MVP

      Они договариваются, что Чонгук созвонится с Кэтрин и они обсудят возможности сессий с Чимином. И пусть всё это чуждо ему, пусть это вызывает нервозный тремор, с той минуты, как Чимин обо всём рассказал Чонгуку, у него словно вырвали кусок из груди, из той самой области, где находилась дыра с всё время кровоточащими краями. Чимину, вопреки тому, что это вызвало боль, стало легче.       Стало пусто. В груди, в голове, на сердце. И пустота эта — звенящая, как пустота комнаты, откуда убрали нагромождение бесполезного хлама, оказалась сродни очищению.       Он всё ещё немного в шоковом состоянии. Хотя… как сказать, немного. Он оглушён, будто контужен, но ему нравится это ощущение пустоты, когда вырванные ошмётки из раны больше не отравляют остальную кровь. Оказывается, хранимая долгие годы тайна разрушала его изнутри.       Он, только встретив Чонгука впервые в прачке и столкнувшись с ним взглядами, только услышав его голос в пределах спортивного зала их университета, даже не мог предположить, что этот человек станет тем, кому Чимин так сильно доверится. Так сильно, что позволит узнать о самом давящем душу страхе, о самом грязном из всего чиминова белья.       Оглядываясь назад, понимает, что это ощущение преследовало его изначально. И дело не в том, что Чонгук раскусывал его, будто надтреснутый орех. Чимин уже попросту нуждался в том, чтобы его раскусили, разрушили, чтобы ему помогли. Но попросить об этой помощи оказалось занятием непреодолимым и трудным, как всё же, блядь, хорошо, что Чонгук никогда его не спрашивал о том, нуждается ли он в этой самой помощи. Потому что Чимин бы обязательно ответил отрицательно из страха быть осуждённым. Но с Чонгуком он перестал бояться.       Чимин может ему доверять.       И от этого правда легче дышать.       И не просто может доверять. Задавшись вопросом — логичным вполне — по какой именно причине возникло подобное доверие, добытое давлением, упрямостью, подталкиванием в лопатки, но осторожно, по шажкам и не позволяя притормозить, логично вспыхивает в рассудке причина.       И она лишь одна.       Но страх… его оказывается слишком трудно побороть. Чонгук с натугой всё продолжает выворачивать Чимина наизнанку. Он готов подать руку помощи, быть рядом без толики осуждения, но недосказанность, вполне ожидаемо повисшая меж ними с чонгуковым признанием, давит на уши низкочастотностью ожидания. Чонгук ждёт его. Его решений, ещё одной доли искренности. Чонгук теперь всё понимает, но разве это значит, будто он остановится в своих целях?       Чимин — теперь цель Чонгука. А он весьма упёртый спортсмен. Это заметно невооружённым взглядом.       Покинув больницу, где навещали Хоби, которого оставили под присмотром на пару деньков, ведь капитан действительно словил сотрясение, они молчаливо бредут в сторону станции метро. Толкаться в душном вагоне — малоприятное занятие, но запихивать своё тело в ещё более маленькое пространство автобуса Чимин хочет меньше всего.       Чонгук молчит, засунув руки в карманы лёгких шорт, его волосы всё ещё непривычно короткие, и это вызывает внутри Чимина диссонанс. Ему вдруг стучит в голову мыслью, что нравилась причёска Чонгука раньше. И то, какой смысл Чонгук вложил в эту чёртову стрижку, доставляет ещё больше неприятных ощущений.       — Ты веришь в судьбу? — неожиданно спрашивает Чонгук, когда они спускаются в подземное пространство станции поездов.       Чимин сомнительно переводит на него взгляд и останавливается.       — Ты с чего вдруг такие вопросы задаёшь? — Прищуривается он, цепляясь за перила, потому что спускаться они перестали.       — Ты прочёл столько книг. — Пожимает Чонгук плечами. — Никогда не хотелось на себе попробовать те самые игровые ходы судьбы?       Чимин задумывается, прижимаясь к перилам и пропуская людей, стремящихся вниз.       — А ты? — внезапно парирует встречным вопросом он, не обращая внимания, что поток людей вдруг увеличивается, не дав им посмотреть друг на друга.       Душный летний ветер треплет высветленные волосы Чимина и едва ли способен успокоить горящую от жары города с его раскаленным асфальтом кожу, покрытую влагой выступившего пота, слегка поблёскивающего в свете катящегося от зенита солнца. Чимин не может ничего больше спросить, потому что народу становится слишком много. Толпа подхватывает его, несёт по ступенькам вниз, и, обернувшись, Чимин не замечает Чонгука на прежнем месте. Будто толпа подхватила его тоже и унесла в немыслимом направлении, отчего пробуждается тревога. Прижавшись ближе к стене, Чимин торопливо набирает номер Чонгука и прикладывает трубку к уху. Гудки игнорируют его, льются по линии сотовой связи, и Чимин начинает нервничать.       Куда он делся?       Растворившись дымкой среди толпы, будто его не существовало, он пугает Чимина. Словно Чимин ради успокоения воспалённого рассудка придумал Чонгука. Слишком идеального для него Чонгука. Вдруг он всё же плод воображения? Вдруг Чимин ошибся, совсем поехал крышей? Но он помнит запах тела, помнит, какой бывает на ощупь смуглая кожа и какой эффект оказывает на него и всех окружающих его взгляд. Он не смог бы выдумать такого человека при всём желании и всём обилии воображения.       Иначе это было бы ужасно по-идиотски, если Чимин придумал Чонгука и оказался захвачен им целиком и полностью.       Потому что нет ничего хуже, чем влюбиться в плод своего воображения.       Чимин вздрагивает, осознавая. Или осознал он всё это давно? С тех пор, как впервые задумался, почему настолько много ему позволяет, почему Чонгук для него во всех смыслах особенный, к нему лишь особенное отношение.       Осознание вызывает закономерные вопросы, пока Чимин слушает всё повторяющиеся гудки на линии связи. Когда? Почему? Как долго и как сильно? Чимин… не влюблялся. Ему не западали в душу девушки, у него из глубинных интересов только волейбол, а из близких людей был только Тэхён. А это чувство, эти трепещущие мотыльки, их лопнувший кокон и невозможность быть без одного определённого человека, крайне смахивают на то самое чувство, что многие ищут среди книжных страниц.       И описание почти совпадает.       Тот миг, когда Чимин впервые увидел, что Чонгук умеет по-особенному улыбаться. Когда хотел внутрь него — в самую пиковую точку личности. Когда не хотел его отпускать, неосознанно вцепляясь, отключал сознание и позволял им обоим касаться друг друга. Когда доверился так глубоко и невообразимо открыто для себя самого, что разверзлась рана в последний раз, впуская Чонгука на все запретные территории.       Нет исходной точки. Нет определённо причины. Это случилось давно, Чимин даже осознать это не сумел. Но теперь когда разговор Чонгука стал для него и Чимина этаким тихим камин-аутом, это слово — влюблённость — оно стало наконец осязаемым. Объяснением всех объективных причин его отношения к Чонгуку, его вседозволенности, его… всего.       Дыхание спирает в миг, когда осознание накрывает голову Чимина медным тазом и бьёт по нему металлическим прутом. Оглушение.       Как люди вообще осознают такие чувства? Вот ты сидишь, занимаешься обиходными делами, и вдруг — бабах! И понял, что в тебе есть что-то настолько глубокое, личное, разделённое ровно напополам. Чимин думал, что должно быть триггером нечто особенное, но книги и реальность отличаются. Принятие и понимание приходит в совершенно случайный момент, как и явился в его жизнь Чонгук — совершенно случайно, но определённо перевернувший его существование с ног на голову.       Гудки прекращаются ответом, Чимин всем телом вздрагивает, когда его по ощущениям окатывает водой.       — Так ты всё-таки веришь в судьбу, bae? — доносится сплетённое с гомоном других голосов, чётко слышимое от Чонгука через динамик.       — Почему ты спрашиваешь? — теряется Чимин.       Он получил признание от Чонгука на Чеджу. Он только что наконец оглушительно и обессиливающе осознал, что чонгуковы чувства взаимны. И что дальше тянуть? Чимин не понимает. По идее, он должен признаться тоже, но всё это кажется таким странным, таким слишком резким и пугающим… Ему нужны хотя бы несколько часов на то, чтобы эти чёртовы чувства принадлежали лишь ему одному, чтобы он наконец сумел их осязать, пощупать сквозь грудную клетку едва трепыхающееся, возгорающее сердце. Он хочет сперва понять в действительности всё, что испытывает.       Почему-то кажется, что Чонгук в этом случае, будто ощущая осознание Чимина, промедления не потерпит. Он и так ждёт довольно долго…       — Я хочу знать, веришь ли ты в судьбу. Потому что вдруг нам на судьбе написано быть вместе?       Чимина всего ошпаривает мурашками, горячими, такими незнакомыми, такими хлёсткими. Наверное, после его признания на Чеджу Чонгук впервые затрагивает тему их двоих. Конкретно того, что между ними может быть.       — Чонгук, где ты? — едва выдирает из пересохшей глотки слова Чимин.       — Иди на платформу. — Чимин послушно отклеивается от стены, тщетно пытаясь увлажнить рот слюной. — Я не буду пока класть трубку.       — Что ты задумал? — почти шепчет он, надеясь, что слова удастся расслышать.       — Я хочу услышать твой ответ наконец, bae, — спокойно выдыхает тот, Чимин слышит объявление громкоговорителя о приближающемся поезде. Грудь сдавливает. — Я знаю, что давлю на тебя, но так же знаю, что поступаю правильно. Ты веришь в судьбу, Чимин? — с нажимом снова переспрашивает Чонгук.       — Верю, — внезапно язык существует отдельно от мозга, и, кажется, Чимин не сразу понимает, что только что сморозил.       — Хорошо. Тогда садись в прибывший поезд.       Чимин судорожно оглядывается в бесплодных попытках увидеть, где же спрятался на переполненной станции Чонгук.       — Заходи в вагон, Чимин.       И Чимин слушается. Подчиняется волне людских тел, позволяя протиснуть себя в вагон, шаркает ногами по полу, видя поезд, едущий в другую сторону, тоже остановившийся на этой станции. Их стёкла прямо напротив друг друга. Прижимает телефон плечом к уху, чтобы схватиться за поручень, а потом чуть не роняет гаджет, видя Чонгука, приподнявшего уголок губ в ухмылке. Тот стоит у окна в другом поезде.       — Чонгук, какого хера…       — Выйдешь на следующей станции, — безапелляционно заявляет Чонгук, и Чимин следит, как двигаются его губы в окне напротив. Что за чертовщина? Они с Чонгуком вечно, конечно, творят что-то странное, этот человек ввёл ему инъекцию странности и прострации прямо в вену, наверное только из-за этого Чимин идёт у него на поводу. — Проверим, на нашей ли стороне судьба.       «Осторожно, двери закрываются», — оглушает Чимина за секунду до того, как поезд готов тронуться.       — Чонгук, что ты, блядь, придумал такое?! — хрипит, уже злясь. Его трясёт, но только отчего?       — Если нам судьба быть вместе, Чимин, мы придём в одно и то же место, не сговариваясь. — И бросает трубку.       Поезда трогаются и разъезжаются в разные стороны, Чимин приникает к грязному стеклу, будто силится увидеть Чонгука на секунду дольше, чем им того позволяет ситуация. Но вагоны мелькают перед глазами, пока не сменяются тоннелем метро, и сердце Чимина ухает вниз.       Чёртов Чонгук с его чёртовыми идеями. Бедный орган Чимина тарабанит в груди, мотыльки снуют туда-сюда, царапая мясо внутренностей до крови своими эфемерными тонкими крылышками, и Чимин пугается.       Что будет, если они не окажутся в одном и том же месте? И вообще, о каком именно месте Чонгук твердил? Его телефон вне зоны, Чимин гневно сжимает челюсти и тщетно глядит в тёмное окно вагона.       Следующая станция не оставляет выбора — Чимин выскакивает из поезда и будто раненый зверь мечется по платформе, словно птица, попавшая в дом, не знает, куда ему деть себя. Он торопливо мчит к выходу, а сердце так оглушительно стучит в груди, что даже больно.       Что будет, если они не встретят друг друга в одном месте?       Сердце снова спотыкается. Бедное, истерзанное, раненое и отлупленное, оно рвётся из последних сил к поверхности. Чимин на улице тоже оказывается, тяжело дыша. Судорожно оглядывается, прикидывая, что может оказаться тем самым местом.       Торговый центр?       Лавочка возле кофейни?       Пол в общежитие?       Чеджу?..       Их площадка?       Чимин понятия не имеет, куда должен пойти, чтобы отыскать Чонгука. Его дыхание в панике сбивается, когда достаёт телефон и открывает карты, чтобы понять, в каком именно районе находится. Чонгук определённо что-то задумал, какую-то новую психологическую игру для него, лишь бы забраться руками ему в грудину и сжать испуганное сердце, пока Чимин не окажется готовым вырвать из полости его самостоятельно, прежде чем вручить Чонгуку.       Осмотрев карты, Чимин не понимает всё ещё, куда ему податься, чтобы чёртова судьба привела его к Чонгуку.       Площадка. Баскетбольная площадка, где они часто тренируются. Она всего в получасе ходьбы от обеих станций метро. Чимин пропускает удар сердца и выдох, вскидывает голову, а светлые волосы липнут к вспотевшему от плещущихся эмоций лбу.       Сперва Чимин торопливо шагает в нужную сторону, но дышит загнанно, будто бежит. Сердце так сильно бьётся, так больно колотится, что даже дышать слишком дискомфортно, но Чимину кислород до одури необходим, слишком нужен, он ещё не добрался.       Идущие ему навстречу люди нервируют, в висках колет болью, пока Чимин, будто плывёт против течения, торопится обойти тех или иных прохожих. Что, если он ошибся? Что, если они с Чонгуком не встретятся на баскетбольной площадке? Что, если… не судьба? Грудную клетку сдавливает удушением, Чимин паникует, а ноги чудятся ватными. И всё равно, не раздумывая особо о том, что делает, Чимин срывается на бег.       Сталкивается плечами с тут же вскрикивающими в возмущении прохожими, истекает потом от удушливого летнего воздуха, кусает изнутри щёку, пока не ощущает металлический привкус капли крови. Он бежит, отталкиваясь от земли подошвами кроссовок, бежит так, словно от этого зависит его жизнь.       А в разуме бессознательно, бесконтрольно мелькает чередой перепуганных, перемешавшихся воспоминаний с чувствами только одно:       «Пожалуйста, будь там».       Чимин ощущает, как горит грудная клетка, как от бега краснеет лицо.       «Пожалуйста, будь там», — снова в мольбе проносится, когда он, не притормаживая, заворачивает в район жилых домов, отделяющий его от баскетбольной площадки.       «Умоляю…»       — …будь там, — срывается надорванным шёпотом просьба с губ, и кислорода критично не хватает. Чимину кажется, что он не бегал так никогда.       Чимин прочёл сотни книг. Фэнтези, романтика, ужасы, классика. Впитал в себя, кажется, множеств судеб, но никогда не думал, что болото его жизни так сильно разбередят. Не знал, что заставят так раскрыться, так чувствовать, так нуждаться и желать. Он не романтик, совсем нет, за его угрюмостью и грубостью не скрывается мягкость. Чимин не предполагал и не представлял себя на месте героев книг. Но именно сейчас он всей душой, всем сердцем молится о наличии человека за четвёртой стеной, который бы написал уже для них определённый финал. Сквозь трудности непонимания, работу над собой и постепенно открытие всех мысленных шлюзов.       Чтобы действительно судьба.       Он может лишь беззвучно, задыхаясь от скорости, шептать просьбу Чонгуку быть там. Чуть не спотыкается, перепрыгивает через лавочку и проносится мимо кофейни, где они берут молочные коктейли. Чимин ненавидит молочные коктейли, но каждый раз пьёт сахарную бомбу, чтобы половину отдать другому, ведь тот слишком быстро выпивает собственную порцию. Перебегает через дорогу, забыв посмотреть, нет ли машин, огибает один из высотных домов и уже видит очертания баскетбольных колец и экранов.       В груди горит, бок покалывает, но он не останавливается. Клумбу пролетает насквозь, истоптав бессовестно цветы, тормозит лишь тогда, когда подошвы кроссовок сталкиваются с пружинистым покрытием площадки, сгибается пополам — его чуть не тошнит от этого марш-броска, от того, с какой скоростью он летел сюда. Отдышавшись и терпя боль в груди и боку, Чимин выпрямляется и видит, как Чонгук застыл, опустив руки вдоль тела, под кольцом. Он не двигается, лишь так пристально рассматривает Чимина мёртвыми глазами, а тот настолько рад его видеть, что судорогой сводит скулы.       Хочется надрывно рассмеяться, упершись ладонями в согнутые колени, растягивать губы в сумасшедшей улыбке, жмурить глаза, превращающиеся в полумесяцы.       Потому что, кажется, действительно судьба.       Чонгук тихо приближается к нему, но останавливается на расстоянии в несколько шагов. Он тоже дышит тяжело, тоже, вероятно, бежал к нему. Бежал? С надеждой, что всё-таки да? Чимин, позволяя грудной клетке вздрагивать от судорожных вздохов, уставляется на Чонгука.       — Я знаю, что давить на тебя в данном случае подло, — доносится чонгуков ровный голос. — Знаю, что вообще тебе нужно время на то, чтобы всё осознать и разобраться с тем, что творится в голове. Знаю. И не могу. Я жадный, эгоистичный и нетерпеливый, bae. Я не просто хочу быть рядом с тобой, пока ты всё это будешь проходить.       Чимин внимательно смотрит на него, очерчивая острые черты беглым суматошным взглядом.       — Слишком много приложено уже усилий ради ковыряния ракушки. Если мне приходится на чём-то фиксироваться, то я буду переть тараном, пока не узнаю всё до самой крошечной мелочи, пока не изучу под микроскопом. Пока не сделаю это своей вселенной. Чимин, я очень жадный. Я хочу, чтобы всё твоё внимание принадлежало мне. Я хочу, чтобы ты меня касался. Хочу, чтобы ты смотрел на меня и видел что-то значимое для тебя, что-то дорогое и неоценимое. — Голос Чонгука срывается, он смыкает губы, и впервые Чимин видит такое взволнованное в его глазах выражение. — Я хочу не просто быть с тобой. Хочу принадлежать тебе. Быть для тебя всем. Потому что ты — всё, что мне нужно.       Чимин кусает нижнюю губу, пока не перебивая. Хотя знает, что уже нужно сказать. Что всё желаемое Чонгуком исполняется, а тот упёрт и всегда добивается этого. Чонгук снова пытается сглотнуть слюну.       — Хочу выжечь себя под твоей кожей, навсегда остаться там следом, потому что уверен — такого я больше не испытаю. Я хочу любить тебя и готов переступать через всё, через всё пробираться. Но у меня не хватает терпения, bae, не хватает уже выдержки. Моя жадность каждую ночь, когда я слышу твоё сопение, твердит мне: «Либо всё, либо ничего». И я знаю, да, что тебе трудно выражать мысли через рот, но… — Чонгук ненадолго замолкает, его ноги вздрагивают, словно он вот-вот отступит, хотя Чимин знает — это не так.       Его нападающий никогда не сдаст назад.       Не дав ему продолжить перемалывать их души в натуральной ментальной мясорубке, ведь Чимина от всех произнесённых слов начинает трясти так, что колет подушечки пальцев едва уловимым холодом посреди жары лета, он выпаливает:       — Я гей, Чонгук, — и голос, вроде бы, тихий, но кажется оглушительным и надламывающим что-то внутри. — Мне не нравятся женщины, как бы я ни пытался притворяться.       Язык пересыхает мгновенно, а сердце трепыхается так, словно его сейчас ждёт последний удар, ведь после, задрожав, оно замрёт навечно. Чонгук чуть шире распахивает глаза, смыкая губы и уставившись на него.       — Мне и мужчины особенно не нравятся, — выпаливает Чимин, задыхаясь, — лишь в плане чёртовой похоти. Не нравятся, так как ты. У меня особенное отношение к тебе. Я доверяю тебе. Я… хочу тебя — ментально и физически. Всего. Всегда.       Чонгук прикусывает губу, стискивает её так, что мягкая кожа белеет. А смотрит только Чимину в глаза, не замечая, как тот трясётся всем телом.       — Я гей, которому ты очень нравишься, ясно? — срывается тембр до хрипотцы, и Чимин, зажмурившись, прикусывает согнутый указательный палец. Он не знает, как будет дальше после этого признания, потому что понимает — для Чонгука сейчас стоит задача: всё или ничего.       И Чимин даст ему всё.       Чонгук каменеет, стискивает кулаки, словно силой сдерживается от того, чтобы приблизиться к Чимину, даёт ему мгновение осознания и миг перевести дух, даёт ему закончить то, что так рвётся из груди посредством тихих слов.       Чимин шагает к нему со всей решимостью, которая когда-либо в нём существовала, обхватывает жутко вспотевшей ладонью за шею, ощущая пульсацию собственного сердца где-то в глотке. Уткнувшись носом в переносицу Чонгука, сталкивается с ним лбом и смотрит прямо в глаза, как делал это долгое время до и хочет продолжать.       И между ними тихим колыханием воздуха стелется его уверенный голос. Чимин ни в чём не был никогда так уверен, как в том, что хочет сказать.       — Поэтому выжги себя под моей кожей, Чонгук.       И целует его.       Посреди баскетбольной площадки.       Возможно, на глазах у кого-то. Но ему плевать. Есть только Чонгук, больше ничего.       Целует так, словно в губах Чонгука — кислород, свет, пища. Всё самое необходимое сконцентрировано в нём, целиком и полностью. Чимин хочет целоваться, хочет до дрожи в кончиках пальцев, хочет, чтобы его наконец услышали, его трусливо скрытую прежде правду. Чонгук хитрый махинатор, но отчасти Чимин этому рад. Потому что то, что он испытывает, можно было только разморозить, выковырять из тела и души, показать ему самому, чтобы наконец-то понял.       Чимин не смог бы признаться в этом, как косвенно признался только что, на Чеджу. Ему нужно было долбануть по голове тем, что Чонгук ему нужен. Больше, чем волейбольная площадка, больше, чем собственный комфорт скрытности. Больше, чем лживая стабильность.       Единственная истинная стабильность в том, как Чонгук ему отвечает. Как сжимает взмокшую футболку Чимина в кулаке, как едва слышно выдыхает в поцелуй, будто борется с Чимином, будто действительно хочет выжечь своё сознание клеймом на подкорке, принадлежать, обладать, никогда не отстраняться, никогда не дышать ничем, кроме Чимина. Снимать его на камеру, послушать, как Чимин будет читать ему вслух, впитывать его дёрганные касания, от которых не спрятаться, не скрыться, они будут душить истошной любовью обоих, а те совершенно не против удушения.       Чонгук прижимается всем твёрдым горячим телом, обхватывает его за плечо и касается языка, позволяя Чимину, удерживая себя за шею, наконец обнимать его. Судорожно, будто в последний раз обхватывать за лопатки и до треска натягивать ткань в том районе, нуждаясь. Периодически отстраняясь, приникать к губам снова, чтобы саднило, чтобы щипало после укусов, но навсегда оставаясь незабываемым. Как первые и самые сильные чувства.       Ощущение переплетённых пальцев, когда их руки сталкиваются, словно нирвана, и Чимин дрожаще выдыхает Чонгуку в рот, позволяя целовать то верхнюю, то нижнюю губу поочерёдно. Шёлк дыхания на лице, когда они с усилием друг от друга отрываются, всё же вспомнив про то, что они на улице, а после уткнувшийся в щёку кончик чонгукова носа и взлёт вспорхнувших в моргании ресниц. Чимин склоняется, всё ещё медленно поглаживая его затылок, утыкается носом в изгиб влажной от жары шеи, ощущает, как тяжело лежит рука Чонгука у него на пояснице, как закономерно она там ощущается, пусть ещё трудно бороться с желанием напряжённо скукожиться от слишком интимной близости.       Запах его тела — настоящая эротика. Не секс, не нагота — линии его вен по шее и жёсткие сильные пальцы, бережно сжимающие его собственные и доводящие до смущения и паники, от которых вот-вот сдохнешь.       Чонгук — как собственная вселенная. Как наркотическая зависимость. Чимин бросил курить, чтобы обзавестись аддикцией похлеще. Он ведь изначально знал, что зависимость от людей — гораздо хуже интоксикации от иного. И он хочет быть наркоманом, а до кайфа его способны довести лишь глаза.       Чонгук тычется слепо носом в его висок и убирает со вспотевшей шеи прилипшие светлые волосы, щекочет ухо дыханием, и Чимин никогда не чувствовал прежде блаженного и пустого столь хорошо.       Ни боли.       Ни страха.       Ничего.       Только накатывающее сумасшествие от того, что наконец оказалось громом правдивого признания, и в глубине — под обрушивающимся краем обрыва — тёмная вода, лижущая волнами рассыпающиеся склоны.       Чимин разворачивается к краю бездны спиной и падает в неё без лишних раздумий, когда стискивает Чонгука под руками в объятиях, задержав дыхание.

×××

      Они добирались до дома пешком и практически в полном молчании. Единственным громким звуком стало то, что Чимин вцепился позади в чонгукову футболку и, сжав ткань в рукаве, не отпускал. К сожалению, понимания, как им дальше быть и изменится ли их сосуществование в одних квадратных метрах после признания в чувствах чудесным образом не объявилось. Они просто шли домой, каждый сгорая от своих мыслей.       Но когда, приняв душ, пришло время ложиться спать, а Рикки, поужинавши, уполз уставшей тушкой в спальню, они не сдвинулись с места. Чимин понимает, стоя рядом с кухонным столом, что не хочет идти в спальню. Там их ждут две разные кровати и присутствие Рикки, сейчас ощущающееся особенно остро. Почему так? Быть может, после их разговора нервы оголены, как неизолированные провода. Быть может, этого разговора оказывается мало, и Чимину хочется найти хоть один способ заставить их задержаться в уединении.       Чонгук тоже с места не сдвигается, глядит на Чимина тёмными безднами, в которых мёртвая пустота становится домом.       — Посмотрим фильм? — хриплым кажется чиминов голос, когда он предлагает эту затею Чонгуку.       — Какой? Снова «Кит»?       — Какой нравится тебе? — Чимин вдруг ловит себя на истеричной голодности. Хочет узнать что-то ещё о Чонгуке.       У всех влюблённых так голова изворачивается на противоположный полюс? Чимину странно отождествлять себя с «влюблённым», но что кроме этого способно подтолкнуть людей желать утонуть в другом живом существе. Чимин знает, что Чонгук обожает молочные коктейли. Что спит только спиной к комнате, что дыхание Чимина убаюкивает его. Знает, что он не любит комментировать фильмы. Знает о его пристрастии надолго застывать на дне бассейна.       И этого вдруг оказывается недостаточным. Этого катастрофически мало. Чимину становится не по себе. Чонгук знает о нём всё. Практически всё, исключая мелочи, но то самое важное — да.       — «Алая буква», — тихо проговаривает Чонгук, не прекращая буравить его взглядом.       — Из всех имеющихся миллионов кинокартин на нашей планете ты выбрал фильм про адюльтер. — Вдруг прыскает Чимин.       — Ты не можешь меня за это осуждать. — Тычет Чонгук кончиком языка в щёку.       — Почему именно «Алая буква»? — Изгибает бровь Чимин, но пульт хватает всё же, тут же принимаясь искать необходимых фильм. Он отчего-то точно знает, какого года экранизацию имеет в виду Чонгук.       — Мне нравится смотреть за грехопадением, моральными ранами и гнилым обществом. — Чимин оборачивается на произносящего слова Чонгука и моргает. — Ты смотрел?       — Я читал.       — Почему я не удивлён?.. — Чонгук усмехается, когда Чимин, проигнорировав его реплику, просто забирается на диван с ногами. Домашние шорты обнажают колени и внутреннюю сторону бёдер, когда он складывает ноги по-турецки.       — Ты говоришь так, будто это недостаток.       — Определённо не больший, чем твоя тревожность, вынуждающая пересматривать знакомые фильмы. — Чонгук присаживается рядом, повернув голову, чтобы разглядывать чиминов профиль.       Чёрно-белый фильм начинает своё медленное повествование. При всей любви к этой книге и тому смыслу, который она несла, Чимин не смотрел ни одну версию кинематографического изложения романа Готорна. Он откидывается на спинку дивана и случайно касается взглядом Чонгука. Тот, игнорируя летящие минуты фильма, всё ещё продолжает смотреть на Чимина, даже когда откидывается и запрокидывает голову на спинку. И только отблики телевизора очерчивают редким светом его лицо.       Чимин не знает, что конкретно должно было измениться после признания. В дорамах, которые изредка включает его мама вечером, после такого либо идёт хэппи энд и свадьба, либо герои просто начинают встречаться и их ждёт хэппи энд. Но они не в дораме, и Чимина всё же преследует ощущение того, что их история лишь в самом начале пути.       — Прекрати пялиться, — вырывается между губ шёпотом.       — Не хочу.       — Мы собирались смотреть фильм. У меня на лбу его не показывают.       — Что ты думаешь вообще об идее? — резко перескакивает с темы Чонгук, не отводя взгляда от него.       — Что люди вероломны. А Эстер глупа и наивна.       — Она защищала честь человека, которого любила. — Пожимает плечами Чонгук.       — Она глупая, — фыркает Чимин. — За адюльтер была наказана лишь она, он же прожил свою жизнь без клеймения.       — Её признавали святой, а он все эти годы жил в ужасе и вине.       — Это слишком малое наказание. — Отворачивается Чимин, а Чонгук внезапно изменяет положение, и их бёдра соприкасаются.       Чимин вспыхивает моментально. Раньше, когда они соприкасались, его не окатывало такой волной, потому он пугливо давит в себе её, пусть дурацкие образы того, что он творил прежде, запираясь, закусывая себе руки и пальцы, как он представлял Чонгука, мучают его. Чимину вдруг становится интересно: если он задаст Чонгуку вопрос, случалось ли с ним то же самое, то, вероятнее всего, Чонгук будет честен. Но эта тема… никогда не затрагивалась ими, и будет странным решением завести её сейчас.       Может ли Чимин взять его за руку? Будет ли это нормально?       Чимин ощущает, как мысли его слишком далеки от реальности, от включённого фильма, от этой комнаты. Раздумья сыплются по пространству сознания яркими стеклянными шариками, и в попытках поймать их Чимин не может уцепиться за одну конкретную.       Чонгук больше не дополняет ничем их разговор, наконец переведя взгляд в экран. Отчего-то внутри Чимина горит желанием узнать — тоже ли Чонгук согласился посмотреть совершенно не интересующий их обоих фильм, чтобы не расходиться в спальне по разным углам. Всё окружающее ощущается до одури странным.       Он вздрагивает, когда рука Чонгука падает на его бедро. Словно соскользнула с собственного, словно случайно — безо всякого подтекста, но не так. Это не так. Потому что подушечками пальцев Чонгук принимается мять край свободных шорт Чимина, глядя в экран, складывается ощущение, что у него тактильный голод, и нужно хоть как-то его утолить.       Складывается предположение, что о том, чтобы коснуться ладоней друг друга, они думали практически одновременно.       Чимин протягивает пальцы почти незаметно, или это Чонгук принимает незамечающий вид намеренно?       У них будет что-то вроде свиданий? Чимина почему-то от этой мысли противоестественно передёргивает. Он хочет находиться рядом с Чонгуком, но совсем не желает того привычного, что складывается в уме людей при упоминании отношений.       Его пальцы нащупывают карман спортивных брюк Чонгука из лёгкой, пропускающей даже тепло его кожи ткани. Чимин мнёт шов, ровно так же, как делает это Чонгук с его шортами, а взгляды снова сталкиваются, больше не разъединяясь, будто посаженные на суперклей.       Им обоим просто нужно больше времени на осознание. Кажется, это лишь первоначальный шок, объявший уставшую паникой психику. Мозг привык к стрессу, и теперь когда огромный источник оного начал исчезать, организм и сознание просто в ступоре непонимания того, что теперь делать.       Они не расходятся, пока не заканчивается фильм, пока не текут по тёмному экрану белые дрожащие буквы титров. Но Чимин так и не посмотрел на телевизор, на историю женщины в кинокартине. Он молча мял чужую одежду и чувствовал, что ему это нравится. Чонгук уснул на середине, слишком уставший, и Чимин, глядя на его утомлённое лицо с более расслабленными чертами, думает над тем, стоит ли его будить или будет лучше оставить на диване.       Чонгук, едва различимый из-за погасшего телевизора, бывшего единственным источником света, сползает на диване, устраиваясь поудобнее и отворачиваясь от комнаты лицом к спинке. Чимину бы пойти в постель, но он не хочет. Потому, вздохнув, он смеживает уже горящие от усталости веки и утыкается щекой в твёрдое бедро Чонгука. Тут же начинает ощущать накатывающую сонливость и морок дремоты, а после понимает, почему Чонгук остался с ним на диване в прошлый раз, даже если поза была донельзя неудобной.       Наутро у него будет отваливаться шея.

×××

      С тех самых пор, как Тэхён признался ему до похорон матери, Чимин не мог найти себе пятый угол в круглой комнате. Его голова была забита противоречиями и мыслями о том, что с ним будет, если их с Тэ дружба развалится на куски. К тому прибавились срывы на фоне воспоминаний, слова и поступки Чонгука, выдавливающие его настойчивыми движениями из шкафа. Чимин мучился день ото дня, думал над тем, как он должен поговорить с лучшим другом. Но относительно недавно, наутро после того, как с Чонгуком они выяснили всё происходящее, пусть и чётко не обозначили границы ясности их взаимоотношений, Чимину на ум пришла единственная мысль.       А настолько ли он хороший друг?       И пришлось признать, что друг из него вышел поистине дерьмовейший.       Он думал о том, как запутался, как ему не хочется терять связь с человеком, ставшим для него семьёй наравне с матерью, но ни разу Чимин не задумался о том, каково вообще Тэхёну. И это обожгло таким стыдом, что даже затошнило. Вообще. Не просто от ситуации с его чувствами к Чимину, от того, насколько херово Чимин относился к нему несколько лет.       Он предполагал, что их дружба — нечто устоявшееся и фундаментальное, он привык к тому, что Тэхён рядом с ним незыблемо, постоянно. Его присутствие было чем-то настолько же привычным, как факт того, что солнце встаёт на востоке, а заходит на западе.       И тогда Чимин окончательно понял, протрезвев после выяснения отношений с Чонгуком, какой он мудак.       Рассуждая наедине с собой, пока заперся в душе, Чимин понимал, что его чувства в данной ситуации не имеют никакого значения. Первое, что он должен сделать — это попросить у Тэхёна прощения за всё, что тому пришлось пережить. Да, в какой-то степени Тэ всему этому позволял случиться, однако и Чимин притворялся, что так и должно быть, не задумывался обо всём настолько глубоко, как сейчас, чтобы осознать весь пиздец масштаба происходящего.       Им нужно поговорить.       И отчего-то Чимин осознаёт, что говорить будет не он. Высказаться должен Тэхён. И, что вероятно, их дружба разрушилась ещё до появления Чонгука, а труп, оставшийся от неё, они прихорашивали и прятали проблему за благополучностью. Чимин чувствует себя крайне виноватым перед лучшим другом.       И теперь, стоя перед дверью блока общежития, где живёт Тэхён, Чимин твёрдо вознамерился поговорить с ним. Он больше не станет оттягивать время и прятать проблему и голову в песок. Даже если страх и неуверенность преобладают.       Костяшками пальцев стучит в чужую дверь и шумно выдыхает через нос. Сейчас он почему-то до одури благодарен Чонгуку. Без него всё продолжалось бы как раньше — Чимин бы притворялся, что проблемы нет, хотя она лежит прямо под носом, а Тэхёна бы по-прежнему устраивало происходящее. Чонгук стал бомбой для их константы и катализатором к умственной деятельности обоих.       Хоби-хён выглядывает из-за спинки дивана в их общей комнате, когда Сокджин открывает дверь.       — Ты чего? — Вздёргивает он бровь, пропуская Чимина в блок.       — Где Тэ? — Моргает Чимин, отчего-то предчувствуя, что сегодня его попытка выяснить всё окажется провальной.       — Он сказал, что с другом пойдёт куда-то на концерт, — отвечает Хосок, не отвлекаясь от экрана телевизора, к которому присоединена приставка, чей геймпад сейчас четверокурсник пытает частым нажатием.       Чимин неловко почёсывает шею. Когда всё стало так? Из человека, который поминутно знает график Ким Тэхёна и его привычки наизусть, Чимин превратился в незнакомца из соседней комнаты, который знать не знает о нём ни черта. Переписка зазвенела тишиной, и Чимин ощущает Тэ близким к себе, но холодно чужим. Сокджин с сомнением оглядывает младшего и протягивает чашку горячего кофе, явно поданную с намёком на разговор.       Чимин нехотя хмурится и принимает кофе, прежде чем присесть рядом с Хоби, закусившим язык от усердия во время игры.       — Что у вас происходит, Чимин? — раздаётся сокджинов непривычно серьёзный голос. Чимин оттягивает время, глотая обжигающий кофе и чувствуя, как печёт язык.       — Эй, Джин! — Отвлекается тут же от телевизора и плейстейшена Хосок, нахмуривая брови.       — Я в курсе, что мы договаривались не лезть, Хоби, — твёрдо отрезает Сокджин, когда его лучший друг откладывает геймпад. — Но, извини, любовь моя, я больше не намерен за этим просто наблюдать.       Чимин глуп, если считал, будто сокомандники ничего не замечают. Он пялится в свою чашку на пузырьки, плавающие на поверхности чёрного кофе после того, как тот перемешали, вздыхает. Погрузившись в произошедшее в последние недели, Чимин слишком ушёл в себя, совершенно позабыв о том, что вокруг него есть не только проблемы, Чонгук и Тэхён. Есть ещё друзья. Члены его команды, которые вообще не понимают, что между ними происходит.       — Это сложно…       — Слушай, я спокойно разбираюсь со сложными ситуациями, если они меня не касаются. — Брови Сокджина взлетают до кромки тёмных, убранных заколкой от лица волос. — И я вполне понимаю корейский, если ты, конечно, не намерен объяснять на английском, опылившись от нашей «американ гёрл».       Хосок гневно шипит на лучшего друга и чуть не швыряет в него джойстик, сощурившись.       — Нет, ну а что? — Взвивается Джин, сёрбая кофе. — Команда в непонятках ещё с похорон мамы Тэ. Я понимаю, стресс, все дела. Но мы переживаем. — Сокджин переводит на Чимина взгляд. — Переживаем за вас троих, потому что между вами происходит какое-то явное дерьмо, а я не в курсе сплетен, потому что Хосок мне запрещает на вас наехать. Тэхён то ходит сам не свой, то исчезает, то уходит в депрессию, то порхает под потолком влюблённой девицей.       Чимин стискивает челюсти, отпивая ещё один глоток кофе.       — К странностям Чонгука мы привыкли, по нему никогда не поймёшь, что происходит, а потом бабах — и он спонтанно стрижёт волосы. Моя наблюдательность намекает мне, что ваш резкий порыв сменить имидж как-то связан с происходящим дерьмом.       — Сокджин!       — Ну что, Хоби? — возмущается тот, чуть не разлив кофе. — Мы одна команда. Мы стараемся стать действительно друзьями и командой, но это очень трудно сделать, если трое из всех чудят похлеще сумасшедших, молчат, отпинываются своим «всё нормально». А потом что?       — Нам не стоит совать нос сюда, — давит Хосок, сведя брови к переносице. — И давить на Чимина.       — А он что половина апельсина, чтобы я на него давил? — хмыкает Джин. Чимин тяжело вздыхает, привлекая его взгляд снова.       — Я бы хотел всё объяснить и раньше, — негромко произносит он. Почему-то после разговоров — любых — Чимин в последнее время ощущает себя ужасающе уставшим. — Мне правда нужно всё вам объяснить. И я… объясню.       Подняв взгляд и нервно зачесав высветленные волосы назад, Чимин уставляется на Сокджина. За своими метаниями он забыл не только о чувствах Тэ. Обо всех парнях, волей неволей втянутых в это дерьмо. Сокджин состраивает лицо неверующего скептика и причмокивает губами.       — Сейчас ты попросишь дать время, чтобы разобраться самому? — едко произносит Джин. — Знаешь, Чимин, ты хоть мой друг, я конкретно не понимаю иногда, что в твоей голове творится. И страшно даже предположить, что ты там в своей черепушечке хранишь.       — Мне тоже страшно, Джин-хён. — Усмехается горько Чимин, откинувшись спиной на диван. Хосок внимательно и с некоей долей вины наблюдает за либеро. — И нет. Мне время, чтобы разобраться, уже не нужно. Я, кажется, уже смог понять. — Голос становится ещё тише, и Чимин, прочистив горло, допивает кофе, прежде чем поставить чашку на журнальный столик, заваленный всякой всячиной. — Мне нужно сперва поговорить с Тэхёном, прежде чем пытаться объяснить всё вам. И знаю, это бесит тебя, но придётся подождать.       Хосок тихо вздыхает и бережным движением треплет Чимина по плечу.       — Конечно. Мы немного злимся из-за неведения и из-за того, что переживаем за вас троих, но…       — Нет, Хоби, ты слишком мягкий! Ненавижу тебя за это! — Обвинительно тычет Сокджин в сторону Хосока, показывающего ему средний палец с каменным лицом. — Я предлагаю запереть его у нас, пока этот паршивец не вывалит всё и не даст нам как хёнам им помочь.       — Вы не сможете, — горько усмехается Чимин, похлопывая Хосока по предплечью, а после поднимается на ноги. — Знаю, что у тебя терпения и чувства такта со спичечную коробку, но дай мне поговорить с Тэ сперва. Я за этим вообще сюда и шёл, но раз его нет…       Чимин оборачивается на дверь ведущую в спальню парней. Ему в разум закрадывается предположение, что Тэхён пытается жить дальше. Жить без Чимина. Так сказать, убрать раздражитель, человека, делающего ему больно. И пока, объятый эмоциями, он не понимает, больно ли ему от этого факта или хорошо от того, что Тэ справляется. Потому что Чимин в этом плане, оказывается, гораздо слабее.       — Я даю тебе два дня, Чимин! — доносится ему вслед, когда Чимин уже оказывается у выхода из блока четверокурсников. — А потом я применю артиллерию и натравлю на тебя Инджи.       Чимин, хохотнув, показывает Сокджину средний палец и в смешанных чувствах покидает парней.

×××

      Тэхён морщится, когда из динамиков, усиливающих звучание инструментов, льётся музыка ещё энергичнее, он смеётся, едва способный расслышать собственный голос в висках, а Юнги, вскинув руки, кричит, но и его тембр заглушает рок-песня, отыгрываемая Намджуном и его группой. Тот вспотевший, загорелый, в солнечных очках на макушке и белой майке, обнажающей плечи, сидит за барабанами, и лицо Намджуна блаженное, он играет с явным наслаждением. Тэхёну не нравятся громкие песни и большое скопление людей. Не нравились. До этого момента. До момента, как Тэхён впервые увидел, как отрывается на концерте приятеля Юнги. По его жилистой шее стекают капли пота, повторяя завитки давно нанесённых татуировок, обнажённые из-за чёрной майки, украшенной потёртостями, плечи расслаблены, а на лице — восторженная улыбка человека, который действительно отдыхает. Та самая обворожительная, с небольшими зубами и показывающимися розовыми дёснами.       Девушка-солистка с мощным грудным голосом поёт почти на надрыве, шарм хрипотцы её песни вынуждает мурашки прокатываться по коже. Беснующиеся и танцующие люди то и дело задевают Тэ различными частями тела, но в том где-то четыре шота абсента, так что уже плевать. Тэхён смотрит только на лицо Юнги, украшенное зеленовато-синими бликами пляшущих софитов, оттого эфемерные узоры скачут и исчезают с его кожи, чтобы появиться вновь.       Энергичная разрывная песня из жанра японского рока только в самой середине. Тэхён не танцор, и ему кажется, что он смехотворно дрыгается, потому, когда Юнги его обхватывает за руки, вынуждая хотя бы попрыгать, Тэ хохочет и пытается ускользнуть.       — Давай же! — подначивает Юнги, силясь перекричать грохотание оглушительной музыки. — Что ты застыл как истукан!       — Я не умею танцевать! — кричит Тэхён, морщась от звуков гитар и барабанов.       — Тут никто не умеет!       Юнги улыбается ему так, что отказ встаёт поперёк горла. Смущаясь, Тэхён неловко покачивается и дёргается, так что ему самому становится неловко и смешно, а Юнги жмурится и заливается хохотом, заглушаемым музыкой. Его смех заразителен, и Тэхён улыбается так, что у него начинают болеть щёки.       Он недавно вспоминал о маме и становилось стыдно от того, что продолжает жить, хотя её уже нет. Прошло всего ничего с момента её смерти, и Тэ не то чтобы не имеет права веселиться… Ему больно, всё ещё больно и всё ещё стыдно за то, что он словно бы дорвался до другой жизни.       До беззаботности, которой был лишён.       До отрыва, свойственного юности и бесшабашности.       До нормальной жизни.       Но мама была не виновата в собственной болезни, и Тэхёну стыдно так вести себя после её смерти.       Лицо его меркнет, и Юнги, даже в искажённом свете клуба, где выступает группа Намджуна, замечает это изменение мгновенно. То, как опустились апатично уголки губ Тэ, как потухли его глаза.       — Тэхён-а, — доносится прямо в ухо, вынуждая вздрогнуть и натянуть на губы фальшивую улыбку. — Ты опять за своё?       Тэхён неуверенно пожимает плечами и закусывает нижнюю губу. Юнги пристально вглядывается в его черты, несмотря на то, что Тэ пытается сокрыть взгляд.       — Тэхён-а, — зовёт его Юнги и настойчиво обхватывает ладонями — такими горячими, немного влажными — его щёки. — Мы ведь только недавно это обсуждали.       Да, они действительно говорили о загонах Тэхёна, о его стыде и этаком проявлении «синдрома выжившего», как назвал это Юнги. Хотя и не похоже. Но действительно. Тэхён выжил, а его мама умерла спустя годы борьбы с болезнью. И Тэхён ощущает вину за то, что пытается жить дальше.       Взгляд Юнги проникает под самую кожу и опутывает вены, сдавливая так, что Тэ не хватает кислорода для функционирования организма. Боже. Как же хочется его поцеловать, но здесь столько народа…       — Перестань, — давит Юнги, едва ли не прижимаясь кончиком носа к тэхёнову, и тот покорно кивает. — Всё хорошо, — вкрадчивый шёпот Тэ считывает по движениям губ, хотя думает совсем не о словах, а о том, как постоянно хочет к ним прикоснуться.       Он хочет быть с Юнги, но боится сделать ему больно. Он хочет избавиться от привязанности к Чимину, хочет дышать без болей в грудной клетке. Хочет быть счастлив. Даже если без Чимина. Но застарелая, ржавая боль не отпускает. Вжавшись кратко в нос Юнги, Тэ слабо улыбается и кивает, отстраняясь поскорее, чтобы никто не заметил их чрезмерной близости.       Мелодия становится медленнее, и Юнги тянет Тэ за пальцы в сторону пожарного выхода клуба. Они протискиваются мимо кублища совсем нетрезвых людей, Тэхён понимает, что Юнги хочет оказаться на свежем воздухе.       Замирают за клубом рядом с контейнерами для мусора. Выпивший Юнги облокачивается о стену и прикуривает. «Индиго». Тэхёну кажется, что запах этих сигарет впитался в его лёгкие, одновременно причиняя боль и удовольствие. Боль от того, что Чимин их курил, а удовольствие, потому что так пахнет Юнги. Шлейфом сигарет, мускусом тела и сладкой жвачкой. Тэхён не сразу понимает, что делает, наверняка это вина абсента в его трясущемся желудке, но он утыкается носом в шею Юнги, а тот ойкает и отводит руку с сигаретой в сторону, чтобы Тэхёна не обжечь.       От близости дыма Тэхён закашливается. Всё ещё ненавидит запах сигарет. Чувствует, как двигается Юнги, затушивая окурок подошвой обуви, чувствует, как его тёплые руки дотрагиваются до тэхёнова пояса, пока тот ведёт кончиком носа по вене на шее, почти неразличимой из-за узоров тату.       — Пьянчуга. Опять блевать мне в мусорку будешь? — Склоняет Юнги голову, а его дыхание утяжеляется из-за действий Тэхёна.       — Ну в этот раз ты пил со мной. Ты ведь не бросишь меня в беде алкогольного бреда? — почти мурчит расслабленно Тэхён, упершись щекой в щёку Юнги. — Правда ведь, хён?..       — Конечно не брошу. — Забирается Юнги дрожащими пальцами под тэхёнову футболку без рукавов и поглаживая подушечками по бокам. — Только что нам делать, если я тоже не очень трезвый? — хмыкает Юнги, стоит их взглядам пересечься.       — Не знаю даже. — Улыбается Тэ. Его разумом владеет алкоголь и даже становится страшно, что они могут натворить под его влиянием.       Едва ощутимые поглаживания Юнги словно преследуют кровь Тэхёна по венам крохотными иголочками, зрительный контакт чуть не искрит, и у Тэ резко пересыхает в горле. Желание поцеловать Юнги жжётся в сухих губах волной жара.       Но вместо этого Тэхён утыкается носом в шею снова и оставляет незаметный поцелуй там. Ответом ему служит надрывный жаркий выдох и плотно сомкнувшиеся на боках сильные пальцы. Тэхён хотел бы большего. Очень бы хотел. Он хочет Юнги. Юнги, пахнущего жвачкой, с тёплыми пальцами на обнажённой коже, кусачими поцелуями в плечи. Каждый раз их касания губ становятся все менее попадающими под контроль разума, каждый раз тела сталкиваются всё теснее, трутся друг о друга, словно медленно подбираясь к границе, когда иссякнет всякая одежда и любые ограничения.       Тэхён хочет, чтобы между ними не осталось никаких табу. Но алкоголь в таких решениях не товарищ.       Они возвращаются в клуб и оказывается, что группа Намджуна уже закончила выступление. Один из членов бэнда зовёт их в ограждённую от орущей музыки кабинку, где уже ждут Намджун и остальные.       — О, так ты тот самый Тэхён, о котором мы столько слышали, — произносит красивая женщина-солистка, сидящая рядом с Намджуном.       В прошлый раз Тэхён успел познакомиться только с самим другом Юнги, но в этот их, по всей видимости, решили затащить на тусовку всех членов группы, и Тэ чувствует себя малость неловко.       — Садись, садись, малыш! — Ласково машет она рукой на место рядом с собой, и Тэ ничего не остаётся, кроме как присесть, ссутулив плечи. — Только и слышно от моего мужа, какой ты классный.       Только сейчас Тэхён замечает, что на пальцах и Намджуна, и женщины, сверкают обручальные кольца. Барабанщик развалился на стуле, смотря с улыбкой, от которой на его щеках появились ямочки, подмигивает Тэхёну, вынуждая кашлянуть.       — Я Ери, можешь звать меня нуной. — Улыбается мило Ери, поглаживая Тэхёна по руке. — Я очень рада познакомиться с тобой. Обычно Юнги никого не подпускает близко к кругу друзей, так что ты для нас чуть ли не восьмое чудо света!       — Ери, — давит Юнги, словно смущается её слов, а сам хмурится. Ери машет на него рукой, словно надоедливую муху отгоняет.       — Отвянь, засранец старый! — возмущается она. — Ты никогда не знакомил нас со своими парнями. А тут, я погляжу, всё серьёзно. Ты нашёл такого чудесного малыша!       Тэхён пунцовеет от повышенного внимания жены Намджуна и позволяет Ери налить ему рюмку соджу.       — Не слушай её, Тэхён-а, эта старая перечница так и любит липнуть к паренькам помоложе, — склоняется к нему Намджун, словно доверяет секрет.       — Если б я ещё его интересовала! — Всплескивает Ери руками, вызывая у Намджуна хохот. — Так ты всё время маячишь где-то рядом, мешаешь мне устроить личную жизнь. Напомни, почему ты всё время околачиваешься тут?       Неловкость постепенно сходит на нет, и через некоторое время и немного выпитого Тэ постепенно расслабляется. И лишь взгляды Юнги из-под ресниц, пока Ери что-то ему рассказывает, но Тэ совершенно не слышит от этого самого взгляда, затапливают сердце теплотой. Тэхён не уверен, отчего именно она возникла. То ли оттого, что ему нравится дружественная атмосфера группы Намджуна, то ли оттого, что Юнги так смотрит на него. Глубоко, будто падаешь в тёмную впадину моря, тягуче, доверительно и немного смущённо, отчего потирает татуированную шею. Тэхён улыбается ему, приподняв уголки губ, но быстро возвращает внимание к Ери, которая дёргает его за прядки на висках, чтобы младший слушал внимательно.       Нахождение рядом с Юнги, в его жизни, приносит Тэхёну исключительно покой. Тэ раньше предполагал, что у него достаточно спокойная жизнь — мама, Чимин, университет. Но лишь сейчас на ум приходят мысли, что существование его оказалось пустым. Спокойная, приятная жизнь пробуждается только рядом с ним. Только с его голосом, запахом кожи, только с ощущением, что Юнги рядом.       И сердце Тэхёна скукоживается, сжимается в плотный трепещущий комок, стоит об этом подумать.       Он больше не думает о Чимине почти. Знает, что всё это не решено, а лучшего друга не выкинуть из жизни. Он и не хочет. Хочет понимания, хочет, чтобы быт наладился. Он смотрит на Юнги и думает лишь о нём.       После весёлых посиделок Юнги уговаривает его остаться у него (хотя на деле уговаривать толком не пришлось. Тэхёну нравится оставаться у хёна). Они не слишком пьяные, нормально идут, только смеются со всякой ерунды, и по дороге Тэ осмеливается взять Юнги за руку. Улицы пустынны в спальном районе возле его дома, и приятное тепло чужой ладони шёлком скользит между пальцев.       Тэхёна ждёт привычный диван, гель для душа Юнги пахнет приятным ментолом, не жгучим, совсем нет — мягким. И когда Тэ выходит в полутьму квартиры хёна, находит его пьющим кофе на кухне. Юнги мигом замечает появление в своём личном пространстве, а у Тэхёна всё внутри распирает желанием обнять его. Так крепко, пока кости у обоих не затрещат. Чудится, что чувств слишком много скопилось в груди, и Тэ после выпитого не в силах им отказать.       Юнги тушит сигарету, отставляет чашку с кофе, стоит тэхёновым рукам обвить его фигуру. Обхватывает того за плечи, жмурится и тихо посмеивается.       — Ты как кот. Только завидишь мои колени, как норовишь занять их, — шёпотом, будто боится нарушить тишину их уединения, произносит Юнги.       — Ты против? — так же негромко спрашивает Тэхён, подняв на Юнги глаза. Пока, сгорбившись из-за разницы в росте, обнимает его за пояс.       — Нет. — Мотает хён головой отрицательно. — Никогда не против. Люблю котов.       Он почёсывает Тэхёна за ушком, словно издевается, и тот щипает его за бок, вызывая возмущённое шипение. Завязывается борьба с щипками, тычками под рёбра и тихими ругательствами, они сталкиваются носами, словно оба ходят вокруг да около, обнюхивают, исследуют друг друга. И даже учитывая, что оба прежде уже балансировали на грани, целуя друг друга, в этот раз всё ощущается совершенно иначе.       Спокойствие Юнги обволакивает Тэхёна защитным барьером от мира, и уже не кажется обречённым собственное существование. Он не кажется себе плохим, не кажется недостаточно хорошим, неспособным побороть свои изъяны. Когда Юнги так на него смотрит, чудится, что он способен справиться со всем. Тэхёну слишком сильно хочется сделать для Юнги столь же многое, как тот даёт ему своим присутствием, своей поддержкой, присутствующей даже в молчании. Тэхён хочет отдать себя всего — от начала до конца, принадлежать только Юнги.       Мы любим тех, кого, как нам кажется, заслуживаем.       Тэхён неидеален. Но если Юнги ощущает к нему что-то столь глубокое, хочется быть человеком достойным его чувств. Хочется быть хотя бы собой, хотя бы честным, открытым.       Тэхён клюёт его сперва в щёку коротким горячим поцелуем, прежде чем Юнги самостоятельно тянется к его губам. Позволяет кусать пирсинг, оттягивать его в губе, зарываться пальцами в пушистые и вечно лохматые волосы, чтобы снять вездесущий ободок. Вжав поясницей в столешницу его, Тэхён выпрямляется и обхватывает пояс руками. В тёмной кухне лишь одни они — ни мыслей, ни проблем, существует в унисон раздающееся дыхание и жар, простирающийся по коже и под ней. Юнги смотрит за Тэхёном внимательно, будто силится считать каждое его движение и каждую мысль, и ощутимо вздрагивает от неожиданности, когда касание губ Тэхёна падает на его шею, обжигая место соприкосновения.       — Я знаю, мы не собирались спешить. — Отстраняется Тэхён, а Юнги впивается в его футболку пальцами, не позволяя отойти.       — Не собирались, — хрипло подтверждает он, тянется за коротким шумным поцелуем в губы.       У Тэ кружится голова, неравномерно бьётся сердце, когда Юнги, обхватив его за таз, заставляет прижаться ближе.       — Чёрт, — вырывается из губ ругательство, стоит их бёдрам соприкоснуться. — Но, наверное, не получается, да?..       Юнги тихо посмеивается, глядя на него.       — И вообще по пьяни… — Кусает Тэхён нижнюю губу.       — Да похрену, Тэхён-а. — Юнги обхватывает его за затылок и притягивает ближе. — Я тебя хочу пьяного, трезвого, плачущего, недовольного и счастливого. Любого. Я знаю, что ты ещё не совсем разобрался. — Юнги коротко вздыхает. — Так же как и знаю, что я для тебя такой же особенный, как ты для меня.       — Господи, хён, ты не просто особенный для меня, — судорожно проговаривает Тэхён, вжимаясь в его шею носом, прежде чем начать покрывать кожу на ней поцелуями.       Не хочется бросаться громкими словами, однако он всем нутром ощущает: Юнги и без того всё знает, всё ощущает. Он сам утягивает Тэхёна в долгий поцелуй, целует глубоко, выражая всё, что не получается выразить словами. И в темноте кухни они становятся смелее, несмотря на то, что алкоголь уже испарился из крови. Юнги то обхватывает его за пояс, вынуждая прижаться, то мычит в приоткрытые тэхёновы губы, толкая его, из-за чего приходится пятится спиной к выходу из кухни.       Они каким-то образом добираются до дивана вслепую, в потёмках, и Тэ утягивает Юнги за собой, тут же запуская пальцы под его тонкую майку. Дыхание становится всё более беспорядочным, поцелуи — рваными, торопливыми, Юнги, лёжа на боку, стискивает одной рукой Тэхёна, не желая отклеиваться. Тот его очень хочет, так сильно, что скулы сводит. И ему всё ещё страшно поторопиться и обидеть чем-то Юнги. Однако то, как тот ответно прижимается, как наполнены просьбой его касания и выдохи, выжигают из разума Тэхёна остатки сомнений.       В джинсах тесно, жарко. То ли от летней духоты и невключенного кондиционера, то ли от кожи Юнги, которой он беспорядочно касается губами. Обводит линии рисунков языком, будто сам на нём пишет картины, обнимает его, задрав майку чуть не до горла, и всем телом ощущает ответную дрожь.       Нет ничего вкуснее и тягучее, чем то, с каким жаром ему отвечают на чувства, на ласки, и хочется отдавать троекратно, стократно, вообще всё, что есть внутри, отдать. Тэхён ощущает нарастающее головокружение, стоит ему огладить бёдра Юнги, а тот отзывчиво льнёт навстречу. И кто из них двоих только кот?..       Юнги возбуждён, ширинка его оттопырена, и он то и дело увиливает от прикосновений Тэхёна, словно ему слишком чувствительно и на грани каждая манипуляция с телом.       — Остановимся? — шепчет сбивчиво Тэ, глядя на широко распахнутые глаза Юнги, когда щёлкает его пуговицей на джинсах. Кончики пальцев проходятся по каёмке виднеющегося белья, едва не проскальзывая под резинку.       — Блядь! — хрипит тот. — Ни за что на свете.       И это становится единственным зелёным сигналом для Тэхёна, чтобы запустить руку в чужие трусы. Сколько раз он это стыдливо представлял? Много. Правда много. Юнги чертовски красив. Пусть внешность его отличается от привычных стандартов, но Тэхён, кажется, взглянул куда глубже кожи и костей, а потому для него каждая черта Юнги кажется красивой до одури.       Пальцы сжимаются на члене Юнги кольцом, вырывая из губ встревоженный возбуждением вздох. Глаза того закатываются, стоит Тэхёну мягко провести от основания к головке, чуть сжав в районе уздечки, и Тэхён сам чуть не кончает, стоит увидеть в этот момент выражение чужого лица.       — Тэхён-а… — шёпотом, потерявшимся во вдохе, доносится до тэхёнова слуха, пока его кулак с неудобством от выбранного положения двигается по члену.       Тэ хочется выругаться, но вместо этого он, стиснув бёдра в тесных джинсах, которые уже натурально делают больно в районе паха, ускоряет движения ладони по всей длине. Дыхание Юнги становится совсем сбивчивым, губы пересыхают, пока его ладони проскальзывают под футболку Тэхёна и задевают ещё саднящий прокол в соске.       — Блядь, ты мне так нравишься, Тэхён, — выдаёт он, запрокидывая голову, и Тэ не отказывает себе в удовольствии влажно поцеловать кадык, вздрогнувший от этого. — Я тебя хотел так давно…       — Как давно? — вырывается нежданный вопрос. — Хён, я давно тебе нравлюсь? Насколько?       — С первого раза, как увидел тебя в магазине, — отрывисто произносит Юнги, и Тэхён замирает, остановив движение ладони по твёрдому члену.       Округлившийся взгляд выдаёт его недоумение. А Юнги раздосадовано стонет из-за того, что стимуляция прекратилась.       — Что?..       — Я постоянно ходил в тот круглосуточный, — тихо поясняет Юнги, вызывая в Тэхёне смятение из-за информации. — Просто не подкатывал к тебе. Ты был слишком отрешённым. И заметил, кажется, меня лишь в тот раз, когда я оставил тебе шоколадку.       Тэхён скомкано моргает и сглатывает слюну, когда Юнги кусает от неловкости нижнюю губу, прежде чем опять его поцеловать.       — Ну что ты загрузился…       — Всё нормально, — прямо в поцелуй отвечает Тэхён. Оторвавшись, добавляет: — Всё в своё время случается, да?       — Получается, так, — усмехается Юнги. Он выглядит всклокоченным, наверняка горят щёки, но в темноте не разглядеть.       Тэхён решает вернуться к прежнему занятию и целует Юнги, иногда сбиваясь на то, как кусает плечо или скользит губами по открытым из-за майки ключицам, и Юнги это явно нравится. Он отзывчив к каждому касанию, а его руки требовательно стискивают тэхёнову задницу, периодически дёргают за шлёвки на джинсах, словно в сдерживаемом желании снять те.       — Хочу тебе отсосать, — хрипло выдаёт в тишине среди сбитых вздохов Тэхён и беспардонно сползает по дивану ниже, чтобы стянуть с Юнги уже расстёгнутые и приспущенные джинсы.       Тот помогает избавиться и от штанов, и от нижнего белья, глядит на Тэ горящим взглядом, а после стонет, стоит ему торопливо, устроившись сбоку, обхватить ладонью член и склониться над пахом Юнги. Тэхён впускает тугую головку между губ и тихо мычит, ощущая её горячую тяжесть на языке. Юнги от возбуждения шипит куда-то в своё предплечье, запрокидывает голову, и бёдра его сильно напрягаются, стоит Тэхёну взять глубже, проскальзывая сжатыми губами по венам на стволе.       У Тэхёна от того, как ему в нёбо упирается член Юнги, кружит голову сильнее, чем от любого алкоголя. Он насаживает свою голову торопливо, старается заглотить глубже, сжать губы плотнее, спрятав зубы, и довольные низкие звуки, доносящиеся сверху, служат лучшим подтверждением чужого удовольствия. Ноги Юнги напрягаются от каждого раза, когда Тэхён погружает член в рот, почти вжимаясь носом в лобок, стоны становятся всё громче.       Тэхён, ощущая, как член Юнги напрягается до предела, зажмуривается и позволяет сперме брызнуть на язык, разливаясь по рту тёплой пульсацией, а Юнги задушенно стонет, отрывисто, высоко, впившись в волосы Тэхёна узловатыми изрисованными тату пальцами.       — Не глотай пока, — разгорячённо выдыхает он, едва отойдя от оргазма, присаживаясь на корточки перед сомкнувшим губы Тэхёном и стянув с себя остатки одежды.       Властным голосом велит Тэхёну привстать, а сам раздевает — дёрганно, торопливо, на всё ещё полыхающей волне возбуждения, пусть недавно кончил. Сперва скидывает на пол сдёрнутую тэхёнову футболку, следом за ней летят джинсы. Юнги шумно выдыхает через нос, сжав Тэхёна через бельё и проведя по всей длине несколько раз, отчего у того вырывается сдавленное мычание, а после чуть ли не вытряхивает его из трусов, отправляя те в полёт вслед за остальными шмотками.       — Плюй, Тэхён-а, — велит Юнги севшим голосом. Его волосы стоят дыбом совершенно очаровательно, губы распухли от укусов и поцелуев, а глаза горят даже в потёмках гостиной.       Тэхён размыкает губы и в чужую ладонь стекает сперма самого Юнги, перемешавшись со слюной. Тот, не теряя минут, целует его. Слизывает влагу с губ, вынуждает опереться о подлокотник дивана, тут же впившийся в позвонки. Но Тэ не замечает болезненного ощущения, потому что влажная рука Юнги обхватывает его возбуждение, прокручивающими движениями двигаясь от корня к головке. Тэ мычит, целует Юнги глубже, пытается обхватить губами его увиливающий язык, пока меж его разведённых ног оказывается чужое колено, а Юнги нависает над Тэхёном, постепенно спускаясь к шее и плечам.       Тэхёну много не надо — он от манипуляций Юнги, от сжимающегося мокрого кулака, ласкающего усиленно головку и сжимающего яйца, кончает с громким стоном, изгибая спину в пояснице. Тяжело дыша, обхватывает Юнги и вынуждает свалиться на себя, тихо посмеиваясь.       Они распластываются на диване. Голые, липкие, всё ещё беспорядочно осыпающие друг друга поцелуями, укусами и скольжениями рук по бокам и бёдрам. Переплетаются конечностями и тянут удовольствие, словно резину, не желая откисать друг от друга. Тэхён тихо смеётся в ключицу Юнги, а тот горячо целует в плечо, стиснув пояс в кольце рук, пока пальцы щекочут позвоночник.       И всё остальное вмиг становится неважным, когда кто-то точно любит тебя в ответ, а не ты создаёшь в голове иллюзию надобности.

×××

      Скользит щётка за щёку, и Чимина убаюкивают эти звуки. Он моргает и трёт глаза тыльной стороной ладони, когда дверь наглым образом распахивается и в ванную, только проснувшись, шаркает Чонгук. Кажется, у этого засранца вошло в привычку заваливаться в ванную, когда Чимин там находится.       — А если бы я на толчке сидел? — возмущённо и хрипло после сна возникает Чимин, держа щётку зажатой в пальцах. Чонгук широко зевает, почёсывая бок.       — И такое бывает, — бросает он в ответ, полностью игнорируя возмущения Чимина. Лишь окидывает туманным взглядом испачканные в зубной пасте полные чиминовы губы, от этого взгляда ток мурашек проскальзывает по шейным позвонкам.       Абсолютное игнорирование личного пространства. Чимин двойственно себя чувствует: с одной стороны его раздражает то, как Чонгук вваливается в ванную, а с другой, Чимин сам не запирает щеколду на двери. Обжигает сонное встрёпанное после сна чонгуково лицо недовольным взглядом, но совсем не ожидает, что тот беспардонно обхватит его за заднюю сторону шеи горячей ладонью. Чимин даже вякнуть ещё что-то не успевает, как Чонгук притягивает его к себе и сталкивается с его губами своими.       Чимина прошибает. Узел в животе завязывается накрепко от запаха Чонгука, от его заспанного вида, от ощущения прикосновения его тяжёлой ладони. Чонгук целует его, слизывая с губ зубную пасту, шумно и крайне довольно выдыхает через нос, и в очередной раз внутри просыпается тягучая дрожь. Внизу живота потихоньку тянет горячим, и Чимин напрягается всем телом, кусая чужую нижнюю губу.       Ванная — единственное место, где они могут остаться наедине. И пусть они не обозначали свои взаимоотношения прямыми словами и предложениями, Чимин отчётливо ощущает, как признанием полностью развязал Чонгуку руки, а тот и рад.       Чонгук отстраняется, внимательно вглядываясь в зрачки Чимина своими мёртвыми безднами, и тот вперивается в ответ пока Чонгук не тянется за своей зубной щёткой.       — Не понимаю, как люди чистят зубы пастой с фруктовой отдушкой. — Надеясь восстановить пошатнутый баланс, уже окончательно пробудившийся Чимин силится успокоить организм, отреагировавший на Чонгука вполне ожидаемо.       Он хотел Чонгука ещё до признания того, ещё до того, как осознал собственный водоворот в мозгах, центр которого завязан на бездонных рыбьих глазах. Что говорить о том, когда Чонгук уже смёл всякие границы между ними? О состоянии, когда, по идее, Чимин может позволить себе до него без зазрения совести дотрагиваться. Когда они могут целоваться. Прикасаться, сжимать, кусать и прижиматься поближе. Но Чимин ещё пока скован в движениях, даже если безумно хочет. Ведь сейчас от взгляда на острые углы челюсти Чонгука, выдавливающего свою пасту на щётку, сводит скулы и желудок.       Чимин прополаскивает рот и умывается в попытке смыть наваждение с американским лёгким акцентом и низким после пробуждения голосом.       — Не жди сегодня меня после тренировки, — выдыхает негромко, и Чонгук переводит туманный взгляд на него. — Я хочу поймать Тэхёна и поговорить.       Чонгук ещё вчера слушал о том, что Чимину это необходимо. Медленные, крайне скованные попытки восстановить жизнь, если не в прежнюю колею, то хотя бы попытаться решить проблемы, висящие предупреждением над головой.       — Ты же вчера шёл с ним говорить? — Вздёргивает он бровь, разговаривая невнятно из-за щётки во рту.       — Его не было.       — Избегает?       — Не думаю. — Чимин протирает лицо полотенцем, прежде чем повесить то обратно на крючок, Чонгук продолжает буравить его взглядом. — Он был у своего… друга. Хотя сомневаюсь, что тот ему друг.       Чимин морщится. Ему всё ещё непривычно, что столько правды оказалось вскрыто. Однако именно рядом с Чонгуком он способен об этом разговаривать. Кажется, словно Чонгук для него — безопасная зона, ведь на Чимине не остаётся никакой брони. Он умудряется её скинуть прочь, оказавшись с ним наедине.       Чонгук на реплику Чимина лишь хмыкает и отводит всё же взгляд, продолжая чистить зубы.       — Как скажешь. Всё будет нормально? — Чимин едва может уловить чонгуково напряжение, скользнувшее в словах.       Они оба понимают, что разговор простым не выдастся. Будет сложно, возможно, они даже поссорятся. В его разуме возникает множество вариаций развития их разговора. Чимин может вспылить, замкнуться.       — Bae, — тянет Чонгук, не глядя на него. — Ты помнишь, что я тебе сказал тогда, когда ты рассказал мне про Тэхёна?       — Быть с ним честным. — Ведёт он плечом, явно начиная нервничать из-за всей этой темы. — Я постараюсь. Правда постараюсь. Я много думал над этим. Над его поведением и чувствами.       — А когда-то ты говорил, что ненавидишь копаться в себе, — хмыкает Чонгук, вытаскивая щётку между губ.       — Я до сих пор ненавижу, — отфыркивается Чимин и поправляет ворот футболки. — Ты плохо на меня влияешь.       Чонгук явно веселится, его перепачканные пастой губы изгибаются в издевательской усмешке, и щёки Чимина изнутри вспыхивают, будто он считывает нечто в туманном взгляде Чонгука. Нечто обжигающее, потому, смутившись, пихает его в рёбра, вызывая тихое мычание.       Уже собираясь покинуть ванную, Чимин застывает у самой двери. Ощущает, как Чонгук смотрит ему вслед, и сперва хочет проигнорировать вспыхнувшую горячую вибрацию в груди. Он долго давит в себе эти ощущения, долго давит ошпаривающее возбуждение, и его впервые огорошивает возникнувшей мыслью: он может коснуться Чонгука. Может полноправно. Они одни. Кроме самого Чимина, ничто не сдерживает их обоих.       Потому, развернувшись, Чимин возвращается к нему. Щётку Чонгук осторожно кладёт на край раковины, успевает только поднять на него взгляд, прежде чем, впившись пальцами в борцовку Чонгука и сжав ткань в кулаках, Чимин притягивает его к себе. Игнорируя наличие на губах зубной пасты, как это сделал несколько минут назад сам Чонгук, Чимин впивается в них. Он весь исходит взволнованной, перепуганной дрожью.       У него есть право касаться Чонгука. Он может в одиночестве ванной поцеловать его. Потому что Чонгук ему нравится, и Чимин в этом наконец-то признался и себе, и этому придурку.       Чонгук времени зря не теряет: Чимин даже вздрагивает, когда его ладони обхватывают за пояс, а горячие пальцы сперва ненароком притрагиваются к обнажившейся полоске кожи над резинкой штанов. Прошибает так, словно Чимина коротнуло, стоило прикоснуться к розетке. Он впервые ловит себя на таком диком желании целоваться. Постоянно. Смущённо, скрывшись в тёмных углах, Чимину так жадно хочется стискивать Чонгука руками. В его душе всё ещё царит полный бардак, и единственная константа здесь — Чонгук. С этими чёртовыми мёртвыми глазами, неповторимым голосом и бережно касающимися пальцами. Со своей проклятой чувствительной кожей. Ведь стоит Чимину одну из кистей устроить на его шее сзади, чуть проскользнуть по границе волос пальцами, как всё вплоть до плеч обвивает заметными мурашками.       Чимина почти трясёт от ужаса осознания и жарко опаляющего ресницы «хочу». Он кусает чонгуковы губы, оттягивает их на себя и, кажется, едет крышей окончательно. Словно дорвался, впустил в себя изначально горевшее, то, чему так отъявленно сопротивлялся, в итоге получая такие фейерверки в межрёберном, что лёгкие буквально коптят возгораниями кости, делая их чёрными от сажи. Чимин весь горит, чудится, что у него жар, когда касается кончиком языка чужого, и Чонгук издаёт тихий глубокий звук, на который мгновенно реагирует всё, что находится ниже пояса Чимина.       Тому было, на самом деле, достаточно оказаться плодом фантазии или поцеловать почти как пятилетки, чтобы у Чимина кровь от мозга отлила ниже пупка, а тут… Дыхание сбивается, и Чимин застывает, чтобы не исполнить то, что роится в его висках натужной, настойчивой мыслью. Прикусывает верхнюю чонгукову губу и отстраняется, пьяно глядя за тем, как тот тянется за касанием следом, а его губы припухли от укусов, вынуждая низ живота сводить ещё более тугим металлическим комком.       — Ненавижу ментоловую пасту, — сбивчиво шепчет Чимин, осоловевши глядя на Чонгука, судорожно вздохнувшего, и слизывает след той самой упомянутой с уголка своего рта с привкусом перемешанного между их губами поцелуя.       Такое чувство, что сердце колотится где-то у корня языка, душит Чимина тем, что наконец-то выбирается на свободу.

×××

      Когда тренер велит им разбредаться после тренировки и исчезает в своём кабинете, Чимин, переглянувшись с Чонгуком, кивнувшим ему перед тем, как направиться в раздевалку, подходит к собирающему мячи Тэхёну. Тот моментально вздёргивает взгляд и напрягает плечи.       — Поговорим? — негромко спрашивает Чимин, глядя исподлобья на лучшего друга.       — Хорошо, — с кривой улыбкой отвечает Тэхён, отправляя очередной мяч в корзину для хранения.       — Я буду ждать тебя за углом, — прочищает горло Чимин и разворачивается, чтобы быстро ополоснуть тело и выскочить на улицу, где собирается дождаться Тэхёна.       Его голова суматошно проецирует миллионы мыслей, Чимин погружается в себя так, что никого не слышит, не замечает сокомандников и даже насточивого взгляда Сокджина, уставившегося на него гарпией.       Спустя минут десять перетаптывания с ноги на ногу, Тэхён всё же заворачивает за угол и заталкивает телефон в карман штанов, заметив Чимина. Когда они стали так неловко ощущаться рядом друг с другом? Он кивает в сторону дороги, и Тэхён молчаливо следует за ним, не произнося ни слова. Чимин не имеет понятия, куда его несут ноги, а когда осознаёт, что пришёл к мини-парку, прилегающему к зданию корпуса университета, вздыхает. Не в общежитие, ни куда-то ещё. Чимин неосознанно пришёл в уединённый парк и замер возле лавочки.       Дёрганно взглянув на Тэхёна, он присаживается на лавочку, согнув ногу и поставив её возле ягодицы. Тэ повторяет за ним, но зажимает ладони бёдрами. Они молчат. Долго. Словно нечего сказать, хотя Чимин знает — есть. И ещё как. Обоим. Он то размыкает губы, собираясь начать разговор, но сомневаясь в тех словах, что намерен произнести, то смыкает их снова, передумав.       — Вы вместе? — вдруг вылетает между тэхёновых губ. — Ну, с ним.       Чимин переводит уставший взгляд на лучшего друга. Тэхён наблюдает исключительно за собственными стопами, ему, по всей видимости, не особо приятно от собственного вопроса.       Они с Чонгуком не обозначали границ взаимоотношений. Это не дружба, не сокомандничество. Чимин привязан к Чонгуку, он испытывает этот проклятый романтичный трепет и тянущее спазмами от сердца ниже желание. Это явно что-то, что подразумевает то самое «вместе», просто ждёт момента, когда обозначат вслух, обретая плоть. А значит…       — Да, — выпаливает Чимин, понимая, что только что прошёл личный болезненный рубеж. — Да. Мы вместе.       Тэхён тихо и горько усмехается, заставляя Чимина напрячься, но тут же спохватывается, выпрямив спину:       — Я не… — Сжимает губы, раздумывая пару мгновений. — Я понимаю, почему. Я вижу. Догадался ещё сегодня вначале тренировки.       Чимин с прищуром на него глядит, стиснув зубы от скованной опаски. Тэхён торопливо поясняет:       — Ты раньше иначе на него смотрел. — Нервно подняв глаза, Тэ сглатывает. — А сегодня всё изменилось. Сегодня ты смотрел по-особенному.       Чимин отворачивается и сглатывает. Он не уверен, что готов обсуждать с кем-либо творящееся между ним и Чонгуком.       — Чимин, я не осуждаю и не обижаюсь, — тихо проговаривает Тэ. — Не выпускай иголки.       Чимин обещал быть с ним честным, но снова умудряется замыкаться в себе и уходить за глухую стену. Но вздыхает, берёт себя в руки, заставляя буквально за шкирку выбрасывать прячущееся в тени нутро.       — Да. Он особенный. — Он тяжело сглатывает, слова будто режут язык и дёсны. — Я… знаю, что не должен тебе этого говорить.       — Ничего. — Качает Тэхён с грустной улыбкой головой. — Отчасти я злюсь и завидую тому, что он умудрился вывернуть тебя наизнанку и наконец заставить принять себя, но с иной стороны я рад, что ты… — Тэ обводит Чимина целиком ладонью в воздухе. — Что ты перестал скрываться.       Чимин неловко почёсывает шею, отвернувшись.       — Мне этого сделать не удалось.       Горько от этих слов, ведь Чимин ощущает всё опустошение от брошенной фразы.       — Хотя это и моя вина. — Вновь взглянув на лицо лучшего друга, он стискивает челюсти. — Наверное, я не пытался в достаточной степени. И я рад, что у него вышло. Надеюсь, что ты с ним… счастлив. — Последнее слово Тэхён выдыхает с дрожью, отведя взгляд к носкам кроссовок. Чимин чувствует себя откровенно дерьмово, искривляет губы. Он, конечно, подозревал, что снова затолкает язык в задницу, если дело касается его чувств, но рассчитывал всё же дать Тэхёну ту самую искренность, которой тот заслуживает.       — Это не твоя вина, — выпаливает он. — Это был мой личный выбор — замкнуться и всё отрицать. Этому есть определённые причины, Тэ. И они… трудны. Возможно, когда-нибудь мне хватит сил, чтобы объяснить это тебе, но сейчас… — Чимин сжимает футболку на уровне сердца, потому что там давит. Он не сможет переломить себя и ещё раз озвучить тот ужас, что уже узнал Чонгук. — Я не готов. Я бы хотел быть более откровенным, я хотел быть с тобой честным, и он тоже настаивал на том, чтобы мои слова были честными, но я просто пока не могу. — Голос срывается в конце, и Чимину нужно несколько мгновений подышать сквозь стиснутые зубы.       Тэхён не давит, не настаивает, лишь медленно кивает.       — Знаешь, — хрипит Чимин, — мне очень жаль, что из того, что было прежде, всё стало таким чужим и холодным. Ты — моя семья, но сейчас я понимаю, что мы стали друг для друга знакомыми незнакомцами. Это… неприятно. — Сморщивает он нос. Тэхён хмыкает.       — Это жизнь.       Чимина бьёт под дых его словами, но не признать тэхёнову правоту не выходит, потому кивает.       — Но… больше неприятно мне от другого, — неуверенно тихо проговаривает Чимин. Тэхён внимательно смотрит на него и ждёт. — От того, каким дерьмовым другом на самом деле я оказался для тебя.       Они оба застывают, Тэ поджимает губы, но не перебивает.       — Я думал только о себе, лелеял собственные проблемы, пытался забыться и использовал тебя, — беспорядочно перечисляет он. — Я упивался своим дерьмом внутри, копал и копал под него могилу, да вот только вышло так, что выкопал для нас. Я эгоистично не замечал твоих чувств, хотя они были на поверхности всё это время. Мне было проще казаться слепым, чем признать существующее. Я не думал о тебе, но считал, что забочусь. Мне… жаль, Тэхён. Жаль, что я был таким эгоистом, не замечая, как делаю тебе больно.       Тэхён молчит, смотря перед собой.       — Единственное, чего я хотел — попросить прощения у тебя. Но, опять-таки, люди просят прощения для себя, чтобы избавиться от чувства вины, терзающего внутренности. А я не хочу для себя. Просто хочу, чтобы ты понял — я действительно жалею о том, как с тобой поступал. Я хочу, чтобы ты был счастлив, чтобы ты радовался жизни… — Чимин ненадолго замолкает, прежде чем продолжить. — И замечая, как мы отдаляемся друг от друга, понимаю, что, наверное, счастлив ты будешь подальше от меня. Как бы мне ни хотелось попробовать восстановить нашу дружбу… она пошатнулась. Я виноват перед тобой. Я не хотел и не хочу тебя терять, но осознаю: пора прекращать быть эгоистом.       Помолчав, словно переваривает слова Чимина, Тэхён размыкает губы и вздыхает.       — Мы оба были эгоистами, Чимин. Тебе было удобно не замечать, а мне было комфортно находиться рядом с объектом своих чувств хотя бы так. Я не пытался ничего изменить, меня всё устраивало. И моим решением было скрывать влюблённость, делая вид, что всё в норме.       Чимин опускает ногу с лавки и зажимает стиснутые ладони между коленей. Они снова молчат.       — Так что в нашей ситуации нет правых и виноватых. Мы оба и правы, и виновны. — Дёргает Тэхён плечом. — Мне бы тоже не хотелось терять тебя, как друга, но друзья ли мы, Чимин? — Обращает Тэхён к нему взгляд, вызывая болезненные спазмы тошноты. Он сжимает плотнее губы и зубы, так, что последние почти скрипят.       — Знаешь, ты прав. Я хочу быть счастливым. И вполне понимаю, что для этого мне требуется лишь одно: перестать притворяться, что между нами всё было нормально, хотя это был верх пиздеца, и разлюбить тебя.       Чимина прошибает колкими мурашками, когда Тэхён в открытую говорит о своих чувствах.       — Я стараюсь это сделать. — Он ненадолго закрывает лицо руками, и Чимин не сразу улавливает, как дрожит его голос. — Я уже почти, но это трудно, труднее, чем мне хотелось бы. Я знаю, что смогу. Люди способны управлять своими чувствами, уверен.       Чимин молчит, дав Тэхёну высказаться.       — Я хочу другой жизни. Я хочу быть другим человеком. Но что есть, то есть. И мне остаётся работать только с тем, что имеется. Я всегда был слабым в отношении тебя, ты часть моего организма, в буквальном смысле, и мне тяжело. Но, Чимин, я не хочу тебя любить. Я хочу любить того, кто любит меня в ответ. И порой мне казалось, что я просто ищу пути попроще, тем не менее я никогда за тебя не боролся. Это словно стало моей парадигмой — чувства к тебе. Они всегда, с самого начал были невзаимными и всегда таковыми бы остались. Я не хочу существовать с этим законом несчастной любви. Я не пытаюсь сбежать. Я пытаюсь измениться, используя здравый на этот раз эгоизм, вылечиться, отбросить всё назад, чтобы там и оставалось.       Чимин вжимает голову в плечи, слыша, как судорожно Тэхён дышит. Напрягается, замечая боковым зрением, как он вытирает глаза.       — И как бы мне ни хотелось беззаботно свалить на тебя вину, я не могу. Потому что это моя вина. Я так спроецировал свою жизнь, я принимаю все решения.       Они снова недолго молчат.       — Юнги говорит, что не существует определённо правильных и неправильных решений. Есть только единственно возможные в данное время и в этих обстоятельствах.       Чимин поворачивается к нему, разглядывая влажные слипшиеся ресницы и слегка подрагивающие губы. Видно, как непросто Тэхёну даётся разговор.       — Сейчас, раздумывая уже, знаешь, приличное количество времени, я понимаю, что не могу измениться, пока не изменю полностью своё окружающее. — Это вынуждает Чимина ощутимо напрячься.       — Пока я рядом с тобой, — горько хмыкает он, стискивая коленями руки сильнее. Тэ кивает.       — И единственное возможное из всех решений я уже принял.       Чимин ощущает, как холод покрывает спину кусачими ударами понимания, что прогремит в следующий миг.       — Я ухожу. Из команды. — Этого, кажется, и ждал неосознанно Чимин. Он смеживает веки и задерживает дыхание. — Волейбол был всегда твоей мечтой. А я слепо мечтал о том же, о чём и ты, думал о том, о чём ты, следовал туда, куда стремился ты. Пришло время нашим путям разойтись. — Нижняя губа Тэхёна дрожит. — И мне очень жаль. Потому что ты моя семья тоже, Чимин. Но я не вижу иного выхода. Возможно, когда мы оба сможем достаточно измениться сами для себя, попробуем исправить то, что случилось с нашей дружбой. Если вообще захотим.       Чимину больно. Испугом вспыхивает мысль о парнях и волейболе, но Чимин упёрто её посылает прямиком нахер. Тэхён достаточно терпел из-за Чимина, и единственным возможным из всех вариантов, является принять его решение.       — Я понимаю, — тихо проговаривает он, игнорируя дрожь в пальцах. У них будет ещё меньше точек соприкосновения, а ведь оба практически перестали общаться за эти недели, перестали, кажется, что-то вообще значить друг для друга. И от этого болит и сводит в желудке. — Я… понимаю.       — Прости и ты меня, Чимин, — вытирая лицо, шепчет Тэхён, прежде чем встать. — Я… постараюсь объяснить всё тренеру, не затрагивая тебя.       — Я сам обо всём им расскажу. — Отворачивается он, ощущая, как свербит в носу. Словно вот-вот пойдёт кровь.       Он встаёт следом и неожиданно, сам от себя не чая подобного, выпаливает торопливо, с некоей долей надежды:       — Ты веришь в судьбу?       Тэхён сомнительно смотрит на него заплаканными карими глазами. Но кивает.       — Если нам нужно и дальше присутствовать в жизни друг друга даже в малой степени, я думаю, судьба вернёт всё на свои места.       Тэхён как-то горько усмехается, но смотрит на Чимина… так странно и тепло, что тому невольно судорогой сводит сердце. Чимин, больше не произнеся ни слова, подаётся вперёд и обнимает когда-то лучшего друга. Самого близкого прежде, а теперь руками ощущающегося чужим. Он жмурится, прижавшись ухом к плечу Тэхёна, с неуверенностью и неловкостью поглаживает его по затылку и шее, а у самого так больно трясутся все внутренности, что кажется, конечности тоже дрожат. Тэхён, прижавшись и обхватив его руками за спину, крепко обнимает в ответ.       И это походит на прощание. В носу свербит, давит и щиплет, но Чимин кусает щёку с внутренней стороны, сдерживая, что бы там ни было. Ощущает руки Тэхёна и то, как они ускользают с его плеч.       Помявшись, не простившись, они расходятся. В разные стороны.       Порой такое действительно случается: когда человек, которого ты считал самым близким и вечным, ведомый своим и твоим ростом, как человека и личности, отдаляется и уходит. Навсегда или нет — иной вопрос, людям не подвластный в огромном процентаже. Чимину тухло и дерьмово на душе, и смешивается это вместе с облегчением, что они наконец-то смогли поговорить. Без прикрас, почти без утайки, поделились тем, что болело.       Не прощения Чимин хотел от Тэхёна.       Он хотел от себя умственной деятельности и уважения к его решениям. И Чимин уважает его выбор.       Он замирает у дороги, ведущей обратно в общежитие, но не идёт туда. Направляется в сторону спортивного зала. Ему немного хочется побыть в полном одиночестве, запрятаться в тёмном огромном помещении, лечь на пол и смотреть в бесцветное пространство потолка, думая.       Иногда покопаться в своих мыслях — полезное занятие.       И только потом Чимин вернётся к Чонгуку.       Чёрт.       К Чонгуку, с которым они всё-таки вместе.