MVP

Где остались от домов

Разворочены пески,

Собираю я себя

Из бетона на куски.

      Чимин впервые замечает бледность смуглой кожи, когда они несколько секунд стоят в полном молчании. Чонгук нервно щёлкает пальцами, и первым порывом, как ни странно, для Чимина становится желание успокоить его. Не заставлять приступы обостряться, не позволить Чонгуку уйти глубоко в собственное сознание, закрывшись от всего окружающего. Однако когда протягивает ладонь, шагнув к нему ближе, Чонгук внезапно пятится назад. И это болезненно обжигает внутренности, будто по ним горячим ударом хлестнула плеть. Чимин поджимает губы, но не настаивает.       Он понимает, насколько трудно наступать на глотку даже ради дорогого тебе человека. Особенно ради того, кто тебе не безразличен. Тобой в это мгновение овладевает множество страхов и тревог: как тебя примут? Смогут ли тебя понять? Не будут ли относиться к тебе превратно?.. Чимин может понять, что чувствует Чонгук, но он хочет получить ответы.       Предполагая, что тот скрывает проблемы из прошлого, Чимин даже подумать не мог о том, какого масштаба они окажутся в реальности. И пустой, ещё больше померкший взгляд Чонгука говорит о том, насколько тяжело ему дастся объяснение.       — Её звали Молли, — единственное, что спустя несколько минут удушающей тишины слышит Чимин. — Она была сестрой моего друга и капитана команды.       Чонгук снова замолкает и отворачивается, будто набирается сил перед тем, как вновь говорить, а Чимин чувствует, как сжимается грудная клетка от невозможности облегчить для него этот момент.       — Сядь, — хрипло просит он Чонгука, но тот отрицательно мотает головой и не сдвигается с места. Снова щёлкает пальцами. — Чонгук, сядь, пожалуйста.       — Ненавижу разговаривать сидя. — Сморщивает он нос и прищуривается.       И тогда Чимин на негнущихся ногах идёт к середине комнаты и оторопело ложится на пол, как было, когда он сам раскрывал окровавленные рёбра перед Чонгуком. Это странное явление — лежание на полу в любой непонятной ситуации — будто стало для них парадигмой и зоной комфорта. Это стало медитацией и методом сближения, так что Чонгук, помедлив немного, всё же тихо устраивается рядом. Свет лампы бьёт им в глаза, и Чимин наблюдает, как Чонгук упрямо в неё всё равно смотрит.       — Что случилось с Молли? — Чимин намеренно не спрашивает: «Что ты с ней сделал», потому что по-прежнему отказывается верить, что Чонгук, изводящий обидчиков лишь словесно, способный унизить одним выражением лица, виновен в чьей-то смерти.       Чимин отказывается признавать существование данной матрицы. Чонгук не сделал бы такого. Никогда.       — Она умерла. Из-за меня. — Рушится что-то внутри них обоих от произнесённых слов. Чимин хочет было дотронуться до Чонгука, но тот словно выстроил вокруг себя барьер из калёного стекла — не подпускает.       Будто боится, что не выдержит, если Чимин его коснётся. Вот только что в таком случае должно произойти?.. Чимин молчаливо соглашается на все условия. Ему достаточно того, что Чонгук не молчит и не уходит от разговора. Чимину нужно лишь, чтобы тот подтвердил — всё это косвенно, всё это Чонгука напрямую не касается.       И тогда в разуме вспыхивает вопрос: а что, если он действительно виновен? Чимин вздрагивает от собственных мыслей. Отказывается поверить и дать плодам размышления реальности, отказывается признать, что Чонгук мог сотворить нечто подобное. Тот упрямо смотрит в потолок, будто силится как можно плотнее закрыться от Чимина, и это… внезапно обижает и обжигает. Чонгук, вечно пробирающийся туда, куда его не приглашали, Чонгук, всегда до предела для него открытый, оказывается недосягаемым, и чудится, будто холод стелется внутри противной вибрацией страха, что это способно стать движением маятника, запустившего катастрофу.       — Я дружил с капитаном университетской волейбольной команды. Мы подавали большие надежды, были сплочёнными… — сглатывает Чонгук между словами, будто глотка пересыхает, и его лицо вдруг кажется столь уязвимым, что Чимину хочется вокруг его фигуры скрутиться клубком, защищая. — На нас часто обращали внимание СМИ из университетской лиги, приглашали на приёмы и банкеты. Знаешь, мне казалось, что я нахожусь не вне этого пузыря, в отличие от школы, где я был в основном сам по себе. Я был непосредственным участником в тот миг. У меня появились друзья.       Чонгук ненадолго замолкает, и Чимин его не перебивает.       — Мне казалось, что они — те, кто могут меня понять. — Чонгук переводит рыбий взгляд на Чимина, и у того сковывает глотку от выражения его лица.       Обречённого.       Прежде таким Чонгука он не видел никогда. И больше не хочет видеть таким. Несчастным. При всей непробиваемости и инопланетности внезапно вскрывается абсолютно беззащитное нутро, сравнимо лишь с тем, что Чонгук взял бы болгарку и распилил себе рёбра, показывая красное мясо и суматошно пульсирующее сердце, скрывая за капиллярами и венами те самые жалкие и такие важные граммы души. Поджав губы, Чимин продолжает слушать.       — Я часто приходил к нему. К Джереми. — Чонгук снова отворачивается, и Чимин, рискуя, подползает к нему ближе. Помедлив, утыкается подбородком в его плечо и лишь… дышит, помня о том, как звук его дыхания стабилизирует чонгукову психику, молясь, чтобы это сработало сейчас. — Мы вместе смотрели матчи Американской лиги, он грел тако, приготовленное мамой, играли в настолки и вместе тренировались… — Чонгук нервно усмехается. — И там я познакомился с ней. С Молли — его младшей сестрой. Тогда она училась в выпускном классе и готовилась к поступлению в колледж, часто сидела с нами, так как играла в женской волейбольной команде, потому общих тем находилось довольно много. Мы… были как три волейбольных маньяка.       Чонгук садится и закрывает ладонями лицо, и Чимин поднимается следом за ним. Не знает, как помочь, чем облегчить чонгукову душу, но потребность в том, чтобы защитить его, растёт в геометрической прогрессии. Чимин едва сдерживает бессильный оскал, боясь притронуться к нему, покачивающемуся из стороны в сторону.       — Всё началось после дня рождения Джереми. Я не ходил никогда на тусовки, сам знаешь почему, и Джереми тоже знал, потому пригласил меня посмотреть кино с пиццей в тихой обстановке, лишь втроём — я, он и Молли, как было много раз до этого…       Чимин продолжает тихо слушать Чонгука, чей голос начинает срываться до состояния шёпота — надрывного, болезненного. Чимин уже начинает жалеть о том, что спросил, что вынудил его снова испытывать боль от воспоминаний, а он ведь не понаслышке знает, какой силой те обладают, как могут буквально разрушать человека.       — Она поцеловала меня в тот вечер, но я её отшил, — на надрыве, с хрипом выдавливает Чонгук. — Для меня она была лишь младшей сестрой парня, который был моим капитаном, был моим другом и тем, кто втайне нравился. Ничем большим.       Чимин знает, что это плохо, это эгоистично, и сразу же давит в себе укол неизвестной прежде острой злости на этого Джереми, на которого Чонгук раньше мог так же пронизывающе смотреть, как на Чимина. Из-за которого тот испытывал что-то разрушительно сильное. Прикусив губу, напоминает себе — не время. Не время для этого. Не место. Не обстоятельства. Задавливает ревность, горечь которой всё равно осадком остаётся на дне грудины, и вжимается лбом в плечо Чонгука, будто безмолвно силится донести — он здесь. Слушает. Не перебивает, хочет узнать от Чонгука обо всём, а не с какого-то паршивого сайта, мотал он его в задницу.       — Но Молли не успокаивалась. Она писала, звонила, говорила всякую чушь. — Оскаливает зубы Чонгук. — Сколько бы я ей ни говорил, сколько бы ни просил оставить меня в покое, она не останавливалась. Твердила, что давно меня любит, строила какие-то полоумные планы на будущее.       — Ты говорил об этом с Джереми?.. — тихо спрашивает Чимин, его голос кажется хриплым после продолжительного молчания.       — Говорил. Он не воспринял всерьёз. Твердил мне, что это гормоны, что она маленькая девочка, что перерастёт, влюбится в кого-то другого. Я перестал приходить к ним. Перестал почти с ним видеться, исключая всё связанное с волейболом. Молли сводила меня с ума. Писала, названивала по ночам, сталкерила везде, куда бы я ни пошёл. Говорила, что покончит с собой, если я не обращу на неё внимание.       Чонгук роняет руки по бокам от бёдер, и Чимин силой удерживает себя от того, чтобы коснуться его трясущихся пальцев. Чонгуковы чувства — обнажённые кости, по которым пустили электричество. И Чимин боится не за себя, а за него — что того попросту коротнёт, психика не выдержит, и что тогда они будут делать?       — А потом она просто пропала. Поступила в колледж и уехала из Финикса. Перестала звонить, писать, приходить. Я снова сблизился с Джереми.       Он замолкает и стискивает губы с тяжестью шумно сглатывая. Чимин только и может, что беспомощно смотреть на него.       — На летние каникулы Молли приехала к семье. Я не знал, что она будет там, пришёл к Джереми, мы… смотрели игру по телевизору, когда она вернулась пьяная с посиделок с подругами. Я не придал этому значения, потому что, поздоровавшись, она ушла наверх. Я подумал, что Джереми был прав, — горько усмехается он, — что она переросла, и больше подобное не повторится.       Чимин болезненно искажает губы. Ему вдруг становится… страшно. Потому что, как подсказывает шестое чиминово чувство, произошедшее с Чонгуком было по-настоящему жутким.       — А потом Джереми позвонила его девушка — у неё лопнуло колесо на трассе, — тот уехал отбуксировать её до дома, а мне велел дождаться его. Было-то всего семь вечера. Я смотрел матч у них в гостиной, и тогда спустилась она, — почти выплёвывает он, обхватив колено пальцами и до побеления костяшек сжав. — Предложила выпить чая, ведь мы так давно не виделись. Их родителей не было в городе. Мы были вдвоём.       Внутри Чимина всё холодеет. Нечто важное обрывается с тяжёлым гулким треском рвущейся ткани и расходящихся швов.       — Я очень плохо помню, что было дальше. Экспертиза показала, что в чае были наркотики. Но… мой мозг… он немного отличается от остальных людей. — Переводит пустой взгляд Чонгук на него, отчаянного и бледнеющего. — Я… не вырубился, не ослабел. Меня накрыло. Почти не помню ничего, кроме как пытался уйти. А когда пришёл в себя, лёжа на полу с блядским расстёгнутым ремнём, она лежала прямо напротив меня с разбитой головой и вокруг неё была лужа крови.       Чонгук смолкает, глядя Чимину в глаза и словно ища там презрения. Ужас — это всё, что существует внутри Чимина же в данный момент. Ужас от того, что Чонгуку пришлось пережить.       — Я сам вызвал полицию, — задушенно доносится в ответ. — Я надеялся, что она жива. Но когда приехали медики, она уже была мертва. Следственный эксперимент показал, что, вероятнее всего, я в приступе оттолкнул Молли и она упала, ударившись головой об угол журнального столика. Меня задержали и несколько дней допрашивали, пока отец не подключил наших адвокатов. Спортсменам часто случается влезать в скандалы, отца нередко пытались поймать на чём-то непотребном и осуждаемом, потому у него был целый штат адвокатов. Он ведь… был тренером американской лиги. — Болезненно искажается лицо Чонгука. — И он пожертвовал карьерой ради того, чтобы дело не предали огласке. Подключил всё своё влияние, не дав СМИ всё распространить, вытащил меня под залог до суда.       — Блядь, — выдыхает Чимин, едва вообще способный ворочать языком.       — Меня мотали из участка в участок, допрашивали, обследовали, — продолжает он, словно уменьшившись. — Заявляли, что я, накачавшись наркотой, пытался её изнасиловать, а она сопротивлялась. И из-за этого я её убил. Но… — Чонгук задыхается и ускользает из рук Чимина, причиняя ему почти физическую боль. Тот сдерживается, не давит, не принуждает, особенно в такой болезненный момент. — Но адвокатам удалось доказать, что я невиновен. Что в моей чашке были её таблетки. Что у неё не всё в порядке было с головой. Она стояла на учёте у психиатра, и Джереми… он, блядь! — Закрывает Чонгук лицо руками. — Он молчал об этом, — обречённо выдыхает он, чуть приглушённо из-за позы. — Он знал, что его сестра психопатка, но… позволял ей надо мной издеваться на протяжении месяцев. Мой диагноз помог избежать незаслуженной тюрьмы…       — Но? — хрипит Чимин не своим голосом.       — Меня возненавидели. Моя команда считала меня убийцей. Люди, которых я когда-то звал друзьями, ненавидели меня. Моя… — голос Чонгука срывается и он бледнеет окончательно. — Моя мать считает меня виноватым. До сих пор. Из-за этого отец увёз меня из Америки. Чтобы я оправился. Чтобы ничто там не давило на меня. Он бросил всё и увёз меня сюда, чтобы я… не рехнулся. А мама… — Губы Чонгука болезненно вздрагивают. — Отказалась уезжать. Отец понял, что она не на моей стороне, и подал на развод.       Чонгук смолкает.       — Я ненавижу, когда меня снимают на камеру, — произносит он через время и густое молчание, повисшее между ними, — потому что полицейские записывали каждый раз, когда приглашали меня на допрос. То, что они говорили мне, пытаясь вынудить взять на себя убийство…       Чонгук снова отворачивается. Невооружённым взглядом заметно, как сильно дрожат его плечи.       Чимин знает, что ему тоже нужно что-то сказать. Как в тот раз, когда он обнажил все кости перед Чонгуком, а тот подставил плечо, хотя Чимин даже не просил. Как тогда, когда он показал — есть выход. Есть, откуда искать спасения. И Чимину не просто нужно. Он хочет. Хочет стать для него спасательной шлюпкой в холоде океана среди беззвёздной ночи, хочет стать протянутой рукой, желающей вывести его из темноты. Хочет стать для него опорой. Тем, кто принимает без оглядки на недостатки и проблемы, невзирая на травмы и блоки, готовый ждать, пока не рухнут небеса им на головы.       И он правда готов.       Однако стоит Чимину лишь открыть рот, как Чонгук прерывает все его слова, не успевшие вырваться из груди:       — Позвони отцу.       Чимин моргает, разглядывая пробуждающуюся дрожь в чонгуковом теле, на то, как он снова начинает щипать себя — за предплечья на этот раз, на постепенно теряющий фокус взгляд. И хочет попробовать его успокоить, но Чонгук не даётся, лишь повторяет:       — Чимин, позвони моему отцу. Пожалуйста.       И не остаётся ничего иного, кроме как, отстранившись, выудить из кармана телефон. Чимин не смог стать для него спасительной гаванью. А как, если ему самому постоянно нужно спасение?..

×××

      Он не может уснуть. Ревьер приехал так быстро, что Чимин даже не ожидал, стоило сказать, что он всё знает и в каком состоянии Чонгук. Лицо тренера было холодным, жёстким, но лишь до момента, как он увидел сына и заговорил с ним. В тот миг Чимин даже ощутил своё присутствие излишним.       Они были друг у друга в самый трудный момент жизни, Чимин не удивлён тому, что Чонгук попросил позвать того, кто буквально вытаскивал его из болота. Он понимает принятое решение, и всё равно… даже немного больно, но в себе силится пробуждающееся задавить, искоренить, изжечь. Он должен уважать позицию Чонгука.       Его беспокоит ещё и то, что Чонгук… не доверял ему. Насколько это оказывается резонным между ними вообще? Но после, стоит вспомнить о том, как сам Чимин медленно и с натугой учился ему доверять… Чонгук пережил ад на земле, доставшийся ему словно извращённый подарок: сталкер в виде сумасшедшей сестры друга, отвернувшиеся друзья, травля, суд, допросы, а самое паскудное — его ранил человек, который должен был Чонгука защищать.       Они действительно походят на отражение друг друга. Не взирая на разную жизнь, разные страны, разный менталитет, склад характера, на разное фактически всё, что их составляет, именно в этом они похожи до одури — их ранили родители. Самые близкие и дорогие люди на свете. Те, кто должны были охранять растущую душу и созревающий рассудок. Подвели. Не смогли стать опорой для спины, причиняя лишь боль.       И смотря на собственную, всё ещё, несмотря на терапию, живущую в нём отражением лица ублюдка, зовущегося его отцом, Чимин видит в ней Чонгука. Его раны. Удушение от факта, что родная мать считает Чонгука убийцей, что она не поддержала его, не поверила.       Чимину давит в горле. Он хочет быть рядом с ним в этот момент, хотя не знает, что бы говорил. Просто быть рядом, чтобы он ощущал чимново присутствие. Показать — он верит в невиновность Чонгука.       Он бы не отвернулся ни за что. Ни при каких обстоятельствах.       Но Ревьер увёз Чонгука к себе в дом, оторвал от Чимина, которому больно наравне с тем, как хочется убедиться — Чонгук сможет восстановиться, сможет побороть своих личных демонов.       Признаться честно, Чимин ловит себя на сумбурной мысли, насколько сильно восхищается его внутренним стержнем. Раненый Чимин заперся в себе и согласился жить в иллюзиях. Не менее истерзанный Чонгук продолжил шагать с высоко поднятой головой. Это многого стоит.       Чимин хочет всё ещё быть рядом с ним. У них утром самолёт — в шесть по местному часовому поясу, и до вылета ещё порядком времени, однако Чимин не уверен, в состоянии ли Чонгук лететь сейчас, после того, как вскрыл себе глотку, рассказав о том, о чём не хотел. Чимин пошёл на искренность отчасти по своей воле, нутро Чонгука разрезали и препарировали неожиданно и насильно. Чимина никто не принуждал, оттого оказанный на Чонгука эффект внезапности кажется ещё болезненнее.       Он поднимается с кровати, в мгновение ока кидает в сумку хрен пойми какие вещи, хватает паспорт, прежде чем покинуть общежитие и спящего, ничего не подозревающего Рикки. Тянет предшествующей осени ночной прохладой, и Чимин в тонкой ветровке ёжится, но упрямо идёт. Нет никакого желания вызывать такси — он бредёт пешком, запомнив путь сюда с первого раза, когда они ненароком забирали флешку из дома Ревьера. Бредёт, почти не ощущая ног и не понимая, что скажет, когда увидит Чонгука. И вообще будет ли тот в состоянии с ним говорить.       Знакомый фасад в сумеречном предрассветном индиго чудится чудовищем, способным пробуждать низменные человеческие страхи. Чимин всегда диву давался, как разительно отличается дневное восприятие от чувствительности ночи, но, вздохнув и набрав вместе с воздухом в лёгкие смелости, он шагает, толкнув калитку пальцами. Та тихо скрипит, почти незаметно, но пронимающе по всем нервным окончаниям Чимина.       Движется по узкой серой дорожке, поднимается тихо по ступенькам и уже поднимает ладонь, намереваясь постучать во входную дверь, как та тихо отворяется ещё до того, как костяшки касаются её поверхности, вынуждая Чимина опешить. Тренер с выделяющимися синяками под глазами и колючей тёмной щетиной, коснувшейся щёк, застывши смотрит на слишком раннего вторженца.       — Он спит, сынок, — хрипло и заметно устало произносит Ревьер, а Чимин, отвернувшись, садится на верхнюю ступеньку крыльца.       — Мне жаль, что мы всё же покопались в вашем горе, — тихо и сдавленно вынуждает себя Чимин говорить. — Мы не хотели.       — Мы? — изумлённо спрашивает тренер, присаживаясь рядом и закуривая.       — Хоби нашёл статью. Случайно, когда мониторил сайты о нас… — Чешет Чимин заднюю сторону шеи.       — Всё тайное становится явным, — задумчиво выдыхает Ревьер вместе с сизым дымом куда-то в бескрайнее небо, постукивая по тлеющей сигарете, чтобы стряхнуть пепел. — Я говорил ему, что подобное скрывать не выйдет слишком долго. Но он упрям, тебе ли не знать.       Ревьер нервно усмехается, косясь на Чимина, тот издаёт тихий смешок.       — Да, ослистости ему не занимать, — смеётся приглушённо Чимин. — Я сказал Хоби-хёну не рассказывать ни о чём остальным, пока не поговорю с вами и Чонгуком.       Ревьер пристально и задумчиво глядит на него, почти прищуриваясь, но то, как кажется Чимину, скорее от усталости и недосыпа.       — Ты мог обнародовать это.       Чимин отрицательно мотает головой.       — Не мог. Я не предполагал, как сильно это по нему бьёт, — закрывает он лицо руками, на несколько мгновений замолкнув. — Это…       — Это больно, — отвечает вместо него тренер, отвернувшись. — То, что пришлось пережить моему ребёнку — больно. И я не видел его таким с последнего заседания.       Они снова сидят в тишине, пока звук голоса Ревьера её не разрушает.       — Он может показаться непроницаемым со стороны, но это не так. Он воспринимает и ощущает мир иначе, чем мы. И пусть его диагнозу свойственна эмоциональная дистрофия, я знаю, что он чувствительнее многих, просто эмоции понимает по-своему. Не приглушённо, намного ярче остальных, лишь в иной проекции сознания. Он не понимает, как интерпретируют эмоции другие люди, оттого сам себе кажется странным. Чимин, — внезапно со всей серьёзностью поворачивается к нему Ревьер, вынуждая вжать голову в плечи, — я знаю, что мой сын не даст себя в обиду. Но порой это лишь внешне. Ему нужен якорь. Тот, кто будет принимать и понимать без лишних слов. Тот, кто будет любить даже не просто за сам факт существования, а вопреки всему, что для моральной нормы общества кажется чуждым.       Чимин тяжело сглатывает, поднимая растерянный взгляд на Ревьера, и шепчет:       — Я хочу его защитить. Ещё с того раза, как узнал правду о его аутизме. Я хочу защитить его. От всех. Даже от себя.       Тренер усмехается и тушит окурок о ступеньку, прежде чем отправить его в банку под крыльцом щелчком.       — Я знаю, что у тебя это получится на высоте. — И поднимается на ноги, чтобы уйти в дом. — Зайдёшь?       Чимину смущающе от того, что тренер, по сути, их принимает. Принимает то, что между ними без предрассудков, без осуждения, зная и веря в то, что Чимин — тот человек, с которым его сын может быть счастливым. Это саднит царапинами незаживающего и недостающего внутри.       Того самого, в чём Чимин так нуждается сам до сих пор.       В отце.       — Хочу немного посидеть, — передёргивает он плечами и не лжёт. У него есть всего пара часов до момента, как им нужно будет выдвигаться в аэропорт, чтобы понять, как именно хочет сформулировать слова, когда Чонгук выйдет на это крыльцо.       И почему-то не возникает сомнений в том, что тот выйдет.

×××

      Чимин долго думает. Пока небо не начинает светлеть, тело не слабеет в дремоте, спина и задница не затекают. Думает, что должен сказать, но его мозги будто бы атрофируются и не собираются соображать.       А когда дверь позади него скрипит, теряется и подскакивает на ноги.       — Зачем ты сидишь на крыльце? — хрипло спрашивает бледный и сонный Чонгук. Он не выглядит как человек, который отдыхал всё это время. Под глазами залегли тени, а кожа и сами радужки кажутся бледнее, нежели даже обычно.       Чимин не находится с ответом, а Чонгук больше ничего и не спрашивает. Он словно пытается сделать вид, что не произошло ничего значительного, и возникает неловкая трясина между ними.       — Ты просто попытаешься сделать вид, что ничего не произошло? — глухо интересуется он, когда Чонгук становится на ступеньку рядом с ним.       — Есть вещи, над которыми я не властен. Например, над твоей реакцией на правду.       — Думаешь, я буду злиться на то, что ты не хотел говорить об этом изначально?       — Я бы, наверное, злился. — Пожимает плечами Чонгук, не глядя на него.       Словно бы уходит в глухую оборону, что Чонгуку не свойственно. Однако даже хищники, оказываясь ранеными, ведут себя нетипично. Чонгук в подвешенном состоянии, он встревожен, и одному дьяволу известно, что сейчас творится в его голове. Но Чимин хочет об этом узнать. Хочет его успокоить. Хочет, как уже сказал Ревьеру, защитить Чонгука. И ради него готов говорить больше, несмотря на то, что это выходит у него донельзя хреново.       — Не прячься.       — О чём ты? — Недоумённо смотрит тот, обернувшись через плечо. Рыбьи глаза скользят по лицу Чимина, сероватому от только просыпающегося солнца. Он лишь поджимает губы.       — Ты боишься?       — Я не боюсь. — Мотает Чонгук отрицательно головой. — Чего мне бояться?       — Моей реакции. Ты не доверяешь мне. Думаешь, будто я готов от тебя отвернуться, узнав правду?       — Bae…       — Нет, давай начистоту. Это не обидит меня.       — Я просто не хотел, чтобы ты об этом узнал от Хосока, — понижается голос Чонгука.       — Это вышло не специально. Хоби никому не скажет, если я попрошу.       — Я хотел сказать тебе, когда мы будем в Штатах.       — Не всегда всё идёт по плану. — Всплескивает Чимин руками. — Жизнь вообще дерьмо, есть ещё вопросы? Я просто хочу услышать — боишься ли ты меня и моей реакции на твою историю.       Чонгук оборачивается целиком, когда он замолкает. Внутренности обуяет кошмарной дрожью. Не так он себе представлял разговор. Не ситуацией, смахивающей на ссору. Но теперь хотя бы может понять ощущения Чонгука, когда тот пытался хоть мало-мальски вывести Чимина из ракушки и сталкивался из раза в раз с такими стальными щитами, что средневековые воины обалдеют.       Чонгук молчит, буравит Чимина взглядом, и только сейчас тот замечает зажатый в его кулаке ремешок сумки с вещами.       — Чонгук, ответь мне, — давит Чимин, сощурившись.       — А как ты бы отреагировал, если бы я не сорвался? — негромко спрашивает он, смотря пристально прямо в глаза. — Как ты боялся себя, как ты боялся быть тем, кто получает в свою сторону вред, я зеркально отражал и отражаю страх быть непонятым, осуждённым, обвинённым.       Чимин поджимает губы.       — Я думал… — Чимин хочет было выпалить глупость, но они с Чонгуком — не те люди, которые подходят под стандарты и шаблоны взаимоотношений и понимания.       Ревьер именно это старался до Чимина донести — Чонгук действительно особенный, и как бы тому ни хотелось обыкновенной жизни, её не будет. Он всегда будет чёрным лебедем среди белоснежных собратьев. Ровно в той же степени, что и сам Чимин. А значит, банальные вопросы, возникающие в его голове сейчас, ни в коем разе не подойдут. Чимин должен мыслить по-другому, опираясь на то, что знает о том, к кому испытывает нечто столь же разрушительное, сколь и созидательное. Созидательное для них двоих, но не для остального мира.       Он, тщательно подбирая слова, глубоко задумывается. Чонгук не торопит — лишь молча сжимает ремешок сумки, словно ему действительно всё это нужно. Почему-то ситуация Чимину чудится сравнимой с апокалипсисом, кажется, что стоит ему сделать неверное движение, шагнуть не с той скоростью, как всё сорвётся. Он сорвётся с обрыва, но на этот раз не по собственной воле. И, к сожалению, утянет Чонгука за собой.       Потому что, кажется Чимину, они на суперклее, скрепленные так цепко, что без друг друга уже не смогут и не захотят. Чимин так уж точно.       — Любовь слепа, Чонгук, — единственное, что срывается с его языка, и кажется, что это даже хуже, чем он планировал изначально. — Знаешь ведь такое выражение? Мы не просто отказываемся видеть недостатки дорогих людей. Моя мама всегда курила в доме, хотя знала, как в детстве я ненавидел запах табака от стен. Но я всё равно её любил. И буду любить.       — Это разное, — встревает Чонгук, но Чимин, нахмурившись, взмахивает рукой, вынуждая его замолчать.       — Я знаю, что это — другое. Другой вид описываемого, понимаешь? Я… хотел этим сказать, что мы видим прекрасно недостатки. Осознаём их степень и масштаб приносимого вреда, просто наивно готовы к последствиям. Закрыв глаза, бросаемся в омут, даже зная, что нас ждёт. Зная, как это будет разрушительно. Если бы не было этой слепой глупости, не было бы любви. Ни в книгах, ни в фильмах, ни в жизни. Слепота в данном случае даёт нам чувствовать, ведь, анализируй мы мораль всех совершаемых вокруг нас поступков, чувствам там не было бы места, ясно?       Чонгук молчит, как ему и было приказано, лишь слепо смотрит на Чимина.       — Я знаю, что тебе далось непросто всё это. Вся эта дрянь. Я не смогу никогда представить, что ты переживал, я не пройду твой путь в твоей обуви, у меня свои мозоли. Но я… — Чимин искривляет губы, не понимая, как ему правильно донести свои мысли, то, что он чувствует так, будто кто-то обнажил все нервы, все сосуды и костный мозг, и даже дуновение ветра причиняет такой разряд боли, что можно буквально умереть.       Чонгук вздыхает, смеживая ненадолго веки, и Чимин буквально ощущает, как тот собирается ему противостоять. Но пресекает эти попытки.       — Ладно, у меня хренов выходит составлять метафоры. Гораздо хуже, чем у тебя. — Чонгук распахивает глаза, снова уставившись на него. — Я лишь хотел сказать тебе… я, блядь, не знаю, как это прозвучит! И я знаю, что ты не виновен, что бы ты ни сказал, я бы поверил. Я верю всем твоим правдам, ясно?       Чимин чувствует, как у него горит шея, словно прямыми словами пытается признаться в любви, как четырнадцатилетний мальчишка, вот только между губ вылетает лишь бессвязный бред и всё…       — Чонгук, даже если бы это было так, я бы закрыл чёртовы уши и чёртовы глаза, и поверил бы во всё, что ты мне сказал, понимаешь? — Это так глупо, и всё равно подбородок чонгуков вздрагивает. — Даже если бы я видел всё собственными глазами, слышал своими ушами и ощущал своей кожей, я бы поверил тебе. Даже если бы ты убил ту девчонку, я бы не отвернулся от тебя, ясно, насколько я подвержен слепоте? Я верю в то, о чём ты мне рассказал. И я буду на твоей стороне всегда.       Они оба застывают под постепенно сереющим небом, и Чонгук вдруг ссутуливается, явно не понимая, как должен был отреагировать на всё, что вырвалось из Чимина. Его плечи, явно слишком прежде перенапряжённые, расслабляются, подбородок опускается ближе к груди, а тёмные ресницы не позволяют заглянуть в глаза. И тогда Чимин сам шагает к нему, приближаясь и ощущая это приближение преодолением тысячи километров.       Обхватывает Чонгука за заднюю сторону шеи, притягивает к себе дрожащими пальцами, чтобы уткнуться носом в висок, зажмуриваясь.       — Хрени наговорил, да? — горько и нервно усмехается, не раскрывая глаз.       — Несусветной, блядь. — Смеётся тихо Чонгук, обхватывая его за пояс и роняя на крыльцо дорожную сумку. — Но это было мило.       — Иди к чёрту… — Вздыхает Чимин, а сам не в состоянии сокрыть улыбку, распускающуюся на лице.       Чонгук обхватывает его под плечами, вжимаясь сперва лбом в плечо и позволяя зарыться всей чиминовой пятерне в отрастающие волосы, а после жмётся так, что у Чимина в солнечном сплетении горит и дрожит. Стараясь обхватить его в ответ как можно крепче, Чимин трётся носом о чужой висок, позволяя забираться под ветровку. Он сделал верный выбор, когда пришёл сюда, ведь ощущает, как мышцы чонгукова тела постепенно прекращают казаться каменными.       — И это было романтично.       — Никакой романтики.       — Никаких парных колец? — Смеётся Чонгук, которому явно полегчало.       — Ни за что, — отрезает Чимин, прижимая Чонгука к себе и сминая его плечо пальцами, будто в попытке снять груз. — Разве что один психотерапевт на двоих, ага. Как тебе такая романтика?       — Ты просто маньяк, уничтожающий любые намёки на стандартные флирты.       — Привыкнешь.       — Изменю.       — Не захочешь. — Уже заметно успокаивается Чимин, вздыхая.       Его пальцы застыли в чужих волосах и на чужом плече, массируя мягкую кожу, тепло которой ощущается даже сквозь одежду.       — Это можно считать признанием в любви, то, что ты готов быть со мной, даже если я при тебе кого-нибудь прирежу?..       — Во сколько там самолёт? — Отстраняется от него Чимин, проведя носом по открывшейся в воротнике шее с виднеющимися венами. — Мы никогда не будем обычными. С нами не будет просто, так что не пытайся что-то такое провернуть.       Чонгук усмехается многозначительно, словно бы намекая, что всё переменчиво. И пусть Чимин всё ещё видит свинцовую тяжесть в движениях его тела и осязаемости его скелета, всё же знает — больше нечего скрывать, скорее всего. Глубже уже не проникнуть.       И болью вспыхивает воспоминание об Америке, но не о том, что они туда летят, о том, что Чимин уже готов без приглашения броситься туда за этим придурком следом.       Чонгук выжжен на его мышцах под кожей, и стал единым с ним на молекулярном уровне, какое тут… о какой разлуке может идти речь?       Значит ли это, что Чимину он не просто нравится? Значит ли, что любит?       Чимину не хочется давать ответ, однако как бы он ни сопротивлялся, его мозг уже давно поднял белый флаг капитуляции перед тем, чем чаще всего слепо зрит чувство, движущее им вперёд.

×××

      Самолёт приземляется, и Чонгук чувствует себя ещё более разбитым физически, нежели раньше. Они выходят из здания аэропорта, и он ощущает, как Чимин вцепляется в его толстовку пальцами в районе поясницы, будто боится потеряться маленьким напуганным ребёнком в абсолютно чужой стране и огромном аэропорту, среди толпы снующих туда-сюда людей.       Разрывает изнутри, будто кто-то активировал водородную бомбу, и степень разрушения не сосчитать. Словно ему больно от всего, что пришлось пережить за жалкие часы. Взглянув на Чимина, чьи волосы треплет лёгкий ветер улицы, хочется прищуриться, совсем как смотришь на солнце, вздёрнув голову вверх. Будто тучи ушли прочь.       Чимин должен был узнать, вот только Чонгук рассчитывал на иное. На то, что скажет сам, обо всём по ступенькам, разложив по кирпичикам и себя, и произошедшее. Думал, что ему стало гораздо лучше и получится говорить обо всём спокойно, но нет, это не так. Совершенно не так. Легче стало, когда тема не заходит в известную тёмную степь, как дурной лес, чьи кроны деревьев вздымаются, закрывая обзор на небо.       Сказанное Чимином на крыльце отцовского дома нанесло новые раны. Это стоило того: ожидание, борьба с ним и за него, попытки привязать, влюбить, заинтересовать. Нечто внутри Чонгука знало, что это такое, чего оно будет стоить, и всё равно оказалось поверженным ниц — прямиком на колени — от услышанного.       Чимин был бы с ним, даже если бы убийство Молли оказалось намеренным. Словно сумасшедшие, — двое сумасшедших — они впились друг в друга. Как чёртовы наркоманы из «Станции Зоо», который Чонгук как-то смотрел по ТВ, где подростки рвались за дозой, продавали себя, настолько обречённые, что уже только насмерть — мгновением под поезд, размозжившись друг о друга, смешавшись единой кляксой красно-чёрного на фоне остальных белоснежных.       Чимин за ним на Станцию Зоо, под колёса, на грязные рельсы. И сомнения уходят с единственным морганием, запустившим ураган; теперь Чонгук больше не задумывается и не сомневается. Это не всего лишь слова, Чимин ими не разбрасывается, особенно такими. Из самого живота, с кровью, выхарканные на ладони и преподнесёнными как драгоценый камень. Чимин признаниями не играет, и Чонгук уверен, что ему должен ответить тем же самым.       Чонгук хочет дом у солёной бесконечной воды в Беркли, собаку (может, даже парочку) и просыпаться наедине с ним по утрам. Хочет забрать его с собой, чтобы они были способны подарить друг другу уединение, безрассудный вакуум изнутри, охватывающий всё в радиусе пяти метров. Чтобы надолго, возможно, навсегда. Чонгуку не нужны ни Корея, ни Штаты без него. Глядя на то, как Чимин всё ещё смущённо держится за его толстовку, он это отчётливо видит. В ближайшем будущем.       Американскую лигу волейбола, дом со светлыми стенами, как в фильме, и его. Спокойного, молчаливого, ненавидящего романтику и сопротивляющегося любви, но всё же внутри её хранящего до такой болезненной судороги, что будь Чонгук демоном, он бы приносил ему девственниц в жертву, как хлеб из супермаркета.       Если это — не любовь, Чонгук от неё отрекается. От любви.       Он берёт Чимина за руку, и тот ёршится, ёжится, испуганно оглядывается, но никто на них внимания не обращает — слишком занятые своими жизнями, может, привыкшие, не осуждающие. Чонгуку плевать, он держит Чимина за ладонь и перепутывает их пальцы между собой, пока они бредут к такси, ждущему возле здания аэропорта.       Чимин каменный от напряжения, но руку не вырывает из хватки, лишь губы поджимает и косится вокруг злобно. Чонгука это смешит.       — У отца есть ещё маленький домик в Финиксе. По разделу он у него остался, а коттедж делится между мной и матерью, — произносит он по-корейски, когда они садятся в салон. — Восточная Уикиап-лейн, Северный район, пожалуйста. — просит Чонгук уже на английском, и водитель кивает, заводя мотор. — Нам надо будет утром отправиться к юристу и… подписать некоторые бумаги. Если хочешь, останешься в доме отца, а я сам…       — Нет, — жёстко выдыхает Чимин, глядя ему в глаза. — Я поеду с тобой.       Чонгук кивает, а сам прячет улыбку в воротнике толстовки. Каким бы разбитым себя ни ощущал после всего, но то, как выглядит и ощущается Чимин, рвёт его на части чем-то горячим и глубоким, будто выпил крепкого чая и он стелется согревающей волной по горлу. Чонгук сходит с ума, ведь единственное, что хочет после двенадцатичасового перелёта, вжаться в чиминову шею и сказать так много, что глотка воспалится.       У них для этого есть целая ночь и они не утратят ни мгновения понапрасну.       Машина застывает рядом с лощёным и до сих пор ухоженным домиком. Трава выглядит немного пожжённой солнцем, но они так устали, что нет сил думать о какой-то там траве, Чонгук мысленно готовится к тому, чтобы созвониться с юристом, с которым назначена встреча на утро следующего дня, и сообщить, что всё в силе. Нет энергии так же готовить какую-никакую еду, потому на ходу, пока Чимин оглядывается в пыльноватой прихожей зоне, он оформляет доставку из ближайшего ресторана.       — Вы не в этом доме жили? — спрашивает Чимин, уставившись на пустые стены.       — Сдавали в аренду. — Чонгук не отрывается от телефона, пока вбивает номер карты в графу оплаты заказа. — А когда пошли суды, переехали сюда. Подальше от района, где… — Чонгук замолкает и многозначительно смотрит на Чимина. Тот понимающе кивает.       — Тебе нужно будет с ней встретиться? — тихо доносится до него вопрос. Да, ему действительно придётся встретиться с матерью во время подписания бумаг.       И именно это служит причиной тому, почему Чонгук не хотел бы, чтобы Чимин ехал с ним. Он не знает, как пройдёт эта встреча, не знает, какой окажется на неё собственная реакция. Но вместо ответа просто кивает.       Дом пустынный. После переезда едва ли находятся столовые приборы, чтобы поесть прямо из коробок. Диван накрыт белой материей от скопления пыли, и Чонгук не хочет её снимать. Ему нравится это запустение. Это твердит о том, что где-то далеко у него всё же сумела начаться другая жизнь, что выход из бездны существует, и как говорит отец — когда-нибудь станет легче и лучше. Для Чонгука белая простыня, накрывающая прошлое, является фактом существующего будущего и что прошлое остаётся прошлым. Они сидят прямо на полу, опершись спинами о закутанный в белое диван, и ковыряются одноразовыми вилками в еде, оставшейся в коробочках. Чимин задумчиво осматривает гостиную, где так и не зажёгся свет, оставленные посредине помещения их сумки и окна в пол, отдающие последний дневной свет.       — Мне жаль, — внезапно произносит Чимин, — что тебе пришлось перенести всё это дерьмо. Успокаиватель из меня так себе, знаю, но…       — Да, от жалости вряд ли что-то изменится, — хмыкает Чонгук, толкая брокколи по дну уже опустевшей коробки с логотипом ресторана. — Самое главное для меня было, когда ты приехал в отцовский дом. Это громче многих сумбурных слов, что ты там сказал.       — Мне кажется, что я никогда не смогу тебя узнать до конца, — задумчиво произносит Чимин, заталкивая в рот спагетти, но не глядя на него.       — Порой мне кажется, что я сам себя до конца не знаю. — Смеётся Чонгук, толкая его бедром, на что Чимин оборачивается.       — «В конце концов я знаю о себе лишь то, что может мне сказать мой мозг в его текущем состоянии. А его текущее состояние не из лучших», — цитирует Чимин, красочно описывая не просто Чонгука, а наверняка их обоих. Возможно, как говорит отец, рано или поздно ситуация улучшится. — «Автостопом по галактике», — поясняет Чимин. — Отчего-то вспомнились теперь твои слова о покорении Вселенной.       — Моей? — Вздёргивает Чонгук бровь.       — Ну не моей же, — фыркает Чимин и Чонгук отставляет пустую коробочку сбоку от себя, — мою-то зачем мне покорять?       — Навевает мысли философские о том, что покорение вечности — дело неблагодарное.       — Ты слишком высокого мнения о собственной вселенной. Не думаешь, что она может оказаться размером с дом? — Переводит Чимин на него взгляд.       — Иногда одного дома достаточно. — Пожимает плечами Чонгук, опираясь спиной о всё ещё сидящего Чимина, удерживающего остывшую еду в руках. — Не правда ли?       — И то верно. — Хмыкает Чимин, уставляясь в свои спагетти.       Солнце садится окончательно, исчезает сизая дымка сумерек, когда они, уже не чувствуя тела от недосыпа, молчаливо поднимаются на второй этаж. Здесь так же пыльно, как и внизу, и Чимин даже чихает, чем подталкивает Чонгука раскрыть окна в комнате, где он спал. Здесь так же пустынно, но ровно до момента, пока Чимин не вываливает содержимое своей сумки, чтобы отыскать зубную щётку. Чонгук, усевшись на подоконник, наблюдает за ним.       — Всегда было интересно, почему ты мне всё позволял с самого начала. Откуда взялась эта особенность, — вынуждает он своей репликой поднять глаза Чимина, удерживающего в пальцах упаковку с нераспечатанной зубной щёткой.       — Тебе обязательно искать причинно-следственные связи? — Изгибает тот бровь.       — Ну, интересно же. — Жмёт Чонгук плечом, в потёмках почти не выходит разглядеть чиминово выражение лица.       — Не знаю. Я и сам особенно-то не нашёл на это ответ. — Чимин ненадолго замолкает, так и стоя над разбросанными вещами с зажатой в руке щёткой. — Возможно, дело в твоих глазах. Ты знаешь, что они порой кажутся жуткими? — Чонгук кивает. — Ну, вот как-то так.       — То есть, ты настолько меня испугался, что даже позволил делать всё, что мне угодно? — Прыскает Чонгук, опираясь локтем о согнутое колено. Чимин строит невозмутимую мину, разрывая упаковку.       — Не заставляй меня заниматься мозговой активностью. Иногда не существует достойных причин и объяснений, даже на элементарные, к твоему сведению, вопросы.       Чонгук спрыгивает с подоконника и уваливается на чиминовы вещи, разбросанные по кровати.       — Трудно просто признаться, что я понравился тебе изначально.       — Не зазнавайся. — Склоняется Чимин над ним, упершись руками по обеим сторонам головы.       — Вот ты мне сразу понравился. Сперва вызвал любопытство испытать на прочность твои нервы, но как бывает — в партнёре сперва ищут соперника.       — И в чём заключалась твоя цель соперничества? — Усмехается Чимин, нависая над ним, отчего Чонгука от близости и щемящего изнутри вынуждает промурашиться.       — Показать тебе тебя же настоящего? Заполучить? Научить чему-то?       — У тебя, как и у меня, нет объективных причин к особенному отношению. Но почему-то с меня ты требуешь ответов, — с толикой возмущения выговаривает Чимин, и голос его понижается до полушёпота.       Чонгук смеётся, сжав губы, чужой взгляд вязко застывает на его лице и мутных глазах. Причина в глазах? Интересно? Очередной повод для анализа и размышления. Чимин действительно часто смотрит ему в глаза, гораздо чаще из всех существующих в окружающем мире, чаще отца, так что вполне можно поверить. Но основная цель — вывести Чимина на ещё одну искренность. Чонгук, подобно мазозхисту, испытывающему удовольствие от боли, болеет от эмоций, недавно разрушивших его изнутри воспоминаниями, оттого не менее болезненно сейчас восприятие к чужим чувствам. Буквально до спазмов. И всё же он провоцирует Чимина показать ещё и присыпать ссадины солью.       Обхватив руками чужие щёки, тянет Чимина на себя и заставляет склониться. Когда они остаются визави, у него всё ещё гложет жадностью кости. Хочется большего. Увидеть наконец, до какого предела они в состоянии открыться друг другу после всего. Носы соприкасаются, обжигая дыханием тонкую кожу на ноздрях, Чонгук молча прижимается к носу Чимина, а тот смыкает веки вздронгувшими тёмными ресницами.       Хочется забыться на сегодняшнюю ночь, окунуться в другого человека, ведь завтра определённо будет дерьмовый день, каким был прошлый, и если есть забытье в этот миг, Чонгуку в него надо попасть.       А ещё он хочет кое-что услышать. Знает, что Чимин закрытый. Знает, что уже он сказал о чём-то крайне важном и выдранном буквально из-под кожи, но и этого мало. Гиперфиксация Чонгука набирает обороты, и ему отчего-то оказывается до трясучки важным услышать что-то подобное снова.       Он целует. Поспешно мажет губами, почему-то слишком дрожащими, наверняка дело в сбитом от близости дыхании. Чонгуку нравится до головокружения, что с каждым новым разом промедление Чимина перед тем, как ответить ему, сокращается в геометрической прогрессии. Всё ещё упираясь руками по бокам от его головы, Чимин давит поцелуем его в кровать и разбросанные вещи.       — Babe? — тихо зовёт Чонгук. Наверное, пришло время решиться. Наверное, это конечная точка исследуемой вселенной на данный момент.       И даже без тысячекратного повторения испытанного, Чонгук в своём решении уверен.       — М? — Нехотя отлипает от него Чимин, уже бросивший на подушке к чертям щётку и обхвативший его за бедро ладонью.       — Я задам тебе вопрос ещё раз: что ты будешь делать после университета? — Чимин молчит и почему-то мрачно прожигает его взглядом. Во рту Чонгука внезапно пересыхает.       И вроде бы прошло не так много времени с момента их знакомства, с первой странной встречи, с первой драки и первого разговора, лёжа на полу, всего несколько месяцев, собственно говоря, но Чонгук почему-то титанически уверен, что впереди у них годы. Об этом, быть может, по секрету утвердила складка Чимина между сведённых бровей.       — Я хочу сперва спросить, что ты хочешь, чтобы я делал после университета, Чонгук.       Чонгук сглатывает, сперва мельком опустив взгляд на выступающий чиминов кадык, после вновь же подняв к его лицу. Вплетая пальцы в волосы, жёсткие из-за осветления, притягивает к себе снова, не закрывая глаз и утыкаясь носом в щёку.       — Я хочу, чтобы после университета ты переехал сюда. Со мной. Не конкретно в этот город, чтобы был со мной. Странно, да?       — С хера ли это странно? — выдыхает Чимин, и Чонгуку даже кажется, что с каким-то облегчением. — Я ждал этого вопроса с тех пор, как зашла тема с твоим возвращением в Штаты.       — И ты вернёшься со мной? — Моргает Чонгук, массируя ему шею.       — Да.       Коротко. Лаконично. С выдохом освобождения, будто и правда ждал. Чонгук не улыбается, хотя очень хочется. Он словно оледенел и застыл готовым рассыпаться куском льда от свободы, понёсшей за собой этот ответ на гложущий вопрос. В лучших традициях, их, вероятно, всё-таки ждёт долго и счастливо. Чонгук просто целует его снова, наконец полноценно имея на это право, которое отвоевал у самого Чимина, вынудив сперва бегать от него, а после капитулировать. Целует кусаче, задыхаясь, расслабляясь наконец, теперь, когда в окончании между ними ни секретов, ни непоняток, ни преград.       Тяжело, бесспорно, это давалось, а как иначе?..       Чимин кусается, стискивает его ногу в джинсах, вжимается всем телом. Было интересно взглянуть на Чимина в незнакомой обстановке, но теперь у Чонгука через несколько лет будет на это абонемент. И, конечно, быть может, они придурки, которые загадывают подобное в начале тяжело давшихся отношений и вообще построения понимания друг друга, но Чонгук готов быть придурком сейчас. И верить в то, что будущие годы обучения в Корее, год, который разлучит их перед тем, как Чимин получит диплом, всё это обернётся спокойствием для их построенного наспех из спичек плана.       Чимин забирается пальцами осторожно под чонгукову футболку.       — Я хочу тебя, — раздаётся куда-то Чонгуку в шею, когда носом он трётся о чувствительную кожу, это стало излюбленным местом — чонгукова шея.       — Я тоже, знаешь ли. — Обхватывает Чонгук его за бёдра и вынуждает проехаться по собственному вставшему члену пахом.       — Я не… не о том, — проглатывает слова Чимин. — Ты понимаешь? Я… готов. Мне мало просто отсасывать и дрочить тебе. Я хочу большего.       Чонгук застывает, мажет губами по его щеке.       — Точно уверен? — почему-то голос понижается до шёпота, а взгляд устремляется в потолок.       — Заебал спрашивать, точно ли. Ну, — стонет мученически Чимин, закатывая глаза, что Чонгук фактически ощущает всей кожей.       — Так вот по жизни. Придётся мне точно и чётко говорить.       Чимин приподнимается на локтях и, шумно дыша, в темноте разглядывает Чонгука, прежде чем склониться вновь к уху и с придыханием выговорить прямиком в него:       — Чонгук, я готов к тому, чтобы ты засунул в меня свой член. Так достаточно чётко?       Мурашки проскальзывают по задней стороне шеи и льются током по позвоночнику прямо к копчику, когда они снова пересекаются взглядами.       — Я думал, что ты захочешь немного иной позиции. — Чимин мрачно смотрит в ответ, лицом а-ля «без комментариев», и мотает отрицательно головой. — Тогда нам надо в аптеку.

×××

      — Тэхён-а, — доносится голос Юнги из прихожей, когда тот возвращается с работы. Тэхён корпеет над домашкой от нечего делать, притворяясь доской, потому что реально уже не знает, чем себя занять.       Изводимый мыслями о команде, он силится заполнить ранее принадлежащее волейболу время, и судя по виду Юнги в последние дни, того это не на шутку тревожит. Тэхён, вздохнув и отложив ручку, учитывая то, что он был занят домашним заданием едва ли больше, чем собственными мыслями, выходит из гостиной и встречается взглядом с человеком, которого меньше всего ожидал увидеть. Юнги покашливает от неловкости, уже явно предвкушая с Тэхёном разговор после того, как незваный гость их покинет, и оставляет Ревьера и Тэ наедине.       — Кофе хоть напоишь? — Скрещивает тренер руки на груди. На его запястье висит непрозрачный пакет, и Тэхёну остаётся лишь гадать, что там скрывается. Надеется, не верёвка, чтобы связать его и уволочь обратно в волейбольные дебри.       Тэхён, сведя брови на переносице, кивает тренеру в сторону кухни. Они сидят в неловкости молчания, хотя складывается впечатление, что неловко здесь только Тэхёну. Есть ли к тому причины? Тэ не должен ощущать стыд за уход из команды. Это его решение. Наверное…       Ревьер смотрит без обвинения, без придирок, просто шумно сёрбает горячий сваренный Тэхёном кофе и оглядывает кухню Юнги. Тэхён же не может усидеть на месте ровно.       — Я хотел поинтересоваться о твоём самочувствии и состоянии.       — Я не болел, — сдавленно отвечает Тэхён, уставившись перед собой.       — Я не о физическом состоянии интересуюсь. — Ревьер со своими пристальными изучающими взглядами не делает ситуацию лучше. Будто препарируя Тэхёна, вынуждает кожу покрываться мурашками. — Тебе многое пришлось пережить за последние месяцы. Да и не только месяцы, учитывая то, что я знаю.       Тэ поёживается и искоса посматривает на тренера.       — Я не вернусь в команду, если вы пришли попробовать лично меня переубедить, — рвано выдыхает он одним предложением, впивается пальцами в чашку с горячими боками, едва ли ощущая температуру кофе. — Я не хочу больше играть. Мне это не интересно.       — Тэхён, — давит Ревьер, пронизывающе на него глядя. — Они переживают о тебе. Они всё.       Тэхён знает. Видит по лицам, слишком напряжённым во время матчей, ощущает в ненавязчивых, казалось бы, смс-ках от хёнов и в звонках младших. Только один не звонит, безмолвно приняв уход Тэхёна не то чтобы как само собой разумеющееся, а, видимо, уважая его решение.       — Он тоже переживает. Пусть и старается не показывать. Тебе ли не знать, какой он кирпич, — дополняет тренер, будто прочитав мысли Тэхёна.       — Как он? — хрипло интересуется Тэ, не поднимая головы.       — Непросто. Нелёгкий сейчас случай. Они в Америке.       Тэхён поджимает губы и грустно улыбается чашке с кофе.       — Он попросил тебе кое-что передать. — Вот тут уже Тэ вздёргивает взгляд и уставляется на тренера. — На самом деле, давно просил передать, но я никак не мог до тебя добраться. Если бы не твой бойфренд… — Ревьер качает головой, и Тэхён закусывает губу. А после протягивает ему пакет, который до этого оставил в ногах, когда они сели пить кофе.       Тэхён принимает целлофановую ношу, ощущая что-то мягкое внутри, засовывает в его недра нос и хмурится. На дне пакета лежит его волейбольная форма, а сверху — бумажный конверт. Ревьер сидит спокойно, когда Тэхён поднимает на него мрачный взгляд.       — Это последний год для твоих хёнов, — тихо проговаривает тренер, вынуждая сердце ёкнуть. Он помнит, оттого всё тяжелее терзания, нарушающие гладь новой для Тэ жизни. Поджимает губы, сдавливая в руках шуршащий пакет. — И ты всё ещё в основном составе, так, на всякий случай.       — Тренер, я…       — Я обратился к тебе последний раз, сынок. — Поднимается Ревьер на ноги. — Не думаю, что мы настолько в сказке живём, чтобы прорваться ближе к плей-офф, так что… они волнуются и стрессуют. Это стало для твоих сокомандников важным, понимаешь? И без тебя машина не работает на все сто процентов. Если для тебя это правда не имеет значения, — тренер разводит руками, прежде чем спрятать те в карманах джинсов, Тэхён же поджимает губы, оглядывая его с прищуром.       Хочется вернуть волейбольную форму, отказаться наконец окончательно, чтобы его с этим оставили в покое, но нечто внутри мешает так поступить. Тэхён молчаливо провожает Ревьера к прихожей, так и не выпустив пакет из ладоней.       В этот день Тэ не находит в себе сил прочесть адресованное ему Чимином письмо.

×××

      Поход в аптеку стал вынужденным отрезвлением головы. Чонгук думал, что Чимин за это время всё же испугается и передумает, но нет — вернувшись в тёмный и принадлежащий сейчас лишь им двоим дом, тот, чудится, оказывается настроенным ещё с большей решимостью. Чонгук усмехается, когда они оба выходят из душа, соединённого со спальней — он сам, обернув вокруг бёдер полотенцем, а оглушённый там произошедшим Чимин в трусах и сгорбившись.       — Это было ужасно, — нервно усмехается Чимин, имея в виду то, как Чонгук его подготавливал. Скулы его кусает нервозным румянцем.       — А как ты хотел? — Подталкивает его дальше Чонгук, касаясь мягкой кожи на боках.        — Я не ожидал того, что это будешь делать ты, — хрипит Чимин, хватаясь за чонгуковы запястья.       — Я, по крайней мере знаю, как это сделать правильно, — непроизвольно понижается чонгуков голос от воспоминаний, как отчаянно краснел и сжимался Чимин в моменты, когда тот его растягивал, стоя лицом к лицу.       Чимин молчит, замерев в нескольких шагах от кровати, на которой по-прежнему валяются вещи.       — Я думал, ты запаникуешь и откажешься в последний момент. — Усмехается куда-то в чиминову косточку плеча, а тот покрывается мурашками.       — Мне очень хотелось, — сдавленно отвечает тот, запрокидывая руку и касаясь волос стоящего позади Чонгука. — Ты…       Чимин запинается и замолкает, вынуждая Чонгука прогружать сознание с торможением, но всё же понять, что тот хотел спросить.       — Был ли я тем, кто принимает? — тихо спрашивает. — Ты это хочешь узнать?       — Мгм. — Чимин сглатывает и в тишине, существующей помимо них двоих в комнате, это отчётливо слышно.       — Ну да.       Чимин молчит. Чонгук не может понять, по какой именно причине тот решил внезапно быть нижним при полном отсутствии опыта и обычной активности между ними, но он не против, если, оказывается, он способен доверять Чонгуку настолько. Пальцами проходится по бокам, запуская новую череду мурашек, и ему этого сполна хватает, чтобы завестись снова. Дышать становится тяжелее, учитывая воспоминания о том, как в душе мокрый, раздражённо-смущённый Чимин возводил глаза к потолку, словно пытался не видеть того, как в него проталкивают пальцы.       Слова заканчиваются и оказываются лишними внезапно, а тишина давит на барабанные перепонки, создавая эффект вакуумного звона, когда фактически не слышишь ничего, кроме раздражающего с непривычки биения собственного сердца. Во рту снова резко пересыхает, когда Чимин сам обхватывает Чонгука за руки и вынуждает обхватить себя за пояс кольцом, жмурится, вздёргивая голову и этим выдавая хлещущее по позвоночнику волнение.       Чонгук солжёт, конечно, если вдруг скажет, что Чимин никогда не всплывал в его фантазиях в подобном ключе. Просто позиции были… немного иными, но для него это никогда не было трудностью. Губы сталкиваются с ярко-выраженным шейным позвонком и Чимина всего встряхивает от волнения. Вибрация касается и тела Чонгука, который судорожно выдыхает.       Касания пальцев — будто мажущие краской оставленных отпечатков глубоко под кожей — скользят от груди по напрягшемуся чиминову животу, губы очерчивают границу волос и кожи, пока Чонгук зарывается в мокрые высветленные пряди носом. Фиксация его сознания то теряет заземление, то становится внезапно столь острой, что даже глаза раскрыть больно. Чимин оборачивается к нему, тяжело дыша сквозь приоткрытые губы, хватается за края полотенца, висящего на бёдрах. И пока Чонгук внимательно наблюдает за каждым его движением, Чимин тянет концы полотенца, позволяя ему упасть на пол. Большими пальцами, коснувшись боков, оглаживает тазовые косточки, то поднимает взгляд к рыбьим глазам Чонгука, то снова опускает к твердеющему члену, и, уткнувшись в шею носом и губами, всё же скользит к паху. Обводит член, отчего Чонгук несдержанно выдыхает через нос, скользит к яйцам, слегка сжимая их пальцами и заставляя вздрогнуть. Сквозь чужое нижнее бельё Чонгук может заметить очертания ответной реакции.       Он думал, что когда-нибудь этот момент настанет, но не сейчас. Хотя, какая на самом деле разница когда? Главное, что они к этому готовы, главное, что полностью открыты, не взирая ни на чей страх, ни на то, что ожидает их ранним утром. Чонгук оглаживает чиминовы плечи и пальцами, кажущимися внезапно деревянными. Проходится по груди и ключицам. От касаний, нажимов остаются мимолётные белые полосы, словно следующие путеводителем для дальнейших действий. Чонгук издаёт тихий звук, стоит Чимину начать двигать по члену рукой, закатывает глаза почти непроизвольно. На Чимина он реагирует донельзя остро, даже учитывая, что вообще чувствителен к подобным касаниям, но тот их значительно усиливает.       Подталкивая его к кровати, суматошно касается губами где придётся, цепляется за резинку трусов, уже оглушаемый накатывающим возбуждением, пробирается под неё пальцами, чтобы ощутить особенно интимную мягкость его тела, очертить косточку у паха и, изворачивая ладонь, доставлять ему удовольствие, пока мнёт мошонку. Чимин судорожно вздыхает и позволяет Чонгуку помочь снять с себя трусы. Его зрачки — тёмные, почти застилающие радужку — едва ли не высекают из Чонгука искры, но Чимин морщится, когда ощущает остаточную влагу лубриканта между ягодиц.       Они спихивают с постели разбросанные вещи, и ложатся сперва друг к другу лицом, сплетая ноги, обхватывая друг друга то за бёдра, оставляя белые следы сжатия пальцев, то за бока, лишь бы прижаться ближе, то за руки, спутанно сплетая пальцы, продолжают целоваться — мокро, соприкасаясь языками и проглатывая звуки из горла друг друга. Чонгук откидывается на подушки, когда Чимин намеревается нависнуть над ним, опираясь на вытянутые руки, тот, перекинув ногу через бёдра и вынудив Чонгука задыхаться от вида наверху — от того, как трясётся напряжённый живот и покачивается влажный член, — садится на его бёдра. Кожей до кожи. Сжигая последние миллиметры и остатки воздуха в тёмной комнате, где мрак рассеивается только полоской брошенного в ванной света. Чонгук обхватывает его двумя руками за шею, тянет ближе из-за нехватки глубоких поцелуев, ощущает, как их члены соприкасаются, как Чимин на него смотрит, то ли впитывая, то ли проглатывая воспоминания об их обнажённых телах. Чонгук почти наэлектризовывается, забывая механизм мышления и периодически дыхания.       Ему хорошо так, что почти до судорог больно, и это нравится.       Чимин целуется всё грубее, изредка переходя торопливой и взволнованной лаской, выражающейся в поцелуи в лоб с тихим выдохом, Чонгук больше любит тягучесть возбуждённых движений, потому медленно, будто испытывая на прочность лижет его сосок, отчего ощущает в соприкосновениях, как по чужой коже стелятся мурашки. Чимин лишь шумно дышит, словно сдерживает рвущиеся изнутри звуки. Неловко, как-то угловато двигается вперед, чтобы чонгуков член проехался по мошонке, скользнув к ягодицам, вздрагивает. А после валится на кровать и, обнимая Чонгука за шею, просит:       — Можешь их, ну… вставить?       — Пальцы? — шёпотом уточняет Чонгук, прижимая его к себе крепче, на что Чимин кивает, сглотнув так, что дёргается кадык.       Он шарит по тумбе рядом в поисках купленного в аптеке лубриканта — один тюбик безбожно брошен полупустым в ванной. Найдя, побольше выливает в ладонь и греет прохладную жидкость теплом подрагивающих от возбуждения рук. Не тянется сразу к ягодицам, пусть Чимин уже решительно раздвигает ноги, оглаживает твёрдый член, чувствуя каждую вену ладонью, стискивает яйца, и лишь после осторожно движется к анусу, всё ещё влажному и уже более податливому.       Чимин снова возводит глаза к потолку, позволяя Чонгуку вести губами по груди и шее, цеплять ими мочку уха и тихо дышать куда-то в висок. Морщится, стоит ему протиснуть в анус два пальца — после растяжки входит гораздо лучше, поджимает ноги, согнув их в коленях.       — Поцелуй, — звучит почти как приказ, если бы не было произнесено жалким сбитым шёпотом. Чонгук целует, теперь нависая над Чимином и стоя на коленях между его ног.       Тот цепляется руками за бока, сжимает их, а сам тихо дышит через рот между поцелуями. Обхватывает язык, и у Чонгука кружится голова, когда пальцы в него входят легче по мере того, как Чимин окончательно расслабляется.       Чимин, зажмурившись, слепо тычется губами в чонгукову переносицу, в кончик носа, в скулу и в ухо, пока удушающая хватка сильных тренированных волейболом рук обвивает его за шею, сцепив на лопатках пальцы. Чимин словно хочет, чтобы Чонгук целиком на него лёг, перенеся весь вес и вдавив его в жёсткий матрас. Он тянет Чимина на себя, заставляя привстать, и Чимин издаёт неясный звук. Едва ли его покидают пальцы, хлюпнув, Чонгук же наблюдает за малейшим изменением реакции, пусть мозг почти и не функционирует — сейчас он живёт ощущениями, сконцентрированными нервными окончаниями, языком и губами, действует сродни движению инстинктов, только в разы мягче и осознаннее. Чимин его снова обнимает, почти забираясь на колени. Его руки подрагивают, ноги кажутся каменными от напряжения, когда Чонгук, обхватив одной рукой за пояс, снова вводит пальцы. Растягивает, дразнит, трётся, подаваясь вперёд, членом о член, сам же почти сдерживает стон, да всё же не выходит — и Чимин щекой трётся о его губы. Он перевозбуждён, и Чонгуку нравится мгновение, когда грубоватость чиминовых движений и ласк почти сходит на нет от растерянной реакции тела на новые ощущения.       Взгляд затуманенный, будто Чимин потерялся сам в себе, и Чонгуку хочется видеть это выражение лица чаще. Он опрокидывает Чимина на кровать, разводя ему ноги, любуется стоящим членом, красиво жмущимся к вздымающемуся в дыхании животу, оценивает красоту напряжённых бёдер касаниями всей ширины ладоней и дуреет от невнятного выражения лица, от опьяневших глаз и приоткрытых губ. Никакой хмурой серьёзности, испарилась непроницаемость и жёсткость черт. И Чонгук словно видит его впервые.       — Давай, — вкрадчивым шёпотом внезапно смягчившегося голоса просит он, и Чонгук едва дотягивается до презерватива, лежащего на краю тумбочки.       Пальцы трясутся; Чимин наблюдает за тем, как Чонгук раскатывает презерватив по члену, как блестят подушечки от того, что тот скользкий, и облизывает сохнущие от дыхания через рот губы, то посматривая на член, вот-вот готовый в него войти, то на чонгуково лицо и закушенную губу с пирсингом.       — Страшно? — спрашивает тихо, даже не двинувшись вперёд.       — Всовывай давай, блядь, — хрипит Чимин, чьи икры закинуты на бёдра сидящего меж ног Чонгука, и чиминов член чуть дёргается от ожидания, отчего хочется надавить на тёмную налитую головку большим пальцем, ощущая пружинистость и упругость её возбуждения.       Чонгук смеётся от его нетерпения и получает пяткой в бок, но всё же, подхватив чиминовы ноги, пока тот наблюдает за движением каждой мышцы, пристраивается. Придерживая член, опирается рукой рядом с головой едва дышащего Чимина, приставляет головку в латексе ко входу.       — Ты давай дыши, — шепчет Чонгук, — не напрягайся.       Чимин кивает с раздражением, подгибает ноги, но, смежив веки, правда расслабляется. Чонгук входит медленно, по чуть-чуть, видит, как Чимин сморщивает нос и старается отвлечь, обхватив член и мягко ведя большим пальцем по головке. Чимин выгибается, и Чонгук останавливается на мгновения, пока ему в ягодицы не упираются чужие пятки, принуждая двигаться дальше.       Когда всё же входит до конца и замирает, слышит, что Чимин почти не дышит. Но лишь несколько секунд. Как осторожно двигает руками, будто боится боли, морщится с непривычки и зарывается пальцами в чонгуковы волосы. Чонгук, признаться, ничего красивее, сексуальнее и мягче от Чимина не видел, чем помешанность на его волосах, и до одури это пленяет. Он целует чиминовы плечи и руки, утыкается в грудь губами, судорожно дыша, неторопливо двигается, пока Чимин пытается втолкнуть в себя кислород.       Толкается, зажмурившись от оглушивших его ощущений и здавившей тесноты чужого тела, и каждый раз входить чуть проще, а после того, как Чимин издаёт тихий стон, и того проще. Цепляясь за него руками и сталкиваясь ногами с чонгуковыми бёдрами, он наконец запрокидывает голову, оголяя выступившие от напряжения на шее вены, позволяя Чонгуку их целовать и собирать узоры вьющихся синий змеек, сжимает до боли и мушек перед глазами в кулаке его волосы и контрастно, тихо-тихо вздыхает, то ли постанывая, то ли шумно дыша. Чонгук не имел понятия, что он способен на такие звуки — высокие, тонкие, чувственные. Потому проталкивает член плавнее, добавив ещё немного смазки, и Чимин от удовольствия закатывает карие глаза.       Чонгук оторваться от его лица не в состоянии — смотрит, впитывает, выжигает в сознании то, как Чимина начинает выгибать, периодически потряхивать, заставляя суматошно цепляться сильной пятернёй за его предплечья. Обычно до предела сдержанный, он полностью ныне теряет над собой контроль, и для Чонгука это верх доверия. То, что Чимин наконец отпускает поводок, медленно стягивает ошейник, позволяя видеть недоступную другим беззащитную искренность наслаждения тем, от чего больше не открещивается, не отказывается. Признавший влечение к другим мужчинам, к Чонгуку особенно, может позволить себе наконец выйти из темноты узкого шкафа с секретами, когда опять высоко стонет, но тихо, надрывно, зажмурившись.       И Чонгук смелеет, чуть ускоряясь. Если бы не сосредоточенность на том кайфе, который испытывает Чимин, он сам бы уже от накалившихся нервов рассыпался скулежом куда-то ему в щёку, просто не хочет пропустить ни движения, ни стона, ни одного раза закушенной до боли губы.       Обхватив и согнув сильнее его колено, Чонгук ускоряется, и стоны Чимина становятся непрерывными. Пьяно, несоображающе он вытягивает шею, словно сможет разглядеть картинку того, как в его анус, растягивая стенки, входит член, а она, признаться, завораживающая и горячая. Но не выходит, и ему приходится снова откинуться на подушку.       — Блядь, — вырывается отчаянно высоко из чиминова горла, когда рваные движения кулака Чонгука на его члене ускоряются ещё больше.       — Babe, — зовёт Чонгук, силясь обратить на себя ещё больше его внимания, чем сконцентрировано в том месте, где они соединяются.       — Блядь, блядь, — вместо ответа шипит втягиваемым сквозь зубы воздухом тот, дёргаясь, царапая чонгуковы плечи и в завершение широко распахнув губы, почти сдавленно вскрикивая, но воздуха не хватает.       — Чимин, — в подбородок шепчет Чонгук, срываясь на беспорядочные толчки, сопровождаемые влажными звуками их столкновения и отрывистыми стонами.       У Чонгука слов не остаётся, постанывая ему в приоткрытые губы, он входит глубже и резче, но от гиперчувствительности перевозбуждения никак не может кончить. Зато совершенно точно испытывает моральный оргазм, наткнувшись взглядом на пульсацией выплёскивающуюся из чиминовой уретры сперму, слышит невнятный всхлипывающий бубнёж и ощущает, как Чимин его сжимает.       Чонгук выскальзывает из ануса, вынуждая Чимина перевозбуждённо дрожать, в спешке стягивает мокрый презерватив, принимаясь дёрганно надрачивать. Чимин, всё ещё явно пьяный после оргазма, садится перед стоящим на коленях чонгуком, обхватывает своей ладонью поверх его собственной, облизывает пахнущую латексом головку, чего Чонгук не ждёт и, зашипев сквозь зубы, кончает, забрызгав ему губы и подбородок.       Но Чимин словно этого не замечает, валится на спину и на выдохе постанывает, сведя ноги и сморщив нос от непривычных ощущений оттраханной задницы. Чонгук же, которого крупно потряхивает, так сильно, что дышать тяжело и выдохи вырываются через силу и пересохшие губы, такой же трясущейся ладонью вытирает сперму с чужого лица, отчего Чимин переводит замасленный нетрезвый взгляд в его зрачки.       Тянется, обхватывает за шею, жмётся липким горячим телом. Целуется совершенно сумбурно, стонет, шёпотом жалуясь на боль в пояснице, и Чонгук поглаживает, будто старается вылечить в мгновение ока.       — Спасибо.       — За что? — опешивает Чонгук, не чувствуя собственных рук, но зато ощущая слишком остро в них Чимина.       — Что позвал с собой. В Америку.       — Ты думал, не позову? — едва дыша, спрашивает. Чимин кивает. — Идиот, я без тебя не могу. Не могу, ясно? — сбивчиво шепчет, надавливая на рёбра и притискивая сильнее.       — Я без тебя тоже. Поэтому, спасибо, — давит интонациями, постепенно приходя в себя и становясь прежним, пусть обнимает так же сильно.       — Чимин, ты любишь меня? — задает вопрос, хотя даже не собирался. Чимин садится, липкий от пота и спермы, чешет совершенный хаос светлых волос и затылок.       — В душ пошли. — И поднимается с постели, но Чонгук всё равно слышит едва промолвленный губами ответ в миг, когда Чимин встаёт, и улыбается как дурак, всё ещё лежа на раскуроченной кровати и раскинув в стороны руки.       А когда, едва переставляя пульсирующие удовлетворённой усталостью ноги, входит в ванную следом, из-за двери слышится: «Я тебя тоже».

×××

      Чимин начинает нервничать ещё в момент, когда они, явившись гораздо раньше назначенного времени, сидят на скрипучем кожаном диване в приёмной юриста. Его волнует тот факт, почему во всяких подобных помещениях, предназначенных для ожидания, ставят именно кожаные диваны. Жутко неудобные, липнущие к телу, поскрипывающие от любого неосторожного движения. Это отдельный вид пыток? Однако причиной, из-за которой Чимин нервничает, служит не диван вовсе, а тот факт, что вскоре они встретятся с матерью Чонгука. С той, кто подарила ему жизнь, с той, кто воспитывала, но в самый тяжёлый момент не поддержала и бросила, обвиняя наравне с людьми, Чонгука не знающими.       За те месяцы, что они знакомы, Чимин конечно не изучил его до скрипа костей и каждого известного вдоха, недостаточно минуло времени, однако даже в воздухе ощущается повисшее напряжение. Чонгуково лицо ничего подозрительного не выражает, однако глаза кажутся ещё более стеклянными и непроницаемыми, чем обычно. Предсказав подобную реакцию, именно поэтому Чимин настоял на том, чтобы быть с ним рядом при этой встрече. Он всё ещё радикально настроен на защиту Чонгука. Даже если от собственной матери. После встречи с ней и юристом Чимин договорился повидаться с Кэтрин и по этому поводу испытывает отчего-то недюжинное волнение.       Юрист — высокий улыбчивый мужчина в элегантном и явно дорогом костюме — выглядывает из кабинета, прося на английском их пройти в кабинет, потому что мать Чонгука явится с минуты на минуту.       — Вы не против присутствия моего партнёра? — по-английски спрашивает Чонгук ровным тоном, и знаний Чимина хватает, чтобы понять и кашлянуть.       — Если вам от этого комфортно, то не против. — Улыбается вновь молодой мужчина, и его каре-зелёные глаза весело сощуриваются.       Чимину вдруг становится так странно от подобной лояльности. От того, что Чонгук спокойно представил его как партнёра, очерчивая границу. Передёрнув плечами, он входит следом за Чонгуком, чьи плечи даже издали чудятся каменными. Нервничает, Чимин начинает нервничать вслед за ним.       Мать Чонгука появляется через пару минут. Она такая, какой рисовало её воображение Чимина, стоило задуматься об облике женщины, воспитавшей Чонгука: лёгкий светло-голубой брючный костюм, укладка, волнами лежащая на узких хрупких плечах, идеально вышколенное лицо и довольно свободный яркий взгляд. Однако морщинки, скопившиеся в уголках губ, свидетельствуют, кажется, что женщина эта слишком редко улыбается и довольно часто строит недовольное выражение лица.       Окинув сына взглядом и вздохнув, она касается вниманием Чимина, и тот кажется себе совсем уж неразумным мальчишкой в грёбаных джинсах и кедах, но каменную мину сохраняет. Лицо приобретает субтитры, ведь Чимин в глазах женщины улавливает то, что она заметила явную в её сторону неприязнь.       — Сури, присаживайтесь, — миролюбиво произносит Тодд Паркер — как написано на табличке, покоящейся на краю стол. — Окончательное соглашение по разделу имущества принято до суда, — начинается слишком не интересующая часть дела, и Чимин скучающе сидит в своём кресле по левую руку от Чонгука. Изредка поднимает взгляд на него, на заострившиеся черты. — Вы утверждены в решении продать долевой дом и полученные средства разделить между вами и сыном, верно?       — Совершенно.       Иногда чудится, что люди, о которых ты заведомо дурно осведомлён, и внешностью будут награждены дурной, и голос у них будет противным. Однако это обманка. Чимин бы никогда, встретив эту женщину на улице, не подумал о том, на какие подлости та способна в отношении собственного ребёнка. Губы непроизвольно поджимаются и искривляются, что для Сури секретом не остаётся, однако она талантливо делает вид, что Чимин — часть интерьера. Ему-то плевать на отношение матери Чонгука к нему, лишь бы самого Чонгука не затрагивала и не ранила ещё больше.       Юридическая часть встречи тянется тягомотиной обсуждения раздела денег, полученных от продажи коттеджа семьи Чонгука, и Чимина мало это волнует, потому он практически не вслушивается в разговор. К тому же, его английский всё же не настолько хорош. Оживляется лишь в момент, когда встреча оканчивается и всё встают, чтобы пожать друг другу руки и попрощаться.       Сури взбесила Чимина ещё тем, что так холодно отреагировала на своего же сына, которого не видела долгое время, и от этого внутри клокочет раздражение. Чонгук выглядит стойко: всё ещё как человек, которого мало что из окружающего волнует, но Чимин сомневается, что внутреннее состояние сравнимо с внешней показательностью.       Когда они втроём оказываются за пределами офиса юриста, и Чонгук, и Сури замирают. Женщина задумчиво смотрит в смартфон, а вот Чонгук — на неё. И сейчас, как кажется Чимину, будет больно.       — Тебе не интересно, как у меня дела, мам? — казалось бы, невозмутимо спрашивает Чонгук, буравит мать рыбьим взглядом.       — Я вполне вижу, что ты жив, здоров, хорош собой, как и всегда, — наконец удостаивает она Чонгука вниманием. Желваки на скулах Чимина непроизвольно начинают играть. — Даже парнем обзавёлся. Это ведь твой парень? Он кореец?       Чонгук тяжело выдыхает, будто бы набирается терпения. Сури так холодна, что чуть ли не покалывает кончики пальцев, и Чимину единственное, чего по-настоящему хочется, это увести Чонгука от неё подальше.       — Что ты хочешь от меня услышать, Чонгук? — с выдохом вселенской усталости спрашивает Сури, обернувшись к сыну и склонив к плечу голову. — Ты большой мальчик. Я справлялась о твоём состоянии у отца, учитывая то, что ты не брал трубку и отказывался со мной контактировать.       — Ты не захотела ехать с нами.       Чимин щурится от солнечного света, заливающего пространство улицы где они замерли.       — Я уже говорила о том, что не могла бросить всю свою жизнь. Ты вернёшься в США рано или поздно, я ведь знаю, что ограниченная и консервативная Корея не для тебя. И к чему мне бросать всё, чтобы возвращаться и начинать заново?..       — Я — твоё всё, мам. Я твой сын.       — Ты — мой взрослый сын, Чонгук, — Сури говорит с такой утомлённостью, словно Чонгук — муха на лобовом стекле её хорошенькой машины, жирная такая, размазанная, а не сын. Вены от злости вздуваются на шее.       — Это пора заканчивать, — на корейском произносит Чимин, хватая Чонгука за локоть, за что зарабатывает надменный взгляд после услышанной иностранной для этой женщины речи.       — Подожди, — хрипит Чонгук, обхватывая его пальцы. Но Чимин понимает — нет. Иначе он снова сорвётся.       — Ты всё ещё винишь меня? Ты ненавидишь меня за то, чего я не делал?       — Чонгук, прекрати закатывать прилюдные сцены. — Брови Сури сходятся на переносице и становится ощутимым сходство между ними. Чонгук гораздо больше, оказывается, похож на мать, чем на отца. Особенно глазами. Пусть у Сури они не рыбьи и не затуманенные, но есть в них нечто… идентичное.       — Мама. Ответь на поставленный вопрос. Ты хоть вообще понимаешь, почему я уехал? Почему?       — Чонгук, у меня нет времени сейчас, правда, чтобы выяснять с тобой отношения. Ни времени, ни сил. Развод с твоим отцом, вообще-то, после двадцати пяти лет брака дался мне нелегко.       Чимина уже изрядно потряхивает от недовольства. Пальцы холодеют, и он оттаскивает Чонгука за спину, не позволяя больше проявлять тщетных попыток достучаться до матери.       — Послушай-ка, уважаемая, — по-корейски безо всякого уважения обращается он к Сури, — я знаю, что ты прекрасно меня понимаешь, — взгляд Чимина жёсток. — Тебе так тяжело поговорить с сыном? Или что? Для тебя его состояние и его психика — шутка?       — Молодой человек, — с каменным и непроницаемым выражением отвечает ему Сури, — не вмешивайтесь во взаимоотношения между мной и моим сыном.       — С хуя ли я не должен вмешиваться? — Скрещивает Чимин руки на груди, закрывая Чонгука, потихоньку восстанавливающего равновесие эмоционального фона. — Он просит уже откровенно поговорить с тобой, а у тебя ответ — не истери? У меня нет времени? Блядь. — Надвигается Чимин на неё, и Сури вздрагивает. — Ты что за мать такая? Тебе на него плевать? Если не хотела переезжать, за всё прошедшее время ты могла его навестить хоть несколько жалких раз.       Сури ожесточается, искривляет красивые пухлые губы.       — Ещё раз повторяю…       — Заебёшься повторять, — хрипит обозлённо Чимин, сверкая глазами.       — Перестань.       — Нет, — жёстко отвечает на попытки вмешаться со стороны Чонгука он. — Ты видишь, насколько он рядом с тобой уязвим, ты в курсе того, насколько он особенный, и как сильно по нему ударило, но у тебя, блядь, нет времени с ним поговорить? — хрипит от ярости Чимин. — Грёбаная ты сука.       — Чимин! — вскрикивает Чонгук, а тот поджимает губы.       — Ты должна просить прощения у него за то, что по твоей милости ему пришлось и приходится пережить. — Широко распахивает глаза он, уже стараясь сдерживаться. — Я надеюсь, что в твоей жизни появится хоть один человек, который поступит с тобой так же, как ты с ним, и откроет глаза на то, как дерьмово ты обошлась с ребёнком, которого сама и родила.       Чимин выразительно плюёт ей под ноги, и пока Чонгук не успел ввалить ему заслуженных люлей, хватает его за руку и уволакивает прочь от застывшей поджавшей губы Сури. Кажется, не только ему сегодня потребуется разговор с Кэтрин.       И, конечно, немного совестно, что он так грубо говорил с чонгуковой матерью, но… просто невыносимо было смотреть. Толком не поздоровавшись, будто абсолютно чужая, она занималась исключительно документами. И даже на отчаянные просьбы явно сорвавшегося Чонгука, который, как и всякий, чёрт, ребёнок, до последнего надеется на то, что этот человек по-прежнему ему родной, она ответила лишь безразличием. Иного, кроме плевка, и пусть скажет спасибо, что рядом с туфлями, а не в лицо, она не заслужила.       Через несколько минут гнев стихает, и стыд затапливает Чимина. Чонгуку и так явно не по себе от ситуации, а он всё лишь обострил. Остановившись, но так и не выпустив чонгукову ладонь, он вздыхает и оборачивается.       — Прости. Я не должен был…       — Да, немного не должен был. Но, думаю, она всеоправданно заслужила крупицу твоего гнева. — Прочищает горло Чонгук, глядя ему в лицо рыбьими застывшими зрачками. — Я не думал, что в твоё понятие моей защиты входит защита даже от неё.       — Она причинила тебе значительно серьёзнее вред, чем физическое воздействие, — сдавленно проговаривает Чимин.       Он понимает, о чём говорит. Он знает, о чём говорит. Потому что они всё ещё отражения друг друга — в том или ином смысле слишком раненые чрезмерно близкими людьми, чьё неосторожное движение почти разрушило психику обоих. Чонгук вздыхает и на минуту утыкается лбом в его плечо, коротко потеревшись.       — Я не злюсь.       — Мне кажется, такие инопланетяне, как ты, не умеют злиться.       — Кто знает. — Усмехается с заметным облегчением Чонгук. — Но я всё же рад, что ты оттуда меня увёл. Я… немного сорвался.       — Ага, — кивает с иронией Чимин, — немного.       — Пошли давай. — Подталкивает его Чонгук дальше, расцепив прежде сцепленные ладони, и Чимину бы хотелось, чтобы чонгукова рука вернулась на прежнее место.       Солнце — уже по-осеннему не столь палящее, но здесь, в Аризоне, всё ещё обжигающее, греет лицо, когда они движутся к кафе, где договорились о встрече с Кэт. И внезапно это самое солнце почему-то уверяет безмолвно Чимина — и он, к слову, нежданно даже для себя верит, — что всё будет хорошо.