MVP

      Два дня. Ровно столько Тэхён ходит вокруг да около конверта, который тренер оставил для него вместе с формой, увенчанной его собственным игровым номером. Два дня Юнги делает вид, что лежащий посреди кухни пакет не интересует его, да и убирать тот в принципе не собирается, словно в назидание за нерешительность и отрицание Тэхёна. Два дня поджатых губ, отказов возвращаться к прошлому, непонимание собственных мыслей. Тэхён хотел оставить прошлое в прошлом. Не жить им. Жить будущим, жить Юнги и тем, что их ждёт вдвоём. Но так ли на самом деле просто всё это отринуть?       Порой Тэхёну иногда кажется, что он никогда не был достаточно дорог Чимину. Порой такие паскудные мысли роятся в голове, снова обращая внимание Тэхёна к человеку, которого он старается забыть. А нужно ли забывать его вовсе?       Иногда на ум приходят размышления: неужто его чувства к Юнги настолько шаткие, что опаска Тэхёна величиной с высотку? Опасение, что Тэхён забудет о нём, стоит увидеть Чимина снова. Разве настолько Тэхён трус? Разве Юнги для него не настолько важен, чтобы выдержать вид когда-то лучшего друга? Или дело в том, что раненая гордость взыграет, когда он столкнётся с человеком, который по-настоящему смог раскрыть Чимина, стать для него всем — непоколебимым, настоящим, устойчивым? Тэхён не знает, на половину возникающих вопросов отвечать не хочет или не может.       Он уже час как вернулся с занятий, снова окунаясь в прострационное брожение по квартире своего парня. Уже ходил по кухне, по кругу огибая злосчастный пакет, и сомнения наравне с желанием открыть послание душит Тэхёна. Дверь хлопает, вынуждая вздрогнуть.       — Ты опять тенью по дому бродишь? — Моргает вернувшийся Юнги, заглядывая на кухню. — У меня вечером клиент, со мной пойдёшь? Там в кинотеатре будут крутить «Убить пересмешника» с субтитрами…       Тэхён на Юнги смотрит с отчаянием нерешительности. И хочется, и колется, и обещается быть пронизанным эмоциями настолько, что задушит. Юнги смотрит с пониманием на то, как Тэ падает на стул возле обеденного стола, проходит в помещение, засунув руку в карман брюк и кладёт вторую на поникшую тэхёнову голову.       — Ты долго ещё будешь себя этим изводить? — негромко интересуется, а когда Тэ поднимает большие жалобные глаза на хёна, мягко улыбается. — Тэхён, я предполагаю отчасти, что может твориться в твоей неспокойной голове… но страхи зачастую не настолько обширны, какими могут показаться. Спустя время, преодолев их, понимаешь, насколько на деле смехотворны они были…       — Да только как их преодолеть?.. — вздыхает он, греясь о тепло чужого тела. Он обхватывает Юнги за бока и вжимается лицом в тёплую грудь, неповторимо пахнущую одеколоном, кондиционером для белья и самим Юнги — его мягкостью, смешливостью и умом.       Спокойствием и размеренностью, которые так желал и желает Тэхён. Юнги зарывается в его копну волнистых волос пальцами и вздыхает.       — Не поверю ни разу, что парень, который столько уже выдержал, может слишком долго трусить. Ты имеешь право бояться и сомневаться, Ким Тэхён, но только не в своих возможностях. Знаешь, говорят же, что Бог не посылает людям испытаний, которые бы те не сумели миновать.       Тэхён жалобно смотрит на Юнги, но сам понимает, что тот прав. Что пора разобраться с этим раз и навсегда, что он действительно способен справиться со всем, учитывая, какой путь уже оказался позади. Тэ вздыхает, обвивает ненадолго пояс Юнги, наслаждаясь запахом его тела, его касанием и незримым обещанием быть поддержкой в любом случае. Так было с самого начала их знакомства — Юнги поддерживал его голову над урной, позволял опираться на своё плечо, высказываться, позволял познавать себя и его заодно, пропитывая размеренной людской мудростью, покоем. Юнги давал ему заземлиться, понимая — они просто люди, всего лишь существа, которым свойственны сомнения и ошибки. Желания, чувства, сумбур и хаос в голове и жизни. Юнги видит его насквозь с желанием вернуться туда, куда тянет всем сердцем. К команде. К Сокджину с его дурацкими шутками, смс-ками с яркими картинками и сумасшедшими названиями чатов. К тихому капитану, улыбчиво обещающему поддержать и помочь. К младшим — забавным, не похожим друг на друга. К Чимину. К тому Чимину, с которым они могли гулять, заботиться, с которым знали друг о друге всё едва не с пелёнок. Даже к чёртовому Чонгуку, внезапно ставшему частью волейбольной суеты с его едкими, но правдивыми замечаниями. Это стало жизнью Тэхёна, нравится то тому или нет. И избавиться от целого куска внутри — невыносимо. Тяжело. Почти нереально.       Тэ, отлипнув от Юнги и потянувшись за приветственным касанием, получает от него поцелуй в губы и мягко скользнувшие по шее пальцы, сразу же ощущает заряд бодрости и толику уверенности. Он любит Юнги. Хочет и дальше строить с ним отношения, кому-то кажущиеся скучными, но размеренные, без качелей — лишь они двое, много дней впереди, общие друзья и увлечения. И этих чувств достаточно, чтобы быть уверенным в том, что прошлому не под силу разрушить уже построенное в зачатках будущее. Юнги достаточно, чтобы Тэхён не боялся.       Неловко протянув руку, Тэ подцепляет конверт пальцами.       — Я… — неуверенно тянет он, а Юнги щипает его за плечо и улыбается.       — Оставлю тебя одного. Если захочешь поговорить, буду в спальне.       Тэхён благодарно кивает. И не то чтобы скрывает что-то от Юнги, просто понимает, что сосредоточиться сумеет лишь наедине со своими мыслями. И вскрывает запечатанное послание. Что это взбрело в голову Чимину, что тот решил написать вручную на бумаге?.. Однако от этого веет ощущением, что для Чимина всё ещё он является кем-то важным, кем-то, ради кого можно переписывать лист за листом, понимая, что хочешь сказать нечто сокровенное, даже если тяжело.       Мелкий почерк человека, который, видно, что нервничал во время написания послания, вынуждает Тэхёна почти задержать дыхание. Взгляд прыгает со строчки на строчку, веки то приоткрываются шире, то Тэ приходится зажмуриться и посидеть несколько мгновений, беря себя в руки. В конце Тэхён тихо, стиснув зубы, всхлипывает, но больше не издаёт ни звука. Так и застывает, сидя за столом. Прикрывший ладонью глаза, опершись локтем на столешницу, стискивающий в пальцах несколько исписанных, даже порой исчёрканных листов, а на коленях — притиснутая к животу футболка с полосками и белым номером.       Юнги не трогает его, даже заглянув на кухню, только обеспокоенно оглядывается, но остаётся уверенным в том, что теперь Тэ знает, что делать, что он обязательно справится с этим выбором. И выберет верно, даже если верный выбор — блажь общества.

×××

      Вскоре их ждёт матч. Тяжело. Тяжело понимать каждый раз, выходя на очередную площадку с сеткой, что единственная ошибка — и всё рухнет. Ревьер убеждает их, что в том нет ничего страшного, что они большие молодцы (своими, конечно, причудливыми выражениями), что они и без того за эти месяцы безгранично выросли и изменились. Без теней и полутонов тренер всегда говорит, что гордится ими, что они уже не те разгильдяи, с которыми он познакомился тогда в спортивном зале. Что они спортсмены.       Утерев лицо воротником футболки, Чимин падает на скамью, немного передыхая от отработки приёма, на который тренер в последние недели опирается особенно сильно, намереваясь поднять их навыки на достойный уровень. Учитывая тот факт, что команда лишилась атакующего и одного из самых высоких игроков, приходится им очень непросто. Первокурсники выбиваются из сил, им теперь чаще приходится менять игроков основного состава, чтобы у тех были силы на все сеты матчей, теперь у них всё серьёзно, всё по-взрослому.       Наблюдая за тем, как Чонгук с каменной миной терроризирует команду своими чудовищными пробивными, заставляя отбивать бедных стонущих сонбэ и хубэ их словно машина для запуска мячей, Чимин усмехается. Пот струится по телу, вынуждая противно липнуть футболку к коже.       Сколько себя ни убеждай, что готов принять выбор другого человека, не всегда выходит так, что разум и сердце существуют синхронно. Как бы ни пытался он прикидываться бетонной балкой, это больно бьёт по уязвимым частям внутренностей. Обычно близкие люди — броня для тебя. Броня, прикрывающая тыл, раны, одиночество. Чимин знает, что во многом бы не справился без этой брони, и после ухода Тэхёна, как бы ни силился принять сам факт его отстранения, ощущает в своей жизненной броне брешь.       Он пытается притвориться, что ничего не изменилось, но это не так. Никто не играет с ним в аркады, смеясь в ухо, никто не пишет тонну смс в течении дня. Они почти не пересекаются на занятиях — Тэ взял на этот семестр другие дисциплины и будто бы намеренно избегает присутствия того, без кого раньше не мог. Чимин не осуждает и во многом понимает, что сподвигло друга на подобное поведение, но не ощущать, будто из тебя выдрали кусок тела, не получается. Это будто бы лишиться одного из органов осязания, будто ослепнуть на какой-то процент — всё ещё можешь видеть, можешь жить, но уже не так хорошо, как раньше. Каждая потеря близкого для нас становится временной или нет, но эмоциональной инвалидностью, травмой, нуждающейся в реабилитации.       Рядом с Чимином присаживается Ревьер, почёсывая щетинистый подбородок. Чёрная майка облегает его массивные плечи, на запястье — круглый циферблат сверкающих часов, на лице — сосредоточенное беспокойство.       Моральная инвалидность в случае потери одного из жизненных якорей делают Чимина ещё более неразговорчивым, чем прежде.       — Я был у него, пока вы улетали в Штаты, — коротко, без обиняков выдыхает тренер, и Чимин откидывается на стену, у которой стоит скамья, где они разместились.       — Всё в порядке? — негромко спрашивает Чимин, оглядывая тренирующихся сокомандников.       — Почему ты сам не спросишь у него? — задумчиво ворчит Ревьер, прежде чем рявкнуть на развалившегося на полу Сокджина.       — Люди, которые хотят, чтобы с ними продолжали коммуницировать, не меняют расписание. Не избегают общества. — Чимин многозначительно смотрит на тренера. — Если он хотел избавиться от меня, я не имею права требовать сверх меры его возможностей.       Ревьер, напрягшись, раздумывает.       — Им движет что-то, чего он сам не понимает, Чимин.       — Я знаю, — хмыкает он, не глядя в ответ. — Знаю. Именно поэтому не пишу сам. Не звоню. Я не хочу делать ему хуже, если он и без того объят сомнениями. Я не всё могу понять, как и прочесть его мысли целиком, но в этом случае осознаю, что он хочет забыть некоторые вещи, связанные со мной.       Если Тэхёну лучше будет без Чимина, тот не станет противиться. Не станет настаивать. Как бы ни казалось холодно без него в жизни.       Ревьер с тяжестью вздыхает, скептично посматривая на своего игрока. Тот жмёт плечами.       — Вы иногда такие придурки…       — Свойство всего рода человеческого, — бросает Чимин, прежде чем подняться на ноги и вернуться к тренировкам.       Он мог бы попробовать снова начать связываться с Тэхёном. Однако последнее, чего хочется — это делать ему больно, пробуждая воспоминания и чувства. Чимин скучает, и знает, что Тэ об этом известно, но иногда чужие чувства стоит ставить превыше своих.       Ревьер качает ему в спину головой, снова вздыхая, словно они слишком ещё слепы, подобно новорождённым котятам.

×××

      Прочитав письмо, начёрканное чиминовой рукой, Тэхёну требуется ещё несколько дней, чтобы попросту прийти в себя. Не прокручивать написанное, не анализировать, где он сам ошибся, где дурил друг. Не сдавливаться изнутри сдувающейся помпой, вот-вот грозящей, скрипнув, издохнуть.       Нет, Тэ резко не воспылал заново любовью от слов, которые адресовал ему лучший друг. Но отчасти ему тоже стало стыдно. В какой-то степени он сам был слеп по отношению к Чимину настолько же, насколько Чимин не смотрел в корень тэхёновых проблем.       Дружба, это не только, когда вам хорошо вдвоём. Не только, когда вы досконально понимаете проблемы, нужды и мысли друг друга. Не просто, когда вы походите на незримое продолжение друг друга. Дружба — это ошибки, неверные шаги, не так интерпретированные эмоции, слишком порой глубокая привязанность. Чимин принимал как должное, а Тэхён боготворил и возносил его слишком сильно, чтобы потом перестать воспринимать человеком.       После письма он внезапно осознал. Не всё, но многое. Тэ не может понять того, что испытывал Чимин в тот или иной момент, почему так долго молчал, почему скрывал ото всех, кроме Чонгука. От того, что пришлось вынести Чимину, подташнивает до сих пор. И пусть чужая травма неминуемо ранила Тэхёна прямо в сердце, одним из ярких впечатлений стало не это. Не чужая боль. Другие слова.       Снова и снова проматывая их в голове, Тэхён замирает возле здания с тёмными окнами. Тренировки давно закончились, спортсмены разбрелись по домам и общежитиям, свет погашен, инвентарь убран. Раньше для Тэхёна волейбол был многим, потому что Чимин его любит. Потому что это личная фиксация, эмоции, успех, проигрыши. Раньше…       Но, вспоминая, как они смеялись во время тренировок, как им было страшно перед самым первым матчем, Тэ может ощутить и то, что не было однозначно связано с Чимином. Сокджин, его шутки, шумные тусовки, чуткость, сочетающаяся с абсолютной бестактностью. Волнение Рикки, его постоянное желание контролировать мячи и досада от того, что не получается. Урджу и его невозмутимость, слаженность его движений. Каждый из новичков, заглядывающих буквально им в рот и впитывающие любое движение. Гулянки после продутых матчей, смех, столкновения грудью от восторга в объятиях, сползающие наколенники, ссадины и синяки. Никакие спортивные залы и тренировки для кардио не заменят участившегося пульса от взгляда на табло с очками — своими и противника. Никакое спокойствие не затмит минуты тишины перед тем, как раздастся свисток. Музыке не под силу заменить скрип подошв кроссовок по натёртой площадке, запах мяча, пота, адреналина и игры.       Тэхён тоскует по спортивному залу, по ощущению круглобокого мяча в ладонях, по пружинистости неприкасаемой во время игры сетки. По рявканью тренера, по тому, как канючат младшие во главе с Джином от усталости, а Хоби на его стенания закатывает глаза.       По тому, как они устало базируются в чьей-нибудь комнате. Они пишут Тэ, несколько раз даже с Рикки созванивались, но Тэхён, покинув команду, ощущает всё меньше ниточек, прежде связывающих его и их. Их, которые прорвались уже так далеко даже без него.       Незаменимых, казалось бы, нет, но Тэхён всей чёртовой душой ощущает, как его место на площадке горит на каждом кадре матча, горит, отзываясь жжением за грудиной.       И невольно оказывается всегда охвачен мыслями, когда украдкой смотрит каждый чёртов снятый матч Университетской лиги:       «Я должен быть там. С ними. Я должен слышать свистки, считывать по движению тела следующий шаг, должен выкручивать обманки и финты под сеткой, должен бить по мячу так, что гул удара продолжает ещё долго стоять в ушах».       Дело не в Чимине и их дружбе. Волейбол плотно втесался под его вены и опутал сердце. И даже если Тэхён не собирается связывать с ним жизнь и профессию — слишком мал шанс прорваться, то не отнять факта, что команда ему важна. Последний год для хёнов, которые, вылетев, больше не поиграют. Потому что выпустятся и окончательно станут взрослыми, потому что этот период — эта эра, когда они всё ещё слишком молодые, когда все проблемы кажутся катастрофой планетарного масштаба, когда огонь льётся вместо крови — всё это останется позади.       И волейбольная команда останется жгучими под веками воспоминаниями о том, как когда-то были люди, с которыми ты на пару горел так, что пламя было видно издалека. Даже если череда проигрышей преследует, даже если порой кажется, что всё это напрасно и не стоит усилий. Не напрасно. Стоит. Ведь ты сможешь вспомнить — такое действительно было. Я был молод, я играл, я был на стадионах, касался сетки, натёртого пола, хлопал товарищей по спине и был частью чего-то общего, большого, действительно стоящего всех пережитых эмоций, какой бы итог их ни ждал.       Выбор сейчас состоит в том — хочет ли Тэхён остаться этим воспоминанием.       Вздохнув и окинув спортивный зал университета взглядом, Тэ возвращается, прикусывая губу, к Юнги, рассевшемуся на капоте с сигаретой.       — Может, ты меня поучишь поиграть? — с улыбкой спрашивает он, втягивая в лёгкие дым.       — У нас нет мяча, — прыскает Тэхён, а от идеи снова ощутить атрибут игры в ладонях внезапно покалывает кончики пальцев.       Юнги многозначительно улыбается и кивает на заднее сиденье. Тэ, выпучив неверяще карие глаза, роется, раскрыв дверцу авто, чтобы под джинсовкой Юнги нащупать новенький, блестящий волейбольный мяч.       — Так что? Поучишь? — Усмехается он, когда Тэхён, зачарованно пялясь на мяч, по которому скучал, в темени неосвещённого пространства, приближается к нему. Юнги явно доволен собой, так и светится начищенной монеткой.       — А что мне за это будет? — Не обязательно говорить, как всё ожидающе пульсирует внутри от ощущений, рождающихся из касания к гладкой поверхности мяча в его пальцах, но он буквально вибрирует целиком, нависая над хёном, хитро ухмыляющимся и глядящим из-под ресниц.       — Мне надо будет расплачиваться за частные уроки, тренер? — заигрывающе понижает голос Юнги, обхватывая ладонями Тэ за бока.       — Так уж и быть, — смеётся тот, — первое занятие со скидкой.       — Предоплату берешь? — Сдерживает Юнги улыбку, когда Тэхён склоняется и, оглянувшись, чтобы никого не было поблизости, целует его в губы.       — Уже взял. Готов? — Тэ подкидывает мяч и ловит раскрытой ладонью, почти блаженно смеживая веки и морща нос. Как же, чёрт, он скучал по этому звуку.       Юнги тычет ему пальцем в бок и решительно идёт к площадке с газоном перед спортивным залом, куда доходит свет жёлтого фонаря, совершенно точно собираясь составить Тэхёну компанию в игре с воспоминаниями больше, чем с волейбольным мячом.

×××

      Понимая, что ему требуется съездить одному, Чимин оставил Чонгука в общежитие с Рикки и просмотрами матча с грядущей крайне сильной командой, а сам уехал сюда. Мама дома, но прежде чем заявиться к ней с разговором, на который пока что запасов сил крайне мало, Чимин отправился в место, где царит удушающее молчание.       Отнюдь, он никогда на кладбище не ощущал именно дискомфорта. Злость от несправедливости? Да. Печаль и давление на мозг? Иногда. Но не дискомфорт. К чему бояться и тревожиться среди могил? Мёртвые оттуда не поднимутся, не сделают ещё больнее, чем уже сумели. В кулаке зажаты цветы, а ветер становится всё более пронизывающим по мере полноправного наступления осени, и Чимин кутается в капюшон толстовки, озябше пряча шею.       Мама Тэхёна была не просто мамой его друга. Чимин знал её столько, сколько знал себя. Их матери всегда относились к ним и друг другу как к семье, вне зависимости от того, что происходило. Чимин не простил бы себе, если бы не приходил сюда изредка, скрывшись и уединившись.       Заметив могильную плиту, торопливо шагает по размякшей от влаги земле. Вздыхает, прежде чем присесть на корточки и, смахнув упавшую листву с надгробия, воткнуть в землю бутоны. Осматривает молчаливо имя матери Тэхёна и поджимает губы, замечая, что всё здесь ухоженно — видимо, Тэ всё же частенько сюда наведывается.       — Вы простите, что я его обидел, — тихо проговаривает Чимин, опустив взгляд, словно тётушка может осуждающе на него посмотреть. — Мне бы хотелось всё исправить, да вы и сами знаете, что я в том профан.       Чимин нервно усмехается, но вдруг подскакивает, услышав шаги. Он ждал кого угодно — свою мать, внезапно захотевшую навестить могилу подруги, отца Тэхёна или его самого, но натыкается взглядом на копну каштановых волос и пирсинг в носу и губе. Парень Тэхёна. Чимин поднимается на ноги и неловко засовывает руки в карманы штанов, пока Юнги приближается.       — Привет. — Приподнимает тот уголок губ, на что Чимин сдержанно кивает.       — Тэхён здесь? — Выходит сипло, взволнованно, Чимин очень волнуется, что может ненароком столкнуться здесь с Тэ, хотя тревоги ведь на деле беспочвенны. Они ведь иногда сталкиваются в университете и, поздоровавшись, проходят мимо.       — Нет, он на работе, — поясняет Юнги, застыв подле могилы тэхёновой матери и задумчиво глядя в тёмный гранит. Скудное солнце и холодный ветер создают ощущение действительно осени, особенно в таком месте, где всё и без того мёртвое, как и опавшая листва.       — А ты?.. — Чимину, конечно, прав допытываться до Юнги никто не давал, да и с какого перепугу ему совать нос в причины, почему парень Тэ пришёл к могиле его мамы.       — Тэхён продаёт дом, — буднично выговаривает Юнги, а подбородок Чимина невольно вздрагивает. Это словно разрушение последней ступеньки, да только и его Чимин принимает и понимает — он бы тоже не хотел жить в дальнейшем в доме, где умирал его близкий человек, в стенах, хранящих слишком много воспоминаний и звуков из прошлого. — Он попросил встретиться с риелтором вместо него. Тяжковато ему в последнее время сюда приезжать. Отчасти, думаю, что он пока боится с тобой столкнуться.       Чимин вопросительно вздёргивает бровь, косясь на Юнги.       — Ваш тренер передал твоё письмо.       Чимин поджимает губы. Читал ли его Юнги?.. Чимину в последнюю очередь хотелось бы, чтобы кто-то посторонний оказался так глубоко погружен в его личные эмоции. Чимин писал это для Тэхёна, для человека, когда-то знавшего его лучше всех. И становится вдруг некомфортно.       — Хей, если ты думаешь… конечно я его не читал, — прочищает Юнги горло и вытаскивает из кармана пачку «Индиго». Чимин окидывает сигареты взглядом и задумывается о том, как легко в итоге бросил курить.       Ему это было не нужно.       — Я не думал, — без зазрения совести лжёт он, на что Юнги обдает его насмешливым взглядом. — Он… бурно отреагировал?       — Скорее замкнулся в себе и ходит молча. — Пожимает Юнги плечами. — Пока я его не тереблю, думаю, ему нужно время на осознание.       Чимин вздыхает, думая о том, что в очередной раз собственной откровенностью довёл Тэхёна до границы паники и от этого становится не по себе. Но он должен был. Хоть раз быть по-настоящему честным ради лучшего друга. Чимин не хотел бы его терять, невзирая на уверения в том, что если судьба — значит, они снова придут друг к другу.       Относительно судьбы — всё ведь не было легко между ними с Чонгуком. Потребовались усилия обоих для налаживания того самого судьбоносного, а это значит лишь то, что даже к такому требуется приложить немало сил. И пусть выбор Тэхёна останется неизменным, если Тэ не захочет больше, чтобы Чимин был в его жизни, тот примет. Он сделал шаг навстречу и не может требовать или заставлять другого человека исполнять свои прихоти. Чимин больше не может быть эгоистом.       — Он скучает, Чимин, по всем вам. — Многозначительно выдыхает струйку табачного дыма в воздух Юнги. Чимин ничего не отвечает. Он знает, что так оно и есть. По-другому было бы странно. — И я рад, что ты был искренен в том письме, что бы ты на бумагу ни изложил.       Юнги тушит сигарету и хлопает Чимина по плечу, чем зарабатывает прохладный взгляд в ответ. Этот Юнги неплохой человек, но то не означает, что они резко станут друзьями из-за Тэхёна, словно договорившись действовать сообща и жить дружно ради общего составляющего. Юнги не представляет для Чимина никакой ценности, исключительно для Тэхёна, так что зарабатывает лишь уважительный нейтралитет.       — Спасибо, что заботишься о нём, — единственное, что доносится в сторону Юнги перед тем, как Чимин, развернувшись, уходит прочь от могилы тэхёновой матери, мысленно простившись.       Он рад, что Тэ хотя бы не выбросил написанное им. Этого хватит для успокоения. Большего в руках его нет.

×××

      Мяч идеально ложится на предплечья в нижнем приёме, темнота и холод нипочём, когда они оба так разгорячены тренировкой. И стоило бы, конечно, отдохнуть перед матчем, но у них обоих зудит под кожей, Чимин ощущает. Рыбьи глаза Чонгука будто бы поглощают свет жёлтых уличных фонарей, уже давно зажёгшихся и отгоняющих осеннюю ночь.       — Ноги устали? — Кидает Чонгук взгляд на перенапряжённые чиминовы икры.       — Немного.       — Всё, заканчиваем. — Перехватывает он мяч, вызывая недовольный карий взгляд. — Ты должен быть завтра в форме. Нам до плей-офф всего ничего осталось. И отбирать у всех шанс на то, чтобы понадеяться, нехрен.       Чимин закатывает глаза и толкает его в плечо, проезжаясь ладонью по гладкой ткани ветровки. Чонгук хмыкает и цепляет пальцами его за майку, чтобы притянуть поближе. И как бы Чимин ни ощущал себя скованным здесь, на баскетбольной площадке, давно ими облюбованной, где могут увидеть прохожие, он, заозиравшись и никого не приметив, клюёт Чонгука в губы поцелуем.       Дрожь мурашек проскальзывает под кожей, когда тот утыкается в его нос, и становится так комфортно, будто в блаженном вакууме. Комфортно до подозрительности, что всё слишком хорошо. Но, возможно, Чимину стоит перестать искать во всём подвох.       — Он снова звонил тебе, да? — спрашивает негромко Чонгук, всё ещё соприкасаясь с носом Чимина своим и обхватывая ладонью за вспотевшую шею сзади.       — Ты мониторишь мой телефон? — скептично хрипит Чимин, встречая лишь отрицание во взгляде.       — Я видел, что ты нервничал.       — Да, он звонил, — вздыхает Чимин. — Хочу поменять номер.       Словно прежде доходя до мазохизма и не понимая, что ему делать, как избавиться от назойливого внимания, он не думал о том, чтобы радикально всё поменять. Но теперь подобные мысли затесались. Теперь, когда всё, можно сказать, более или менее наладилось и пришло в норму, Чимин хочет исключить любые триггеры для психики, как сказала Кэти. Разговоры с ней даются всё легче, говорит сам Чимин всё чаще, и наконец понимает, что ему не в чем себя винить. Он был ребёнком. Он был маленьким, не созревшим человеком, которому пришлось пережить кошмар от рук собственного ублюдка-отца.       Пора отпустить это, если Чимин хочет быть счастлив. А он хочет. Глядя на Чонгука почему-то хочет до ужаса быть с ним, быть для него не психически неустойчивой обузой, не человеком, которого постоянно надо спасать, а равным. Партнёром, как упомянул тогда Чонгук в кабинете адвоката в Финиксе. Хочет быть полноценным человеком, с которым хочется строить отношения и на которого можно положиться.       И конечно же для себя. Чтобы быть целостным с самим собой. Чтобы всегда знать без единого сомнения — он достоин любви, в которой нет ничего зазорного для них двоих. Он достоин поддержки. Он достоин той руки помощи, что ему протянул Чонгук. Он достоин того, чтобы его простили, потому и двинулся к Тэхёну с тем чёртовым письмом.       Не в том сок, чтобы вернуть Тэ в его жизнь. А в том, чтобы осознать наконец, какие шаги и решения были неверными в их дружбе, признать их и набраться сил попросить за это прощения у другого человека. Даже если он не простит и захочет окончательно от Чимина избавиться, исключить собственный триггер. Чимин и это поймёт.        — Натрёшь мне плечи? — стонет Чонгук устало, разминая шею и потягивая руки в стороны.       — Тебе надо меньше таскать штангу. — Цыкает Чимин языком, пока они собираются и бредут прочь с баскетбольной площадки в сторону общежития.       — А тебе больше есть, ты похудел, — вторит ему ответным цыком Чонгук, вызывая каменную мину на чиминовом лице, отражающую недовольство.       — Я больше рамён видеть не могу, — раздражённо цедит он, — а на большее времени и сил не хватает…       Он, сжимая и сминая чонгуковы плечи, гуськом топает за его спиной, пока Чонгук блаженно морщится от массажа. И как это внезапно оказывается привычным — прикосновения к нему, разговоры с ним, близость с ним, потому что, стискивая ладонями его руки, твёрдые и упругие, Чимин ощущает жар, приливающий к лицу. Он имеет на это право, а Чонгук так вообще воском чуть ли не плавится от того, как Чимин постепенно тактильно оттаивает.       Чимин опускает голову, пряча глаза за высветленной чёлкой, и улыбается, приподнимая подрагивающие уголки губ, пока Чонгук не видит. Они останавливаются под жёлтым кругом света, падающим с фонаря, а Чимин как дурак не может сдержать улыбку. Оттого, совершенно точно потеряв инстинкт самосохранения, вжимается лбом в чонгуковы шейные позвонки. Отрастающие волосы щекотят его лоб, Чимин жмурится и стискивает в пальцах его ветровку перед тем, как запустить ладони в чужие карманы.       Чимин не говорит открыто «я люблю тебя». Вместо этого проходит терапию, хочет с ним уехать в другую страну и собирается признаться матери в том, что предпочитает мужчин. Чимин не говорит «люблю», вместо этого сдержанно и с выдохом вжимается в чонгуков затылок губами и, шумно сглотнув, отстраняется.       Чонгук не говорит «я люблю тебя», вместо этого улыбается и смотрит. Смотрит бездонными матовыми омутами, впившимися во внутренности чиминовы слишком давно. Чонгук не говорит «люблю», он разминает вечером икры в предсудорожном состоянии и следит за тем, что Чимин ест, вечно цокая и едко комментируя его игру.       Они этого не говорят, но обоих вполне устраивает то, что они видят.

×××

      Софиты на громадной высоте стадиона ослепляют. Много собралось людей, желающих поглазеть на выступающие волейбольные команды, представители Национальных сборных, тренера лиги, студенты и просто волейбольные фанаты. Шумно так, что спирает дыхание, и Чимин пусть не показывает внешне, внутренне уже поддаётся панике.       Он знает, что команда противника не просто хороша. Они, вероятнее всего, к чертям собачьим разобьют их сегодня. Оттого, что это понимают и остальные игроки, тянется молчание. Первогодки почти зелёные от волнения, Хосок ястребом бдит, чтобы они нормально себя чувствовали, хотя сам едва может сокрыть дрожь в руках.       — Хей, я не разрешаю вам блевать от нервов на площадке. — Показывается на глаза Ревьер, и Сан У пристыженно вжимает в плечи голову, вспоминая конфуз на прошлом матче, когда его нервы не выдержали накала игры и тот скрутился прямо во время матча, вынуждая их взять технически таймаут. — И не разрешаю расклеиваться.       Игроки молчат. Чимин натягивает повыше наколенники, Чонгук протягивает ему тоник в спортивной бутылке, вынуждая залипнуть на мускулистые ноги. Приходится себя одёрнуть — последнее о чём Чимин должен думать перед важной игрой, это то, как бы жадно укусить эти самые ноги за внутреннюю сторону бедра. Откупорив крышечку, Чимин пьёт, но не много — желудок не должен быть слишком полным, чтобы либеро не повторил судьбу бедного Сан У, краснеющего, как вареный рак.       — Парни, — серьёзно проговаривает Ревьер. — Я знаю, вы уже так далеко забрались, что проигрыш фатально по вам ударит. Если наступит, — чеканит тренер последние слова. — Но, пожалуйста, насладитесь этой игрой. Вы очень старались. Я уже говорил вам, что горжусь?       — К старости все такие сентиментальные? — Скорчивается Чонгук, оглядывая отца мёртвым взглядом. Чимин толкает его в тазовую косточку.       — Ну вот на тебя в старости и взглянем, — гогочет Сокджин, зарабатывая убийственный хосоков взгляд. — Давайте, девочки, надерём жопу противникам, а то тренера инфаркт хватит сегодня.       Ревьер закатывает глаза и отвешивает поджопник Сокджину, весело увиливающему от тренерского гнева.       Конечно, будет ужасно досадно и больно, проиграй они сегодня, но… самое главное, что они действительно старались. Так радуясь первому поражению с минимальным отрывом после товарищеского матча, все они кардинально изменились. Это видно не только в манере и силе игры. Это видно в напряжённой спине каждого, в стёртых до мозолей ладонях, перемотанный пальцах и тяжёлых, напряжённых ногах. Они выросли под началом Ревьера, и Чимин тихо думает с жалостью о том, что как же паршиво, что тренер — настоящий тренер — у них появился лишь сейчас.       Но как говорится — всему своё время.       И так же приходит время выходить на площадку.       Собрав себя в кулак и крепкую хватку жопы, как любит изъясняться тренер, они выходят из пределов раздевалки. И сколько бы матчей уже ни оказалось сыграно, волнительный мандраж никуда не девается. Он наэлектризацией скользит по коже, заставляя дыхание становиться беспорядочным. Чонгук щёлкает извечной канцелярской резинкой на запястье Чимина, сбавляя градус его нервозности, и тот криво усмехается, пропуская аса вперёд. Они готовы, каким бы ни был результат игры.       Первый сет. Тишина, затесавшаяся между игроками, уже пожавшими друг другу руки и готовыми надирать задницы. Чимин, стоя у края поля и наблюдая за расстановкой сил своей команды, готовящейся подавать, следит за тем, как Сокджин, отбив несколько ударов о паркет, взметает мяч в воздух, чтобы сокрушительно подать— Джин хорошо подтянул свои подачи, он недалеко уже ушёл от мощности эйса Тэхёна и силовой Чонгука, почти осыпающей штукатурку со стен ударами. Мяч перелетает через сетку, вынуждая Чимина задержать дыхание. Ему пока ещё не место на поле. Выделяющаяся форма либеро команды противника оранжевым пятном мечется, помогая удерживать снаряд над полом.       Чимин почти задерживает дыхание, когда мяч возвращается на их половину, слышит ропот и поддержку болельщиков, чьи голоса сливаются в фоновый шум, исчезающий из поля зрения и восприятия на время адреналиновой вспышки игры. Ноги покалывает иголками пульсации от желания оказаться на поле вместе с ними поскорее.       Сан У упускает первый мяч сета, и Чимин болезненно морщится — хреновое начало игры. Если они не берут очко в самом начале, то настрой сбивается. Зато Чимин может сменить Сан У и выскочить на поле для приёма.       Пот струится по телу привычной щекоткой; хлопнув бедного побледневшего Сан У, явно храбрящегося из-за промаха и слушающего теперь тихий голос тренера (но тот не ругает, Чимин знает, что Ревьер больше всех старается поднять игрокам боевой дух), Чимин наконец вливается в свою среду.       Он никогда не думал о том, чтобы связать свою жизнь со спортом, как хочет того Чонгук. Как бы ни обидно было признавать — навыки Чимина далеки от уровня игры сборных страны, и он даже не расстраивается отчасти. Волейбол ему нужен, он любит волейбол, и есть множество иных способов связать с этим спортом жизнь. Чимин подумает об этом позже. А пока он всё ещё студент и его сердце горит игрой, как ничем иным в жизни.       По крайней мере так думается до тех пор, пока Чонгук не переводит на него свой рыбий взгляд, вспыхивающий сейчас искрами ажиотажа и приподнятости настроения.       Чимин занимает свою позицию на задней линии и упирается ладонями в наколенники, стискивающие ноги. Выдыхает. Началось.       Первый сет они благополучно просирают с фееричным отрывом, отчего тут же падает боевой настрой. Четверокурсники ещё пытаются держаться, но первогодки начинают расклеиваться, на перерыве между сменой полей перед вторым сетом Хосок нахмуривается.       — Хей, — обращается Хоби к первокурсникам, но и Чимин, протирающий шею полотенцем, прислушивается. — Возможно, для нас с Сокджином это последний матч. Но не для вас, парни. И если мы играем сегодня… — подбородок Хосока от этой мысли сморщивается, но капитан быстро берёт себя в руки. — Давайте сыграем красиво! Пусть попотеют.       Младшие переглядываются и немного берут себя в узду, восстанавливая душевное равновесие. Чимин поджимает губы. Трудно отчего-то задумываться, что для Джина и Хоби эта игра может оказаться фатальной. Весной они уже не станут приходить на тренировки. Не попробуют затесаться в круговой тур отборочных, не будут мечтать вместе с ними о плей-офф. Весной они станут совсем взрослыми. Они выпустятся и покинут университет, отправятся работать и их начнёт разделять пропасть осознанности и всё ещё студенческой буйности. Чимин стаскивает челюсти и поднимается, уже готовый к следующему этапу матча из пяти сетов. Выравнивает дыхание.       Команда противника и правда крайне сильна. Им тяжело даётся с маленьким разрывом очков взять второй сет, Чимин же почти не чувствует ног — разыгровка соперника не позволяет ему выдохнуть лишних минут. Сан У медленно зеленеет, игроки устали, вспотел даже вечно невозмутимый Чонгук.       — Сан У, тренер запретил тебе блевать. — С беспокойством поглаживает игрока по спине Урджу перед подачей с их стороны. — Держись.       Сан У, от волнения у которого помутняется в голове, всё же упрямо берёт себя в руки. Чимин вытирает пот, льющийся в глаза, готовый к доигровке третьего сета. Сет-пойнт. Если они продуют и этот, то вылезти будет очень тяжело. Но Урджу устал — он единственный, кто вытягивает позицию сеттера, единственный из них достойно выстаивающий под сеткой и раз за разом проводящий обманчивые финты, которые пока не разгадали противники. Сокджин прихрамывает — он упал на площадке, вот только заменить его на блоке некому. Все высокие игроки уже на поле, не Чимину же прыгать над сеткой с его-то невысоким ростом и короткими для такой задачи конечностями. Чонгук вытирает с шеи пот воротником формы, подходя поближе и похлопывая Джина по пояснице. Тот морщится из-за травмированной лодыжки, но стоически терпит.       Третий сет оказывается преодолён со счётом двадцать пять-двадцать четыре в пользу их команды. Противник дышит им в нос, и от этого накал на площадке только растёт. Чонгук выдыхается — он работает на атаке один из-за ноги Сокджина, и даже его выдержки на такое количество сетов не хватает — раньше его подменял Тэхён, дав выдохнуть хотя бы десять минут разыгровки и атакуя через сетку.       Чимин прикусывает губу, видя, как лицо Сан У из зелёного становится фиолетовым. Его вот-вот вырвет, но нападающий, собрав яйца в кучу, снова атакует. И промахивается — мяч летит в сетку, отлетая Урджу в голову.       — Ты в порядке? — Подлетает к сеттеру Чимин, проверяя нос — крови нет, всё в норме.       Чонгук присаживается рядом и приказывает Сан У дышать, чтобы его не вывернуло, но помогает слабо. У них осталось всего два сета, и в таком состоянии… игроки не вывезут их. Урджу промаргивается, потный и уставший, Сан У сцепляет зубы, а Сокджин опирается на плечо капитана. Столкнувшись взглядом с чонгуковыми глазами, по поджатым губам нападающего понимает — они в заднице. Матч проигран. Они вылетят перед самым плей-офф, Джин и Хоби больше не выйдут на площадку с ними. Они проиграли уже. Чимин стискивает челюсти так, что на скулах играют желваки, как вдруг за их спинами раздаётся свисток рефери и голос, вынуждающий кровь буквально остановиться в жилах.       — Замена! Номер одиннадцать! — Они с Чонгуком одновременно поднимают головы, чтобы посмотреть в сторону игрока, который готов заменить их многострадального первогодку под одиннадцатым номером.       У Чимина спирает дыхание, во рту тут же пересыхает, а на лице Чонгука расцветает странная нечитаемая ухмылка от вида, с которым они сталкиваются. Чимин же лишь может оторопело уставившись стоять над Сан У, разглядывая четвёрку на чёрно-синей волейбольной форме. Четвёртый номер их команды, чьё место так и осталось за ним, никто не взял его форму. Его положение второго аса неизменно, а буйные каштановые волосы убраны от лица чужим ободком. Меж бровей пролегла морщинка сосредоточенности; тренер помогает Сан У уйти с площадки, пока Тэхён решительно, поскрипывая подошвами кроссовок по мокрому от чужого пота паркету, приближается к волейболистам.       — Ким Тэхён! — привлекает вопль со стороны трибун внимание Чимина и тот, обернувшись, замечает троих людей, разукрашенных словно футбольных фанатов в цвета их формы с растяжкой, удерживаемой в пальцах, они вопят от выхода Тэхёна на площадку.       Юнги машет в воздухе кулаком, а на его чёрной футболке написаны имя Тэхёна и его игровой номер. Тэ тут же покрывается пунцовыми пятнами румянца, хотя ещё даже не вступил в игру, сжимается, но лишь на секунду, прежде чем послать в сторону Юнги и его друзей — взрослого мужчины с короткой стрижкой и красивой улыбчивой женщины — такой взгляд, что у Чимина всё трепещет внутри. Юнги свистит, поддерживая Тэхёна и сотрясает растяжку с названием их университета, вызывая среди волейболистов смешки.       — Это твой бойфренд, блудная дочь? — Почти повисает на Тэхёне Сокджин, тыкая ему пальцами в рёбра.       — Ага, — с какой-то прежде Чимину неизвестной нежностью выдыхает Тэ, бросив последний взгляд в сторону беснующихся на трибуне людей, вновь возвращается вниманием к команде. — Раздадите пиздюлей потом, как доиграем оставшиеся два сета. Ты как? — обращается Тэ к Чонгуку, молчаливо стоящему рядом с Чимином.       — Ещё выдержу, — ровно проговаривает Чонгук, и Чимин завидует его выносливости — собственные ноги уже неоднократно сводило судорогами.       Тэхён кивает сам себе, и когда взгляд его касается Чимина, тот улавливает в зрачках немое обещание поговорить после окончания матча.       — Натянем им очко на гла-аз! — взвизгивает Сокджин специально настолько громко, чтобы услышали противники, а после более энергично хромает к своему месту.       Тэ и Чимин застывают напротив. Им бы поговорить после окончания игры, но вдруг всё это становится столь острым, что можно буквально порезаться о воздух. Тэхён сжимает губы, обводя Чимина серьёзным взглядом, и в том теплится много невысказанного. Однако Чимин выпаливает раньше, чем друг успевает раскрыть рот:       — Я скучал, Тэ.       И при всей эмоциональной непроницаемости и неумении высказывать свои истинные чувства — ничем не прикрытые, совсем обнажённые — для Чимина это подвиг. Он действительно скучал по Тэхёну. Ему действительно было больно разрушать всё между ними. И, заметив блеск слёз на чужих ресницах, он отводит взгляд в сторону, смущаясь.       — Я знаю. Теперь знаю.       Тэ, сжав его плечо, уходит к линии под сеткой, где раньше пытался блокировать противника Сан У. Чимину на мгновение становится легче. Будто из-за туч вышло осеннее солнце, снова обещающее, что всё наладится.

×××

      Они проиграли. Это не стало чем-то удивительным, они не живут в сказке, а способностей игры Тэхёна не хватило бы, ведь он не может играть за всех и сразу. И как бы ни старались они все, два последних сета взять не удалось. И продув в трёх из пяти партий, команда вылетела за шаг до плей-офф.       В раздевалке царит тишина, тренер молчит, видимо, подбирая слова для того, чтобы поддержать поникших и разбитых игроков, но пока слов не отыскивается и все они медленно гаснут в апатии. Сокджин падал ещё несколько раз, так что подвёрнутая нога совсем раздулась и они теперь собираются ехать в приёмный покой, чтобы показать её врачам. Чимин сидит, скрестив руки между широко разведённых коленей, с одного из которых сполз наколенник. Пока даже разочарования нет, ещё слишком шокированное состояние.       Чонгук, сидя на корточках перед Сокджином, знаючи и умеючи фиксирует лодыжку эластичным бинтом. И стоит только тренеру раскрыть рот, как Хосок вскакивает с лавки, вынуждая всех удивлённо поднять глаза. Они устали, они раздавлены проигрышем, таким значительным для них не из-за того, что они не попали в полуфинал или финал, на который даже не надеялись, а из-за них — из-за капитана и Джина. Последний сидит, уронив голову, и даже не язвит, что Сокджину не свойственно, оттого атмосфера кажется ещё более удручающей.       — Спасибо, — горячно выпаливает Хосок, и у Чимина комок непроизвольно встаёт в горле от вида скопившихся у него в глазах слёз. — Я не был для вас хорошим капитаном, — голос Хоби дрожит, и первокурсники отворачиваются, Рикки, беззвучно всхлипывая, вытирает лицо запястьями с напульсниками на них, — знаю, что мы старались как могли и никакие слова не исправят положение, но спасибо, ребята, что подарили всё это напоследок.       Сокджин роняет голову ещё ниже, и Чонгук задумчиво уставляется в его лицо, прекрасно виднеющегося с ракурса его положения снизу. Комок в горле Чимина растёт, но слёз в глазах так и нет — Чимин всё ещё не умеет плакать, когда ему это необходимо. Отнюдь это не мешает ему прочувствовать витающее флюидами в раздевалке прощание.       — Вы так выросли и позволили нам, хёнам, расти вместе с вами. Я так рад, что мы помогли друг другу измениться. — Слёзы уже вовсю капают с хосокова дрожащего подбородка, щёки краснеют почти так же, как во время матча, и Рикки совсем расклеивается, спрятав лицо в плече Чадже. — Для меня не столь важным было одержать победу, сколько почувствовать себя в команде. В настоящей команде, которой не всё равно, которая к чему-то стремится. И теперь… — Хосок всхлипывает и пытается утереть влажное лицо, но у него, кажется, заканчивается капитанская выдержка, — теперь я уверен в том, что после нашего ухода вы продолжите расти. Даже если не будете профессиональными спортсменами, для меня важно знать, что всё это для вас не просто так…       Хосок мужается, но его глаза заплывают слезами, а плечи сгорбливаются. Ревьер приближается к почти бывшему капитану и приобнимает его за плечи, шепча что-то успокоительное, отчего Хоби сильнее расклеивается. Чимин поднимается первым и дёргает Урджу за запястье, вынуждая встать. Остальные младшие поднимаются следом, стоя нестройным рядом перед капитаном и тренером да застывшими позади них Сокджином и Чонгуком.       Чимин сгибается, склоняясь перед Хосоком и тренером, парни, помявшись, повторяют за ним.       — Спасибо, что был нашим капитаном, — чётко и резко от эмоций проговаривает Чимин, ощущая, как приближаются рядом и останавливаются знакомые тэхёновы кроссовки.       Хосок шмыгает носом и трёт глаза предплечьем, отворачиваясь от них и скрывая сходящие на нет эмоции. Когда команда уже выпрямляется, Ревьер на них с искоркой смотрит, словно на маленьких воробьёв, постепенно приобретающих черты больших взрослых птиц. Чимин не плачет, как Рикки, лишь похлопывает Хосока по плечу, а тот сердечно обнимает его, мажет влажным прикосновением щеки к щеке, ещё с трудом справляясь с эмоциями после проигрыша и… к сожалению, прощания.       Теперь Чимин не вице-капитан. С уходом хёна он станет капитаном команды, и ему даже… жутко как-то. Жутко страшно, жутко предвкушающе. Сокджин всё ещё сидит с опущенной головой, и Чимин лишь мельком может заметить, как Чонгук, по-прежнему остающийся в его ногах, протягивает руки к сокрытому за влажными от пота волосами лицу и поспешно вытирает щёки старшего, который даже уйти поплакать не может куда-то из-за ноги.       — Так, всё, поныли и хватит. — Хлопает в ладоши Ревьер, оглядывая их. Тэхён стоит рядом с Чимином и тому внезапно сумбурно кажется, что всё может наладиться, пусть разлом между ними всё ещё слишком велик. Но ощущение тепла его руки, близко маячащей рядом с чиминовым предплечьем, обнадёживает, пусть обманываться и не стоит лишний раз. Он видел, что ждёт Тэхёна в мире, который тот выбрал.       Видел троицу, голосящую только так на трибунах с размалёванными лицами, плакатом-растяжкой. Видел футболку с тэхёновым номером на груди человека, который действительно Тэхёна любит. От всего сердца. И становится приятно-грустно, что всё им необходимое досталось обоим лишь после того, как они отпустили руки друг друга, позволив идти дальше. Перекинувшись взглядом с Тэ, он отвлекается на тренера:       — Я не разрешаю вам плакать дальше, Сокджин. Вы отыграли замечательный матч. Такой красивый и эффектный. — Нависает тренер над Джином с поникшей головой скрывающим слёзы.       — И что, — гундосит Джин, так и оставаясь в прежнем положении, — мы даже не отпразднуем проигрыш?..       — Тебе лишь бы напиться, — хрипло начинает возмущаться рядом с ним Хосок, — посмотри на свою ногу! Как бы не вывих!..       — Я разрешаю маленькую тусовку в честь фееричного проигрыша. — Все они понимают, что это будет скорее прощание с хёнами, которые больше не смогут выйти с ними на одну игровую площадку.       Но в конце концов — они всегда смогут оставаться связанными друг с другом, пока сами того желают.       — Но после больницы.       — И без музыки. — Кивает Сокджин, подняв наконец заплаканное лицо и взглянув на Чонгука, который лишь хмыкает и толкает его в плечо. — Ай! Ты что творишь с раненым человеком! — Трёт он место толчка и дует губы. — Хоть бы пожалел!..       — Ты ещё скажи мне тебя до машины нести.       Сокджин крутит Чонгуку средние пальцы, что в корне разнится с несчастным видом от его припухших век и высохших слёз.       — А ты неси!.. Я не дойду сам, а ты орангутан перекачанный, и саму машину унесёшь!       И Чонгук действительно несёт. Чимин провожает взглядом картину, как Чонгук, позволив Сокджину взобраться на его спину и подхватив под бёдрами, уносит его, уже переодевшегося, из раздевалки, а старший беззаботно — но, видимо, лишь внешне, ведь это Сокджин — болтает здоровой ногой, распевая только что сочинённую песню про принца и его коня. Чимину хочется прыснуть, невзирая на то, как печально всё ещё на душе. Так, что душит горечью солнечного света, слепящего ему в глаза фактом, что это… просто жизнь.       Тэхён молчаливо ждёт его в раздевалке, и им, словно вернулся кусок из общего прошлого, где они обладали способностью считывать друг друга без слов и взглядов, приходится выйти из раздевалки последними, чтобы поговорить. Остальные волейболисты уходят по машинам — кто к тренеру, кто к Чонгуку, направляющемуся в больницу. Чимин машет Ревьеру, чтобы ехал, а они, не сговариваясь, движутся пешком по улице, уже смеркающейся, пока не достигают кондиции разговора и не останавливаются возле какого-то магазина.       Тэхён кусает губы и вздыхает, готовясь начать. Чимин молчит, у него закончились все слова после проклятого прощания со старшими.       — Ты хоть не плакал? — тихо всё же он спрашивает, наскребя по углам хоть какие-то звуки.       — Плакал. Я не понимал, как ты умудрялся скрывать что-то подобное от меня столько лет.       — Да я от всех скрывал. — Треплет ещё влажные после душа волосы Чимин, вздыхая. Тэхён скорчивает лицо, отворачиваясь. — Я не писал это с целью вызвать у тебя жалость или вину, что ты не заметил, понятно? — тихо, но чётко проговаривает Чимин. — Ты всегда был человеком, который знал обо мне почти всё, Тэхён. И я хотел, чтобы ты…       Чимин запинается, слова застревают в горле и цепляются за зубы, не желая вырываться откровенностью, всё ещё дающейся ему с натугой.       — Я рассказал тебе, потому что… — и всё равно не получается сказать, отчего Чимин опускает голову и злится сам на себя.       Ему трудно сказать Тэхёну это, глядя в глаза, но тот спокойно смотрит в ответ, расслабленно, с… облегчением?       — А мне страшно было с тобой контактировать из-за того, что думал, будто всё ещё тебя люблю. И что мои чувства к Юнги могут оказаться ненастоящими, я… потеряю их, увидев тебя. Но это такой бред Чимин… разве можно разлюбить из-за такого?       Тэхён ерошит волосы пятернёй и отводит ненадолго взгляд.       — Это, знаешь, наверное то, что мне нужно было много лет. Увидеть и прочитать, что я действительно тебе был важен всегда. — Чимин вздёргивает на него взгляд, буравит зрачками расслабленные губы и уставшее лицо после игры. — Я знаю, как тебе тяжело всё это даётся. Мне многое стало понятно. Я не считаю, что ты меня разжалобил или из-за этого внезапно всё станет как прежде…       Тэхён морщит и чешет нос, дав себе минутку перерыва.       — Я не знаю, можно ли вернуть всё так, как было у нас. Не знаю, хочу ли этого. Но ты — часть меня. Я — часть тебя, и от этого не уйти, не сбежать. Мы были друг у друга всегда и можем остаться. Сепарировавшись, поняли чего мы хотим. Я всё ещё хочу играть в волейбол и жалею, что оставил команду надолго, мне ещё предстоит перед ними извиниться. Я хочу быть твоим другом… но не продолжением тебя. Я не хочу зависеть от тебя, но и прощаться окончательно не желаю. Ты всё ещё часть меня.       — А ты всё ещё моя часть, — выдавливает дрожаще Чимин. И ему правда не хватает красноречия… знал бы Тэхён, сколько часов он безысходно пытался изложить мысли на бумаге, сколько раз он переписывал и исчёркивал листы, не позволяя Чонгуку себя отвлечь или успокоить.       Это было им нужно.       Чимин стискивает губы. Ничего не будет так, как было прежде. Они не будут знать друг друга наизусть — для этого у обоих есть другие люди. Но они всё ещё могут остаться друзьями. Не столь близкими, как прежде, но и не отталкивать друг друга окончательно.       Тэхён неловко и смущённо раскрывает руки для объятия, и Чимин решительно шагает к нему, сгребая в охапку. Пальцами впивается в куртку, кладёт ладонь на заднюю сторону шеи, поглаживая по границе кожи и волос. И Тэ теряется от возросшей тактильности, которой его обучил Чонгук.       — С твоими чувствами всё хорошо? — сдавленно шепчет Чимин. — Потому что я действительно вижу, какой ты с ним. Я правда хочу, чтобы ты был с ним счастлив.       — Я правда счастлив, — бормочет Тэхён, обхватив Чимина под плечами и сжав. — Я его правда люблю.       Чимин удовлетворённо кивает, зажмурившись.       — Я без тебя тот сериал досмотрел, который мы начинали, — на грани слёз шепчет Тэхён.       — Ничего, мы можем… начать другой вместе. — Вжимается в его плечо носом Чимин, сдерживая комок, начавший расти ещё от слов Хосока в раздевалке, но…       Сдерживать его больше не получается.       Кэтрин говорит, со временем Чимин научится больше не сдерживать себя в таких жутких железных тисках, потому что это вредно — сдерживаться. Иногда нужно и злиться вдоволь, и плакать как в последний раз, и улыбаться, и быть растерянным, и даже испуганным. Самое важное — научиться это преодолевать.       Кэтрин была первым человеком, перед которым Чимин расплакался спустя столько лет.       Второй раз случается, когда Чимин утыкается в тэхёнову куртку и размазывает по ней сопли, тихо, беззвучно, сжимая в замок пальцы на его пояснице. Этого огромного куска в его жизни не хватало пустотой и молчанием, давящим в груди. Ему очень не хватало Тэхёна, ему было без него недостаточно. Чимин знает — отчасти всё ещё это эгоистично, но теперь он также осведомлён, что здоровый эгоизм — это нормально. Тэхён долгое время был для него важной частью жизни, и Чимин был растерян и оглушён своим же решением его отпустить.       И пусть как раньше не будет — они не будут знать жизни друг друга поминутно, они неизбежно отдалятся, как способны отдаляться лишь по-настоящему взрослеющие люди, умеющие разбираться в себе и испытываемых эмоциях, но…       Они всё ещё друг у друга будут. Этот разлом не останется таким же болезненным и воспалённым.       Между ними пропасть. И только от них двоих зависит, способен ли между двумя сторонами выстроиться мост.       Чимину не удаётся скрыть, как шмыгает носом, но он прячет остатки в темноте наступившего вечера. Утирает рукавом лицо, а Тэ освобождённо выдыхает. Они бредут под светом фонарей и пробуждающихся вывесок города. Если Чонгук — солнечный Финикс с обжигающими касаниями ультрафиолета, который внезапно оказывается нужен Чимину даже без солнцезащитного крема, то Тэхён — тишина и неоновый блеск вывесок Сеула, приглушающий лунный свет, никогда по достоинству не виднеющийся в большом городе.       Человечество не может существовать без солнечного света или лунной тишины.       Чимин не может чувствовать себя хорошо без ультрафиолета и приглушённости ночи. Без каждого по-своему.       И в тишине они шагают, разрушая вакуум друг для друга звуком дыхания или стуком подошвы. Останавливаются уже рядом с тату-студией Юнги, где горит свет и, кажется, слышится шум. Чимин замечает припаркованную старенькую иномарку.       Тэ неловко мнётся. Чимин знает, что он — не преодолённая ступень ровно так же, как и Тэхён для самого Чимина, лишь метаморфоза, которую переживает каждый человек в своей жизни. Не болезненная привязанность и не что-то должное и обыденное. Что они ещё какое-то время будут выстраивать мост с нуля, потому что не судьба, а это действительно для них важно.       — Ты не вернёшься в общежитие? — хрипловато после молчания спрашивает Чимин, засунув руки в карманы.       Он всё ещё ощущает запах Тэхёна — его тела, его дезодоранта и ненавязчивго парфюма, смешавшихся с чем-то новым.       С ментоловой жвачкой — запахом именно сладкой, не жгучей мяты — и сигаретами «Индиго», внезапно осязающихся для Чимина чем-то чужеродным, уже не ассоциирующимся с ним самим.       — Нет, я не хочу, — спокойно, с приподнятыми в расслабленной улыбке губами проговаривает Тэхён. — Но я… буду всегда рад, если ты придёшь к… нам. Даже если вы придёте. Но если ты сам придёшь или позовёшь меня куда-то сходить, я буду рад немного больше. — Чуть морщит нос Тэ.       Чимин его понимает. Они с Чонгуком вдруг внезапно не подружатся — между их пропастями никогда не было мостовых опор. Они чужие. Но Тэхён делает громадный шаг к нему, и это правда много для Чимина значит.       — В субботу в прокат выходит мультик, хочешь сходить? Там про синих братьев что-то, то ли эльфов, то ли что, — спрашивает Чимин с небольшой неловкостью, покашливая. Будто их дружба не продолжается.       Она начинается заново.       — Можем потом сходить в хорошую пельменную, Юнги меня туда водил. Там шикарные пельмени с говядиной на пару, — подхватывает Тэхён, и Чимин внезапно не может сдержать улыбки, а Тэхён отвечает ему тем же.       И пусть они стоят на расстоянии нескольких шагов, это больше не ощущается тысячей километров или миль, не ощущается пропастью. К первой опоре они по очереди каждый со своей стороны привязывает верёвку, чтобы перекинуть друг другу для первых этапов создания моста.       Молчание затягивается, настаёт время прощания. Тэхён кивает на тату-студию, имея в виду, что пойдёт, и Чимин кивает в ответ.       И на душе снова — штиль.       И это, оказывается, до охреневания приятно.       И так легко дышать.       Ничто не сдавливает внутренности. Нет темноты. Нет страха. Нет горечи.       Уже отвернувшись, он резко оборачивается и окликивает Тэ:       — Тэхён. — Друг оборачивается, его брови удивлённо приподнимаются, Тэ стоит, ожидая, что от него хочет Чимин. — Я никогда тебе не говорил этого раньше… но… Я люблю тебя. Правда.       Тэхён опускает глаза, губы подрагивают, словно скрывает эмоции.       — Я тебя тоже.       И нет, в этом не имеет место быть никакого романтического подтекста. Нет любви такой — разрушительной, горячей, сумасшедшей, вплоть до зависимости как у него к Чонгуку. Не такая тёплая, трогательная, доверчивая, какая существует между Юнги и Тэхёном.       Чимин любит Тэхёна, потому что тот всегда был его семьёй. Чуть ли не с одного горшка, негласно за столом в двух домах, когда ныл из-за разбитой коленки на детской площадке или хохотал, стоило им прокатиться по знакомым улицам на велосипедах, пока в лицо шпарило горячим летним воздухом, а на руле болтались пакеты с покупками, за которыми их отправили матери.       Это другая. Своя привязанность, имеющая иную природу и существующая у них. И Чимин правда не хотел её терять. Потому написал Тэхёну письмо, хотя ему невыносимо трудно прямо говорить о чувствах, рассказывать душащие тайны или делать первые шаги.       Но слова были сказаны с изумительной лёгкостью, Чимин не соврёт, если признает это.       — Я тебя тоже. Спокойной ночи. — И Чимин даже почти не нервничает и не дёргает нитку в кармане куртки.       Тэ уходит в сторону тату-студии, но уходит не навсегда.       Пропасть можно преодолеть. Если ради этого буду приложены усилия. А те нужны в любых взаимоотношениях. В дружбе. В семье. В любви.

×××

      — Я не понимаю, как ты умудрился её забыть взять прозапас, — ворчание стелется в трубку недовольным баритоном, когда Чимин, торопливо заходя в дом и отпихивая разбросанную коллекцию резиновых пожёванных уток ногой, проходит не разуваясь глубже.       В ванной на первом этаже находит тюбик с охлаждающей мазью — он не принимает никакую другую и не воспринимает аналоги, произведённые в США, лишь только эту, которую чуть ли не ящиками привозит мать из Кореи. Чимин цокает с раздражением, заталкивая не вскрытый тюбик в карман и прижимает телефон к уху плечом, поправляя выбеленные волосы — за двенадцать лет с тех пор, как впервые покрасился в блондинистый оттенок, больше не пробовал ничего иного.       — Маки отвёз? — слышит в трубке уставшее.       — Отвёз. Дженни сказала, что если она ещё раз погрызёт ей диван, она выпишет тебе квитанцию на оплату. — Чимин покидает ванную и проходится по дому, вспоминая, всё ли он взял нужное к отлёту. Если Чонгук ещё что-то вякнет о забытом, по приезду в Вегас Чимин его просто отмутузит.       — То же самое могу сказать по поводу нашей стены и её сына.       Чимин ворчливо закатывает глаза и что-то буркает Чонгуку, непонятно, то ли вспоминает слова на корейском, то ли просто чертыхается по обыкновению.       — Во сколько посадка?       — Я позвоню, как буду в отеле, не нужно меня встречать, я не маленький мальчик.       Чонгук цыкает на том конце, но Чимин почти слышит в разговоре его улыбку — они не виделись два месяца из-за подготовки к чемпионату.       — Ты всё решил по поводу релиза новой спешл-коллекции?       — Да, мамочка. — Чимин не то чтобы слишком бесится от опеки Чонгука. Просто его фиксация не позволяет выпускать хоть что-то из-под контроля.       Будь то предстоящие собственные игры в составе Аризона Сиззл или релиз новой коллекции, амбассадором которой Чонгук стал с недавнего времени (и то после двухлетних уговоров, когда, сдавшись, Чимин согласился сделать его лицом бренда волейбольных кроссовок, над которыми корпел слишком долго). Чимин не хотел, чтобы люди думали, будто он пытается продвинуть бренд ещё больше, пусть и без участия Чонгука творения Чимина взлетали в высшие точки продаж среди не только профессиональных спортсменов, но и обычных людей.       Прошло, подумать только, двенадцать лет. Недавно они приезжали в Корею, чтобы повидать маму и навестить могилу тётушки. Мама не сразу поняла Чимина, не сразу смогла не ощущать дискомфорт после камин-аута, но она старалась. Сперва не слишком часто поднимала тему его ориентации, а после даже сама впервые позвала к ним Чонгука, когда тот уже вернулся в Штаты, чтобы обосноваться, как мечтал, в Беркли и наконец получить приглашение в дивизион Американской Национальной Лиги.       Чимин не настаивал. Вряд ли бы он расстался с Чонгуком или же совсем перестал общаться с матерью. Потому искренне благодарен за то, что в окончании она стала обращаться к Чонгуку тепло, тем более учитывая, сколько минуло лет.       Год без него в Корее дался тяжело. Чимин едва ли не дни отсчитывал до момента, когда выпустится и сможет прилететь, устаканив вопросы с документами на пребывание в Штатах. Ему помогало отвлекаться капитанство, учёба и ребята, и всё равно… было крайне непросто. Скрашивало то, что Чонгук прилетал при любой возможности, даже если на несколько дней.       Недавний прилёт в Южную Корею окончательно убедил Чимина в том, что он сделал верный выбор, покинув родину следом за Чонгуком. Здесь ему спокойнее. Здесь у него уж всё построено, устаканено, работает как часы. Он не сразу понял, чем хочет заниматься по жизни. Навряд ли он бы даже смел мечтать об игре в волейбол, да и его образование толком не послужило. Он начал с низов — с буквального нуля: подработки, стажировки, шлифование языка до идельного состояния, а лишь после — сперва провальные попытки открыть что-то своё, работать на себя и для себя, и так с подачи и толчков Чонгука появились первые идеи разработать бренд спортивной одежды и товаров. Сперва это было просто на уровне масс-маркета, и лишь после по счастливой случайности ему попался один из знакомых Ревьера, которому очень понравились кроссовки, которые носил Чонгук — главный тестировщик всего, что производил в самом начале Чимин.       И так маленькая клетушка-мастерская разрослась до довольно внушительной компании, хорошо известной в кругах спортсменов, а там и любителей. Чимин ведь хотел связать жизнь с волейболом. Косвенно, но связал, если не считать Чонгука, который с тем по рукам и ногам, будучи одним из самых высокооплачиваемых и, ко всему прочему, одним из самых скандальных игроков дивизиона.       Они предполагали, что, стоит Чонгуку выйти на значительный уровень спортивных достижений, СМИ проснутся и начнут копаться в его грязном белье. Пусть и были к чему-то подобному готовы, но удар всё равно вышел внушительным. Ничего. И с этим справились. Сколько бы Чонгука ни осуждали, ни обсуждали в кругах репортёры, сколько бы провокационных вопросов ни задавали на интервью, он с ними справился на ура.       — Я скучал по тебе, — доносится в ухо Чимину, когда он запирает входную дверь их с Чонгуком дома. Наступает на ещё одну резиновую утку, брошенную собакой на крыльце, матерится и отпихивает её прочь. — Babe, ты скучал по мне?       — Так сильно, что тебе, надеюсь, там икалось, — хмыкает Чимин. Конечно, он скучал. Скучает каждый раз, когда Чонгук покидает дом, дабы отправиться на сборы, на игры, на банкеты и встречи, когда игровой сезон в разгаре.       Обычно Чимин присутствует на каждом матче Сиззл, однако в этом сезоне просто не смог вырваться из-за запуска коллекции, которую очень ждал и лелеял, будто собственное дитя.       Он садится в машину и заводит двигатель, чтобы отправиться в сторону аэропорта, на смуглом — загоревшем от обилия солнца — запястье звякает красивый серебряный браслет с гравировкой на корейском. Каждый раз бросая взгляд на него, Чимин вспоминает, что пришлось преодолеть до этого.       Непонимание.       Страх.       Боль. Отторжение, отрицание.       Четыре года уговоров со стороны Чонгука, чтобы узаконить то, что между ними происходит. Для Чимина приличное время было дико и стыдно подумать о том, что они могут заключить брак. Официальный брак. Они будут семьёй. Чонгук уговаривал его четыре года после приезда, но Чимин отказывал, настаивая на том, что им, вообще-то, и так неплохо живётся.       — Давай. Увидимся, — бросает он напоследок. Он стал более раскрытым и стало проще выражать эмоции, чем в студенческие годы, но характер ведь не перекроишь.       Чонгуку не обязательно знать, что у него вся кожа гудит от предвкушения встречи с ним после двух месяцев разлуки.       — Люблю тебя.       Но Чимин лишь хмыкает и сбрасывает, выдвигаясь с парковки рядом с домом с белыми стенами и гаражом, где за ним, на заднем дворе, извечно в любую погоду натянута волейбольная сетка.       Это того стоило? Бесконечно готов отвечать, что всё стоило. Всё, что с ними случилось после встречи, всё, что предстояло прожить после. Ссоры, непонимание, тяжесть смены менталитета и континента — всё окупилось чувствами в груди и желанием лететь вопреки всему навстречу друг другу.       Нужно снова слетать в Корею, как бы ему здесь ни нравилось, как бы ни прикипело сердце, снова пройтись до кампуса. Тэхён говорил, что открыл третий ресторанчик — он начал ещё в студенческое время, использовав деньги с продажи материнского дома — Чимин всё обещал, но никак не находилось времени. Но в этот раз обязательно.       Он сходит в ресторан Тэхёна, вспоминая родной язык.       Он пройдётся по той самой улице, где уже нет круглосуточного магазина, в котором работал друг.       Он дойдёт до кампуса, до спортивного зала университета, посмотрит на общежитие для спортсменов издалека. Там наверняка уже совсем не так всё в общажном блоке, но Чимину отчего-то хочется верить, что стены даже другим цветом впитали в себя воспоминания о том, как лёжа на полу, по воздуху лилась откровенность.       Он добредёт до станции метро, а после добежит до баскетбольной площадки, покрытие которой определённо застыло смолой важного признания.       Только в этот раз он будет старше, умнее и немного увереннее. На его руке будет серебряный парный браслет.       Ещё они так и не съездили больше на Чеджу, и почему-то сейчас, двигаясь по трассе к аэропорту, чтобы скорее увидеться с Чонгуком, он думает, что неплохо было бы взглянуть на тот океан.       И быть может, рассказать ему, что Чонгук всё же получил в руки свою мечту. Не просто Чимина.       Он действительно получил MVP в прошлом году.       Конец.

БОНУС.

      «Тэ, помнишь, у тебя был любимый кот? Ты очень расстроился, когда он умер, а я не мог даже тогда отыскать слов поддержки, потому что не совсем понимал, что именно должен был говорить рыдающему навзрыд мальчишке. С детства с этим проблемы. Но я знал, насколько сильно ты любил этого кота и как больно тебе было. Мне тоже было больно от твоих слёз, больно и стыдно от того, что я ничем не мог тебе помочь, никак не мог успокоить. В моих силах было вытереть тебе лицо, заставить тебя высморкаться и всё. Это был мой предел сочувствия.       Тэ, помнишь, я привёл тебя в заброшенный дом, ну, тот где когда-то жила рядом старушка, угощавшая нас конфетами, когда мы катались на велосипедах? Я всё ходил и думал, как тебе поднять настроение. Знаю же, как ты любишь всех этих хвостатых. Так вот, я нашёл котёнка в том доме. Помнишь, я привёл тебя туда? Тот кот ещё долго жил у тебя дома после того, первого, который умер. Он всегда бесил тётушку и гадил ей в горшок с чайной розой. Мне казалось, что я тогда сделал что-то хорошее, и пусть ты никогда не смог бы забыть погибшего кота, я постарался дать тебе если не замену, то хотя бы того, кого бы ты смог снова полюбить.       Так у меня, Тэхён, и в жизни выходит.        Я не понимаю, каким образом должен показывать дорогим для меня людям, что они действительно мне важны. Я не умею. Я не знаю слов.       И, хрень, если честно, все эти пси-техники. Писать ни разу не проще, поверь мне, особенно такому скудно чувствующему оболтусу, как я, но, Тэхён, ты всегда был для меня важным человеком. Не дополнительной конечностью, не аксессуаром вместо брелока. Просто я не умею об этом говорить. Я лишь на стадии обучения. Вспомни, как ты макал с восторгом слепого котёнка в миску с молоком, и представь на его месте меня — я правда стараюсь найти чёртово молоко, но глаза слипшиеся и закрытые. У меня не получится сразу их раскрыть, они намертво склеены.       Я знаю, что было бы довольно эгоистичным просить тебя меня макать в проклятую миску, но… я был бы не так беспомощен, если бы ты всё же был рядом со мной, пока я заново учусь ходить на эмоциональных костылях.       Ты правда мне нужен. Это то, что я должен был давно тебе сказать. Я хочу, чтобы ты был частью моей жизни.»