука и подаётся вперёд к нему, но тот настойчиво вынуждает его молчать, прикасаясь ко рту. Почему-то подбородок начинает печь, словно Чимин обжёгся.       Застыв за чонгуковой спиной, когда тот разворачивается, Чимин пригибается, стоит ему услышать знакомый, но пресыщенный сейчас истеричными нотками голос. Оба затаиваются, не двигаясь и боясь даже вздохнуть, когда, светя себе под ноги фонариком, из-за одного дерева появляется Сокджин. А за ним, как ни удивительно, торопливо шагает тренер.       — … должен успокоиться, Джин, — раздаётся бас Ревьера, но Сокджин, едва не выронив телефон, хватается за голову. — Твоя истерика ничего не решит.       — Да как, блядь, не решит?! — шипит Джин, грудь его тяжело вздымается, а пальцы дрожат даже сжатые в волосах. — Она снова пришла под окна общежития! Она снова… как на первом курсе… — Джин задыхается и ненадолго приседает на корточки, пытается восстановиться.       — Ты, бесстыдник, с каких пор стало приличным подслушивать? — едва различимо шепчет Чимин, склонившись к уху Чонгука.       — Джин поменялся в лице, когда кто-то ему позвонил. Убежал, — отрывистым, низким шёпотом отвечает Чонгук, обернувшись к нему так, что едва не сталкивается носом с чиминовым. — Отец полетел вслед за ним. Мне стало интересно, что они скрывают.       — Какой ты бессовестный. — Чимин подходит ближе, почти касаясь чужой спины грудью, и лопатки Чонгука выпрямляются.       — Заткнись и слушай, — хмыкает тот, сверкнув в него взглядом.       Чимин и правда прислушивается. Джин-хён не тот человек, который доверяет кому-то секреты, обычно безалаберный, развязный, он впервые предстаёт перед Чимином вот таким. Отчаявшимся. Потерянным. Испуганным.       Ревьер застывает рядом с ним, потирая щетинистый подбородок.       — Сокджин, ты должен взять себя в руки.       — Взять в руки?! — Вскакивает тот на ноги. — Да как, блядь, тут можно взять себя в руки?! Я для всех сирота, я считаю себя сиротой, плевать мне на то, чего она хочет! — голос Джина срывается, он старается быть тише, но это трудно выходит. — Я думал, что после того, как её выгнали из детдома и запретили приближаться, она не попытается больше. Но она вытворила такое, когда я поступил… она приходила к универу, когда я был на первом курсе, когда я был на втором…       Ревьер сочувственно смотрит на Сокджина, а руки того трясутся от переизбытка эмоций. Тренер пытается подойти ближе, но тот пятится, закрывая лицо ладонями.       — Как я должен реагировать на то, что моя мать-алкоголичка, которую я не знаю, которой я был не нужен, приходит и терроризирует мою жизнь, стоит той хоть немного наладиться?..       Руки Сокджина безвольно повисают вдоль тела плетьми, голову он роняет на грудь и затихает. Ревьер трёт лицо, будто для него это тоже трудно, с жалостью, с сожалением глядит на своего игрока.       — Как я должен это принимать, когда я умолял её оставить меня в покое, не приходить больше, но ей всё равно?.. Она каждый раз в говно пьяная, — срывается, вскрикивает, а голос его становится выше. Чимин, вздрогнув, осознаёт, что Джин… плачет. — А потом, когда я её вижу или когда не справляюсь со стрессом, напиваюсь, после понимая что сам не меньшее дерьмо, не способное трезво жить. Я довёл себя до больницы этим. Я вижу её и словно вижу собственное будущее.       Чимин напрягается всем телом, Чонгук даже вздрагивает, почувствовав это спиной. Оборачивается, пытается вглядеться в лицо Чимина, стоящего с застывшим взглядом. Чимин тоже всегда этого боялся: что, взглянув на него, так же увидит будущего себя. Больно бьёт под дых. Больно, даже лёгкие сдавливает. Он не хочет думать и вспоминать о чёртовом дерьме собачьем именно сейчас, когда тело и мозг и без того в раздрае.       Их отвлекают звуки несдержанных рыданий. Сокджина совсем накрывает, он не может больше держать в себе, и в искажённом, дрожащем луче от фонаря видно, как искривляется его лицо. Чимин с силой стискивает губы.       — Эй, иди сюда.       — Не надо. — Упирается Джин, когда Ревьер хватает его за плечо и тянет ближе, размахивает руками. — Не надо…       Но тренер всё равно привлекает его к себе и стискивает, положив руку на затылок и позволяя уткнуться в мускулистое, обтянутое футболкой плечо. Сокджин совсем поникает, сдавливая его пояс, дрожит, и Чимину странно за этим смотреть. Они с Чонгуком не должны были этого видеть. И если Чимин опускает глаза из-за неловкости, то Чонгук с непроницаемым лицом продолжает за ними наблюдать.       До них доносятся обрывки фраз, что-то вроде «судебный запрет», «помогу», так что смысл становится ясен, но оба не сдвигаются с места, боясь выдать собственное присутствие. Чимин не думал, что брошенные слова Джина так рванут старый шов, вынуждая тошноту взвиться в желудке, грозя вывернуть тот наизнанку. Слюна обильно копится под языком. И Джина жалко. Он столькое держит в себе. Они… многие похожи между собой, слишком раненые, слишком задушенные, но пытающиеся ползти дальше.       Чимин с тяжестью сглатывает слюну, почему-то отдающую горечью, и надеется, что его не вывернет Чонгуку на кроссовки сиюминутно. Раздаются тихие голоса и звук удаляющихся шагов — Ревьер уводит Сокджина, снова воцаряется темнота и полная тишина, оставляющие их вдвоём.       — Ты в порядке? — всё ещё шёпотом спрашивает Чонгук, не оборачиваясь. Чимин мычит, понимая, что если откроет рот — его стошнит.       Тэхён. Джин. Эмоции. Раны. Боль. Трудности. Чимин не хочет пропускать это всё сквозь себя, но не получается. Признание Тэ его жутко стриггерило. Чёртовы сумасбродные мысли по поводу Чонгука, те, которых не должно быть в голове у парня, предпочитающего девушек, но они, мать вашу, есть. Слова Джина. Чонгук. Всё это вынуждает чашу внутри не просто переполняться, трещать по швам.       Чонгук шевелится, заставляя Чимина вздрогнуть от неожиданности, слюна щиплет язык кислотой. Чонгук. Несмотря на всё то, что он творит с Чимином, о чём заставляет думать, что взвешивать, именно рядом с ним тишина становится глухой, а воздух — более лёгким. Рвущееся изнутри не позволяет Чимину открыться. Сказать о том, что слова Сокджина о матери делают больно и ему тоже, всколыхивают и его страхи с самого душевного дна, мучают теперь. Чимин отчаянно зажмуривается.       — Руки замёрзли… — с дрожью в голосе хрипит он, и пальцы правда кажутся почти оледенелыми, будто кровь отлила от самых кончиков, несмотря на летнюю ночь, пусть и чуть прохладную.       — Дай сюда. — Чонгук всё же поворачивается, и пусть не получается в темноте чётко разглядеть его лица, но Чимин может с лёгкостью его представить: густые брови, острые черты, крупный нос, кольца в губе и брови, расслабленная линия рта и жёсткая — челюсти. Чимин будто знает его наизусть, что не так далеко от правды. Он слишком часто смотрел.       Чимин протягивает ладони бездумно, и его костяшек касаются горячие шершавые от тренировок пальцы. Сжимают, прежде чем, потянув ближе, вместе со своими руками засунуть ладони Чимина в карманы чонгуковой толстовки.       Тепло.       Темнота.       Отчаянье.       Тошнота понемногу начинает отпускать. Именно этого боялся Чимин с приездом на Чеджу. Другого мира, где и они оба будут вести и воспринимать друг друга иначе, где может что-то надломиться, измениться, в этом ином мире, далёком от их привычного. Более откровенными делает ночь. Более восприимчивыми — ситуация, увиденная недавно. Чимина так точно. Ему стало гораздо легче тогда, когда он рассказал Чонгуку о Тэхёне. Но о нём Чимин рассказать не может. Это… слишком для него.       Тогда остров увидит вторую истерику за этот вечер, и не факт, что исходящая от Чимина паника не снесёт всё и всех нахрен. Пальцы постепенно согреваются, и Чимин думает, что они выглядят как два придурка. Усмехается, но в гулкой тишине между ними Чонгук прекрасно слышит всё, кажется, даже судорожное биение чиминова сердца.       — Что?       — Ничего.       Чимин смотрит на шнурки чужой толстовки, чей капюшон сброшен на шею, сглатывает снова и сам шагает ближе к Чонгуку. Он не знает, станет ли легче сейчас, он бы… может, хотел бы рассказать, хотел, чтобы его вот так прорвало, просто боится. Много лет эта отрава, состоящая из ужаса, течёт по его венам.       Он боится ответственности.       Боится себя. Быть собой. Тем, другим собой, которого силится выгнать прочь.       Боится Чонгука и быть рядом с ним, потому что ловкими длинными пальцами тот вытягивает всё самое ужасное из его глубин. Боится, но не может уже не быть с ним рядом.       Чимин, тяжело вздохнув, зажмуривается и утыкается Чонгуку в шею носом. Он ощущает, как покрывается в месте соприкосновения кожа мурашками, и снова хмыкает, не раскрывая глаз. Оказывается, кожа у Чонгука чувствительная, ёжится от простого касания, хотя её обладатель остаётся невозмутимым. Чимин замирает в таком положении — позволяя Чонгуку греть его ладони, а сам утыкаясь носом в открытый участок шеи.       И рядом с ним прекращает существовать сама чёртова Земля, этот остров, океан и всё, что душит. Бермудский треугольник — это Чон Чонгук, одновременно заставляющий Чимина слишком много думать, и в тот же миг позволяющий миру рядом с ними опустеть.       Чимин бездумно проводит носом по шее Чонгука, утыкается в то же место лбом, прежде чем отстраниться. Смотря друг на друга в полной темноте и едва различая очертания, Чимин чувствует, как его губы начинают зудеть. Внутри всё сдавливает, скручивает, щекочет, потому что Чонгук, сжимая его за запястья, приближается.       Если ты этого не видишь, значит, этого нет?.. Так, да? Нет вокруг ни единой живой души, они даже не видят особо друг друга.       В его щёку вжимаются тёплым носом, подбородка и угла челюсти трогает невесомость чужого дыхания. Чонгук не дрожит, его сердце не тарабанит, как сумасшедшее, ведь Чимин так близко, что ощутил бы это. Но вот дыхание — утяжелившееся — оно выдаёт его с потрохами. Высвободив одну руку, Чимин обхватывает чонгукову шею. Он хочет заставить его отстраниться. Правда хочет.       Да, ведь?       А губы Чонгука, кажущиеся в чёртовой темноте несуществующими, бесплотными, мажут по его скуле. И зубы его, в следующий миг сомкнувшиеся на чиминовой нижней губе, тоже.       — Чонгук, — болезненно шипит Чимин, когда его кусают. — Стой. Остановись.       И Чонгук правда останавливается, отстраняется, задерживает дыхание. Чимину кажется, что глаза привыкли к темноте, потому что получается разглядеть отражающийся в зрачках Чонгука блеск показавшейся луны, тусклой, почти не дающей света среди деревьев, потому что он видит приоткрытые губы. Чонгук смотрит в упор, словно гипнотизирует мёртвым взглядом, и Чимин тоже задерживает дыхание.       Узел в животе завязывается накрепко, доставляя боль.       Он сошёл с ума.       Потому что в следующий миг Чимин, обхватив Чонгука за шею ещё крепче, чем прежде, касаясь пальцами границы волос и кожи, тянет чужое лицо обратно. Больно кусает за щёку, за подбородок, словно мстит за то, до чего Чонгук его доводит, вгрызается в губы, не целует, нет, именно грызёт, будто это поможет протрезветь, а Чонгук… позволяет ему.       Лишь касается пальцами боков — почти неощутимо, воздушно, что взращивает в Чимине ещё больше смятения.       — Чонгук. — Но тот не отвечает, дышит всё тише, и если Чимин пятится назад, слепо следует за ним.       Чимин целует его сам.       Он не чёртов гей! Он не такой, он никогда не будет омерзительным педиком.       Но с голодом почему-то обхватывает язык Чонгука, почти свихнувшись из-за звука собственного пульса в голове.       — Чонгук, — вырывается между губ, пока названный вдыхает собственное имя, промолвленное почти с отчаяньем. Он отвечает, обхватив Чимина за пояс, кусает за губы так же больно, дышит так же с трудом, забирает его кислород, не щадит, никак не сжаливается.       Чимин пятится, пока едва не спотыкается, но ладони Чонгука, кольцом обвившие его и сцепившиеся на уровне поясницы, удерживают на ногах. А вот то, как он ведёт по чиминовым губам своими — пошло, мокрыми от слюны и вынуждающими закатываться глаза, размягчает колени и все годами тренированные мышцы бёдер.       Он с ужасом, ужасом, потому что кружит голову, вспоминает о чёртовой фантазии перед отъездом. Дышать становится всё трудней.       — Чонгук, — почти без голоса, перед тем, как, оторвавшись от его рта, беспомощно приткнуться мокрыми губами к горячей смуглой шее, сам, никто Чимина, удивительно, не принуждает.       Это его руки обхватывают под плечами Чонгука, позволяя себя обнять. Его ноги кажутся бескостными и слабыми. Его губы беспорядочно скользят по проступающим от напряжения венам под кожей, обводят мокрыми следами, тут же высыхающими от горячего дыхания. Чимин впивается в его волосы пальцами, задыхается, он чувствует себя голодным и сумасшедшим.       Он реально психопат, потому что, пока в голове крутится мысль о том, что он не чёртов педик, он не хочет мужчин, он не отвратителен, не отброс общества, в то же время растёт панический страх того, что, если Чонгук прижмётся, то ощутит, как твёрдо в свободных шортах, как сводит член и яйца просто от того, что Чимин надорванно водит губами по его шее, и всё вскроется.       — Bae… — Стыдно признаться, но Чимин едва ли не кончает прямо в собственные трусы, когда Чонгук его зовёт. Неожиданно, потому что кажется полным сумасшествием, наваждением именно сейчас, плодом больной фантазии Чимина.       Ведь таких в реальности не бывает. Не должно быть. Внезапно доведших до полоумия.       Но Чимину, видимо, повезло.       Дрожа, Чимин напрягается.       — Остановись, — хрипло, сорванно, отчего Чонгук тут же замирает. — Остановись… — почти панически.       — Я не… — сбивчиво и торопливо вторит ему Чонгук, он ведь не может сейчас забраться в голову Чимину и понять, что остановиться тот просит не Чонгука.       Себя.       Стыд, неловкость и непонимание затапливают Чимина и даже касаются покашлявшего Чонгука, когда они отстраняются. Чимин, натянув пониже кофту, отворачивается и пытается избавиться от последствий внутреннего взрыва, чтобы было незаметно.       — Пойдём обратно, — хрипло просит он. — Иначе нас с собаками начнут искать. Хосок слишком тревожный.       Чонгук не двигается с места, и Чимин оборачивается. Видит темноту рыбьих глаз, плотно сжатые челюсти и играющие желваки. И сознаёт — Чонгук тоже на грани. Не просто на грани того, что хочет Чимина, это и такому идиоту как Пак понятно.       На грани всего.       Они оба знают, что Чеджу их переломит.

×××

      Второй день начинается с рассветом. Чимин так и не смог уснуть, когда они в тяготеющем молчании вернулись к кемпингу. Сокджина и тренера не было, уставшие ребята расползались по домикам-бунгало, а Хосок, умотавшийся подготовкой и поездкой, как и Рикки на верхнем ярусе его кровати в домике, куда тех поселили вместе с Чимином и Чонгуком, уже сопел и видел третий сон.       Чимин не смог спать. Единственное, о чём он оказался способным думать, это о том, как буквально поплыл горячим жидким воском в руках другого парня. С ним ещё никогда подобного не было. Да, естественно, он как и любой здоровый мужчина возбуждается, но раньше это было…       Раньше это было просто физиологическим фактом. Его не плющило так сильно, когда Чимина касался Тэхён. Для него это было лишь способом сбросить переизбыток стресса, однако стоило коснуться Чонгука и позволить дотронуться до себя в практически невинных местах — ведь Чонгук не забирался ему под одежду, не целовал ничего кроме губ, как Чимина ударило чем-то тяжёлым по голове.       Вертясь с одного бока на другой, он прокручивал произошедшее в голове, а оно, каким ракурсом ни устрой, никак туда не умещалось. И воспоминания лишь болезненно сводили узел в животе, тяжёлый, неудовлетворённый, воспалённый нуждой. То, как Чимин с отчаяньем касался его шеи губами, доводит до абсурдной истерики.       Это не спишешь на взаимопомощь, это не по пьяни, не из-за простого физического влечения даже. Раньше Чимин не испытывал подобного помешательства просто от факта, что к кому-то прикасается, что чья-то кожа может мурашиться от его пальцев, касания губ или кончика носа. Раньше не было рядом успокоительной звенящей пустоты абсолютного ничего.       Рядом с Чонгуком эта пустота есть, вот только она не причиняет боли. В ней одновременно содержится всё, в чём так, оказывается, нуждается Чимин.       И прикосновения Чимина, от осознания этого факта не спрятаться, не скрыться, о них не солгать, а особенно самому себе, были продиктованы не стоящим членом в шортах, не физиологией.       Чем-то более глубоким, серьёзным, большим.       Чем-то, что заставляет Чимина носить дурацкую розовую резинку на запястье, пить коктейли, которые он не любит, красить ногти и волосы друг другу, лежать на проклятом полу и вскрывать собственную грудную клетку, потихоньку, по маленьким шагам впуская туда кого-то, дрожа при этом от страха, что он увидит твои неприглядные внутренности.       Это вынуждает всё в груди сжиматься.       Чимин, стоя у границы воды и ёжась от утренней прохлады, вздыхает.       И что он должен с этим делать? Он не разобрался с одной проблемой, а появилась другая, глубоко укоренившись в его мозгу, инфицировала Чимина и не даёт спать, дышать, есть и жить. Потому что всё выходит из-под проклятого контроля, и Чимину не нравится терять поводья.       И единственное, что останавливает от очередного побега в себя — это Чонгук. Неудивительно. Он словно перешивает Чимина заново, распутывает самые трудные узлы, терпеливо и старательно исправляет кривые стежки. Чимин признаёт тот факт, что без Чонгука не выдерживает.       Но всё ещё не готов признать лишь одно. Всё то, что от него так хотят услышать.       Но при всём при этом Чимину кажется, что в присутствии Чонгука его дыра в груди почему-то обрастает стежками, будто кто-то старается её залатать, прекратить кровотечение и вылечить. Он, снова вздохнув, смеживает веки и просто стоит, позволяя себе послушать биение волн о песок и шум воздуха в ушах.       Тренировка, на которой Ревьер гоняет их, как сидоровых коз, выматывает. Матч с соперниками — добивает. Вечером, победив в товарищеском, они просто ползают по песку, но не все: у Сокджина хватает прыти заявить, что сегодня они напьются как свиньи, на что тренер с осуждением на него смотрит.       После подслушанного разговора это многое проясняет, и Чимин от неловкости отводит взгляд. Он не хотел влезать в тайны четверокурсника, он не имел на них права. Тэхён проходит мимо, пока Чимин, мокрый от пота с налипшим на кожу песком, сидит на земле. Он окидывает Чимина взглядом и криво улыбается, будто силится сделать вид, будто всё у них хорошо, но чёрта с два — это заметили все.       То, что между ними разруха и растущая день ото дня пропасть.       Чимин отводит взгляд, Тэхён отворачивается и идёт дальше, босыми ногами после тренировки утопая усталостью в песке.       Вечер неминуемо настаёт, и Чимин не понимает, как остальным хватает энергии плясать под громкую музыку. В домиках будет слышно, а сидеть с надирающимися сокомандниками и прыгающими девушками — нет никакого желания.       Невольно задумывается: где сейчас Чонгук? Он явно не в бунгало, там слишком орёт стоящая рядом с окнами колонка, среди беснующихся студентов его точно не будет. Нормально ли он себя чувствует? Не накрывает ли его?       Чимин решает пройтись вдоль береговой линии, мимо плещущихся волн, и издалека видит сидящего на песке Чонгука. В футболке, свободные края которой треплет разошедшийся ветер, в бейсболке, надвинутой на глаза. Что подталкивает его пойти к Чонгуку — Чимин не признается, но его шаги остаются уверенными, даже утопая в прохладном увлажнившемся водой песке.       Он плюхается рядом с Чонгуком, и их ступни омывает солёной волной с щекотной пеной. Чонгук оборачивается и снимает бейсболку, глядя на Чимина. Они оба знают, что поговорить рано или поздно придётся, но Чимин наконец может признать, что трусит этого момента. Язык будто приклеивается к нёбу, когда он, откинувшись назад, падает на песок и бьётся затылком. Чонгук молчаливо ложится сбоку.       Что ему делать? Как справиться? Кажется, будто раздирает изнутри нехило, что Чимина пытаются четвертовать, а он лишь безвольно висит и всё всем позволяет. Чонгук смотрит на его профиль и странно молчит, тёмная бейсболка в его пальцах вздрагивает. Сжав губы, Чимин поворачивается и уставляется в мёртвые глаза, очерчивает лицо, кадык, шею и словно немо просит помочь ему разобраться, даже если Чимин трусливо прячется в раковину, никак не в состоянии набраться решимости наконец разобраться в себе хотя бы.       Чонгук вдруг улыбается. Как тогда. Возле общежития, и узел в животе Чимина снова сдавливает ощущением щекотного трепета, отчего, не выдержав, он отбирает бейсболку и накрывает ею лицо Чонгука.       — Чтобы звёзды на тебя не пялились.       Хотя делает это, скорее, чтобы не пялиться самому и быть в состоянии выдержать молчание Чонгука, почему-то звенящее в ушах предупреждением.

×××

      В его горло приятным охлаждением льётся вода, пока, остальные, умирая на песке, что сказывается последствиями тусовки до позднего часа, стонут и пунцовеют ещё сильнее. Они с Чонгуком, пусть и легли тоже поздно, но не вливали в себя такое количество алкоголя, оттого Чимин хмыкает, попивая воду мелкими глотками, пока Хосок и Чадже медленно зеленеют от активности на солнце и жёсткой тренировки, устроенной Ревьером.       Тот хмурится, стоя без футболки и скрестив руки на груди. Весь торс тренера испещрён чернильными рисунками, не затрагивающими руки, и Чимин понимает, от кого у Чонгука такая страсть к татуировкам.       Чонгук вообще во многом похож на отца: прямолинеен, жёсток, правдив, но при всём при том, что достаточно уверен в себе, это не доходит до абсурда. И даже если при первой встрече Чонгук показался всем выпендрёжником… он просто рационально оценивает свои силы, не жалеет сокомандников, однако стоит заметить, что жёсткие комментарии помогли игре многих значительно вырасти.       И стало заметно всего за несколько месяцев, как изменились игроки. Даже если недостатки не исчезли по первому щелчку пальцев. Чимин видит, что они по-настоящему заинтересованы игрой, они стараются, они хотят добиться чего-то значимого. Появление Ревьера и Чонгука изменило всех в той или иной степени. Кто-то утратил робость и взял всю ответственность, возложенную на плечи, кто-то учится выстраивать коммуникации. Команда метаморфируется, и это лишь начало их изменений, но даже такой старт радует глаз, эта образовавшаяся сплочённость.       Чимин бросает бутылку с водой в переносной ящик-холодильник и ждёт, пока тренер заговорит.       — Вообще-то не обязательно бухать после каждого матча, — резко выговаривает он, стоя над умирающими от похмелья и зверской тренировки волейболистами. — Иначе к национальным ваши печёнки ссохнутся и выйдут через жопу.       Сокджин возмущённо смотрит на тренера, но старается не открывать рот. Чимин знает, что у этих двоих свои заморочки и история. Все проблемы, все черты людского характера гораздо глубже, чем кажутся. Чимин отчасти понимает, почему Чонгуку нравится так за всеми наблюдать. Это интересно. Люди в принципе интересны — плохие или хорошие, неважно, здесь нет чёрного и белого в жизни, никогда не было, пусть Чимин не понаслышке знает, что по-настоящему дерьмовые люди тоже есть.       Но иногда просто необходимо верить в то, что и реально хорошие люди тоже существуют.       — Спасибо за поддержку, тренер, — измученно с песка тянет Рикки, а Урджу мычит ему в подтверждение.       — Могу поддержать вас ещё одним кругом по берегу, — ухмыляется Ревьер, почёсывая подбородок. — Ладно, сжалюсь над вашими похмельными рожами.       Волейболисты с облегчением выдыхают, продолжая разлагаться на песке, Чимин всё ещё стоит, и поверхность под его ногами, нагревшаяся из-за солнца, припекает босые ступни, пульсирующие после долгого трудного бега за мячом.       — Мы пробыли тут свой срок, — заключает тренер, подхватывая мяч и наглым образом запуская его в хосокову спину, получая стон, полный мольбы о пощаде, — в восемь мы должны погрузить ваши тушки в автобус и отправиться на паром. Глубокой ночью прибудем домой. Так что оставшееся время в вашем распоряжении. Без бухла, — давит Ревьер, метнув в сторону Сокджина убийственный взгляд.       Чимин усмехается, вдруг замечая, что Чонгука нет среди остальных. Бросив взгляд на Тэхёна, о чём-то переговаривающегося с умирающим от усталости Сокджином, Чимин поёживается. Морская пора отвлечения от реального мира заканчивается, и это сулит Чимину скорое приближение тяжёлого разговора. Он вздыхает, смежив ненадолго веки, успеет подготовиться, пока они будут ехать домой. А когда раскрывает глаза, уже не обращая внимания на рассыпающихся вокруг парней, видит знакомую спину без майки с увитой до самого плеча татуировкой рукой. Чонгук что-то делает, но издалека Чимин не может разглядеть что именно, потому, подхватив кроссовки, шагает в его сторону.       Сегодня день выдаётся особенно жарким, и Чимин бы хотел напоследок окунуться в воду. Конечно, за проведённые дни они почти не вылазили из океанских волн, но кажется, всегда будет мало. Чимин, чьи волосы с почти вымывшимися фиолетовыми прядями, разметает ветер, приближается по мокрому песку к Чонгуку. За несколько шагов до него Чимин видит в руках видеокамеру и изгибает в изумлении бровь, а Чонгук, кажется, не замечает никого и ничего, лишь снимает линию горизонта, сливающуюся с краем моря голубизной.       — Что ты делаешь? — тихо интересуется он, застыв рядом, видит, как невероятно меняется выражение чужого лица. Не та прохладная невозмутимость. Чонгук по-настоящему расслаблен, все черты его острого лица кажутся мягче.       — Ловлю момент, который скоро исчезнет.       — Романтик что ли? — Усмехается Чимин, но не ожидает, что Чонгук перевернёт объектив камеры в его сторону. Чимин пытается оттолкнуть руку, но тот уворачивается, продолжая снимать.       — Быть может, самую малость и в редких случаях, — говорит он, прищурив один глаз, словно оператор, а Чимин кидает ему в бедро кроссовку.       — Прекрати.       — Разве нет некоей прелести в том, что сейчас мы можем поймать минуту, которую уже вернуть в реальности не получится? Но мы всегда сможем её воскресить, — поясняет Чонгук, а Чимин закатывает глаза. — Хобби у меня такое, бесить тебя. А ещё снимать короткие видео всякой всячины для моей коллекции.       Чимин иронично смотрит на Чонгука, а после, дурачась, борется с ним, в конце концов отбирая у него камеру. Но когда наводит объектив на Чонгука, тот впервые меняется в лице, даже, кажется, слегка бледнеет.       — Не надо.       — А что? — шутит Чимин. — Быть может, я хочу поймать мгновение тебя, пока оно не исчезло.       — Не снимай, bae, — голос Чонгука вздрагивает, и Чимин, тревожно на него взглянув, опускает камеру. Щёлкает на кнопках, сохраняя запись, чтобы Чонгук её не потерял, после застывает, не понимая, почему тот, кажется, на несколько минут помрачнел.       — Ладно. — Чонгук тихо выдыхает, когда Чимин захлопывает крышку камеры и та повисает в его руке на ремешке. — Хочу окунуться и наплаваться перед отъездом.       Чонгук осматривает его взявшееся загаром тело, а Чимин скидывает футболку и аккуратно кладёт на неё камеру Чонгука, прежде чем, оставив рядом кроссовки и не дождавшись его решения, торопливо шагает к плещущейся воде. Прохладная, она вынуждает поёжиться, а когда забежавший следом Чонгук поднимает брызги, так и вовсе Чимин вскрикивает. Они, толкаясь и плеская друг в друга солёными каплями, заходят всё глубже, пока не перестают доставать до дна. Из-за давления тяжелее дышать, но Чимину нравится, как вода обволакивает его целиком, как плотностью удерживает на поверхности, позволяя расслабиться, подставив солнцу лицо. Чонгук болтается в воде рядом, раскинув руки в сторону и полностью расслабившись, его отросшие волосы плавают на поверхности, обрамляя голову тёмным обручем.       Чимин хватает его за лодыжку тянет под воду, зло хохоча, а Чонгук заезжает ему локтем под рёбра, вызывая болезненный стон. Когда оба выныривают, отплёвываясь от попавшей в нос и рот жидкости, Чимин зачёсывает всей пятернёй волосы назад. Оглядываясь на берег, понимает, что он далеко, а они вдвоём. В океане. И пусть плыть до берега всего несколько минут, холод сковывает ноги.       Он переводит взгляд на Чонгука, а тот тычет в плечо, отчего то обжигает болью — Чимин сгорел из-за активного солнца и воды; плещет в лицо Чонгуку брызгами, а тот отфыркивается и протирает лицо ладонью.       — Смотри, чтобы судорогой ногу не свело, вода прохладная, — с придыханием выговаривает Чонгук, глядя ему в глаза.       — Ну ты же меня спасёшь, — ухмыляется Чимин, а капли с чёлки падают ему на щёки.       Чеджу заканчивается, как и реальность без проблем. Дальше придётся снова карабкаться.       — Я не спасатель, Чимин, — хмыкает Чонгук, прожигая его радужки мёртвыми зрачками. — Я не буду тащить на своём горбу, но всегда подам руку и покажу путь.       Чимин слегка сводит брови к переносице, понимая, что Чонгук за этой фразой подразумевал гораздо большее, но не успевает сказать ничего, как тот продолжает:       — Хотя порой мне до одури хочется поиграть в спасателя, я понимаю, что это хорошим не окончится. — На губах Чонгука, на его тёмных прямых ресницах россыпь из мелких солёных капель, Чимин их рассматривает, смаргивая с собственных излишек влаги.       — К чему ты всё это сейчас говоришь? Я не умею читать людей, Чонгук.       — Я тоже во многих случаях. Мне требуется много времени на анализ, я упоминал. — Спокойно держится на поверхности воды он, сжигая рыбьим взглядом Чимина. — И иногда мне требуется большой анализ всего того, что творится внутри меня.       Чимин медлит, хотя понимает — Чонгук ждёт вопроса, который вертится у Чимина на языке.       — И что творится там, внутри твоей сумасшедшей вселенной? — хрипло всё же спрашивает он, чувствуя, будто идёт у Чонгука на поводу.       — Помнишь, я говорил о том, что является моей целью и мечтой? — Почему-то у Чонгука вздрагивают губы, словно он замёрз.       — Награда самому ценному волейбольному игроку, — тихо, но так, чтобы его услышали, произносит он. — MVP.       — Да. — Чонгук подплывает ближе, и Чимин смотрит пристальнее. Ему кажется, что даже сердце вздрагивает. Что-то… не так. — Награда ценнейшему игроку.       Лицо Чонгука совсем близко к нему, Чимин ощущает всполохи тёплого сбитого дыхания, пока чужой взгляд скользит по его чертам: по губам, подбородку, крыльям носа и взлёту бровей. И когда взор Чонгука замирает прямиком в центре зрачков Чимина, тот едва ли не шёпотом, но оглушая Чимина, выдыхает:       — Ты — мой MVP, Чимин.       Что-то обрывается внутри Чимина. В этот раз ему не нужны ни подсказки, ни объяснения, ни расшифровки. Самый ценный игрок, самая большая награда для Чонгука это…       И данный факт может значить лишь одно, данную фразу трактовать получится лишь в единственном ключе. В том самом, что недавно начал третировать Чимина и душить его. Однако в отличие от ступора, вызванного признанием Тэхёна, нынешняя ситуация вызывает страх, боль, вспышку и, наконец, лопнувший кокон внутри него. Ему плохо, ему хорошо вместе с тем, потому что проклятые мотыльки радостно рвут его внутренности на части. А Чимин не знает, как с ними справиться.       Потому что уверен — если сейчас он отвергнет Чонгука, то между ними всё оборвётся. Навсегда. Но готов ли к этому Чимин? Оттолкнуть его?       Изнутри начинает раздирать. Снова хочется сбежать. Так не должно быть, этот мир, созданный на проклятом острове, сотканный из иного материала, не должен рваться на части и скидывать Чимина в пропасть в последний момент.       Тело сковывает ужасом. Ужасом, так давно живущим внутри, но долго спящим. И от его пробуждения в глазах Чимина темнеет.       — На берег, — хрипло выдаёт он, отведя от Чонгука взгляд. Чонгук поджимает губы с пирсингом и кивает.       Когда они уже шагают в воде, Чимин окончательно теряется. Он знает, что люди по-иному обычно реагируют. Он знает, что должен быть чёткий ответ, но его нет у Чимина, нет и всё. Паника в набат бьёт по его черепу, потому что это всё ломает его. Он не в силах обернуться на Чонгука и ответить на его признание.       Потому что закричать сейчас: «Я не гей», будет самым идиотским решением в жизни, ведь совсем недавно Чимин первым потянулся к Чонгуку и поцеловал его в темноте. Потому что тут не как в ситуации с Тэхёном — Чимин не просто не знает, что ему сказать, лишь из-за того, что боится, будто их дружба рассыпется в прах.       Чимин просто боится. До тошноты его окутывает страхом, таким же, как в ту ночь, когда он родился — этот самых страх — внутри Чимина. И биение сердца кажется оглушающими ударами той ночи, когда излом костей, разливающиеся синяки и брызжущая из ран кровь. Как тогда, охватывает жутью, пронизывающей до костей, окутывая вместе с тем страхом, что Чонгук исчезнет из его жизни.       Он не готов отказаться от Чонгука.       Как не готов принять себя. Принять его слова, тем самым. Его признание.       Потому что ничем иным, как откровенностью о чувствах, слова Чонгука не были.       По лицу стекает тёплое, струится по губам, хотя вода, струящаяся с мокрых шорт — холодная. Приложив к губам пальцы, Чимин видит, что его сосуды в очередной раз не выдерживают напряжения — из носа идёт кровь. Он стремглав шагает прочь от края воды, зажимая ноздри рукой.       — Стой!       Но Чимин не останавливается, страх гонит его дальше. Страх того, что его кошмар вырвется наружу и доведёт до истерики.       Как тогда.       Ножка стула.       Удары.       Голое тело.       Тошнота.       Кровь из носа.       Чонгук бросается следом, замедлившись на доли секунды, чтобы подхватить одежду Чимина и камеру, а после замечает капли впитывающейся в песок крови и, судорожно вздохнув, торопится за Чимином следом. Он знал, что реакция может быть иной: психов ждал, драки тоже ждал, паника Чимина или его побег не стали бы для Чонгука удивлением. И потому он решительно шагает следом за ним, снова сбегающим. Ему просто нужно надавить ещё немного, чтобы узнать истоки всего: его сомнения, его гомофобии. Чонгук знает, что ещё одно нажатие должно прорвать оборону. Просто нужно жать осторожно, умеючи.       Потому что Чонгук не мог обмануться, он всё делал правильно и лишь удостоверился в том той ночью, когда Чимин снова не сумел сдержаться, когда он повторял его имя несколько раз подряд из самой груди, как не говорят о просто друзьях, знакомых, о тех, с кем непонятки. Чонгук прекрасно знает, что между ними. И Чимину нужно лишь помочь признать это.       Потому что Чонгук уверен — для Чимина он тоже значит многое.       Но не успевает он догнать Пака, уже скрывшегося в бунгало, как его грубо толкают в плечо.       — Что ты с ним сделал?! — Тэхён с отчаянием смотрит на Чонгука, но, столкнувшись с его взглядом, вздрагивает. Тот, развернувшись, намерен последовать дальше. Пока всё не сломалось. Но Тэхён снова резко хватает его за плечо, из-за чего приходится даже поморщиться. — Ты не пойдёшь к нему.       — А кто пойдёт? Ты? — ровным голосом, как и всегда, выдыхает Чонгук, стискивая пальцами камеру, и лишь это выдаёт степень ошпаривающего внутри.       Тэхён захлопывает губы и искривляет их.       — Прекрати.       — Что я должен прекратить?       — Я вижу, что ты с ним делаешь.       — Эй! Парни, в чём дело?! — Хосок и Сокджин оттаскивают их друг от друга, думая, что зреет конфликт, но Чонгук спокойно убирает руку капитана со своего предплечья.       — Видишь и что? Что, Тэхён?       — Ты не должен…       — Я сам решу, что я должен, — давит словами Чонгук, глядя упрямо в лицо другу Чимина и их сокоманднику.       — Ребята, заканчивайте! — Ни Тэхён, ни Чонгук на капитана не обращают внимания.       — Ты делаешь ему больно! Прекрати над ним издеваться.       — Послушай, Тэхён, — немного снижает тембр Чонгук, расслабляется хватка пальцев на корпусе видеокамеры отца. — Кто ещё из нас делает ему больно.       Тэхён отшатывается, будто от пощёчины.       — Люди вообще любят друг другу делать больно. — Чонгук давит всем естеством; он никогда прежде даже не думал влезать между ними. Его интересовал Чимин. Он ревновал к Тэхёну. Но никогда, чёрт возьми, не встал бы между их взаимоотношениями, как друзей. Просто потому что не хотел доставлять неприятностей Чимину, и потому что знал — Чимин никогда не испытывал к Тэхёну ничего из того, что жжёт их двоих.       Тэхён снова дёргается, но крепкая хватка Сокджина удерживает его на месте. Чонгук вздыхает и, моргнув, уставляется Тэ в глаза снова.       — За все те годы, что ты был рядом с ним, единственным твоим выбором было занять позицию страдающего, Тэхён. — Упомянутый бледнеет, отшатываясь. — Ты не мог его изменить. Ты не мог его чему-то научить. Ты страдал сам, молча и не требуя от него ничего. Тебя это устраивало, пока на горизонте не объявился я. — Каждое слово Чонгука — очередная пощёчина для Тэхёна, доводящая до яростного побеления всего смуглого лица. — И ты выбрал свою дорогу. Выбрал в тот миг, когда сбежал. Ясно? Ты выбрал, значит, не оборачивайся. Иди. Процесс уже запущен.       — Ты ничего…       — Мне не нужно лезть тебе в голову, чтобы знать. Достаточно внимательно наблюдать. — Хосок на всякий случай кладёт руку на чонгуково плечо, из-за того, что тон того становится всё опасно ниже, но Чонгук не собирается физически как-то навредить Тэхёну.       Тот тяжелее дышит.       — Ты не был в силах изменить его и вернуть в ту колею, в которой он и должен был быть. — Чонгук окончательно успокаивается, продолжая буравить Тэхёна взглядом. — У тебя не получилось бы открыть ему глаза. Раз выбрал свой путь — шагай же по нему, давай.       — Это не тебе решать.       — Верно, — хлещет словами Чонгук. — Но в моих полномочиях построить грёбаную дорогу для Чимина самостоятельно. Выложить своими руками эти хреновы кирпичи для него, потому что один он не справится. И я сделаю. Ты не смог, столько лет находясь рядом, так отпусти, я сам с этим разберусь, открою ему глаза, уши и рот, чтобы наконец он сам понял, каков на самом деле.       Тэхён поникает и роняет руки. Сокджин потирает плечи его и бросает взгляды на Чонгука, развернувшегося в сторону домиков. Трое парней застывают в молчании, пока Чонгук входит внутрь.       Тэхён больше не делает в ту сторону ни шага.