Солнце всегда касается горизонта дважды

      Он знал, что должен закончить своё прощание с Конохой здесь. Будет ли это лишь недолгое расставание на длинном полотне жизни? Или же на столь затяжной миссии случится нечто непоправимое, после чего Саске наконец сможет воссоединиться с любимой сестрёнкой? Или же изменится что-то такое в нём самом, после чего уже не захочется возвращаться? Как бы ни хотелось узнать, дать столь желанный ответ могло лишь время.       — Время…       Кто вообще придумал, что время лечит? Оно лишь покрывает раны кровавой коркой, чтобы затем оставить на их месте шрамы, которые до конца жизни будешь стараться не замечать. Но Саске никогда не чувствовал на своём сердце шрамов. Точнее, не так: когда всё твоё естество рвут на части, а затем штопают неловкими грубыми стежками, прежняя нежная форма превращается во что-то несуразное и непонятное. Именно так ощущал себя уже давно не юный Учиха.       — Ты никогда не умела держать обещания, сестрёнка.       «Учиха Като», — имя её было лаконично выгравировано на стеле героев деревни. Клан, который прогнал её за неповиновение. Имя, которое она слепила сама, но какое никогда не было её.       В далёком, уже не играющем роли прошлом, Учиха Като была Учихой Изуми — наречённой нынешнего Хокагэ, неплохим шиноби и скромным ответственным человеком. Но в один миг всё изменилось. Будто бес вселился в прежде безропотную и добросовестную девушку. Она продала Шаринган, будто кило риса на рынке, вероломно бежала из родной деревни, а потом и вовсе очутилась в месте, где обитали самые страшные отбросы мира шиноби.       Саске казалась странной такая перемена, но он был слишком мал, чтобы всерьёз обратить на неё внимание и уж тем более — спрашивать у старших об их взрослых делах, в которые те никогда не хотели его посвящать. По сути «может, в другой раз, Саске» постоянно повторяемое Итачи ничем не отличалось от её «мы всё решим, тебе не нужно думать об этом». Она окружала его такой непробиваемой, почти душащей заботой, что он, наоборот, хотел как можно быстрее вырасти и суметь защитить её в ответ.       Но не смог.       Она продала этот самый Шаринган ради того, чтобы обеспечить ему — ребёнку — безоблачное будущее, если клан Учиха решится на измену. Она спасла его из лап Однохвостого, когда, казалось, всё было кончено. И столько раз страдала и чуть не умирала по его глупости, но каждый раз чудесным образом оказывалась жива.       Но тот раз был последним.       Като и Шисуи — оба они одновременно.       Эта странная девушка — научившая Саске использовать катон, приносившая вафельных рыбок и мороженое на перекус, заступавшаяся, даже когда не требовалось — в итоге вырастила из будущего наследника непокорную копию себя: такую дерзкую, что тот в итоге отказался от предначертанного ему будущего.       — Мне не нужен этот клан без тебя.       «Саске, не упрямься, они же не виноваты в том, что так произошло».       — Но виноват мой отец.       «Ой, да ладно, Фугаку всегда был таким, что с него взять».       — И я тоже виноват.       «Прекращай. Ты же не Итачи, в конце-то концов».       Саске знал её так хорошо, что будто бы даже мог представить, что бы она ответила на каждую сказанную им реплику: поначалу спасался такими мысленными разговорами почти ежедневно, но, спустя годы, стал искать в них поддержку лишь в трудные моменты.       И сейчас был один из таких. Хотел ли Учиха уйти, потому что не мог простить Лист за то, что тот сотворил с ней и — особенно — с обречённым любить её Шисуи? Или же просто пытался найти себя в этом мире без неё?       Ведь все же теряют, у всех уходят близкие, так почему так плохо только ему? Или же другие просто столь искусно прячут заштопанные сердца в тени натянутых улыбок?       Учиха Като. В прошлом — Учиха Изуми. Его названая сестрёнка, которую он знал так давно, что даже мог воспроизвести по памяти её отдельные коронные фразы. Но она не Учиха. Не Като. Не Изуми.       — А братик всегда так искусно лгал мне.       «Ну, думаю, Итачи назвал бы это просто «не договаривать»».       — Хах, в его стиле.       Цветы на мраморной плите. Для кого? Для не-Учихи, не-Като, так для кого же?       Итачи умалчивал правду на протяжении многих лет, руководствуясь своим излюбленным принципом: «Не спрашивают — не говори». Наверное, как и все вокруг, пытался защитить «ребёнка» от ненужной правды. И только к порогу тридцатилетия Саске собрался с духом признаться.       Какая бы вожжа ни ударяла под хвост человеку, он всегда остаётся собой — той или иной версией, но всё-таки себя. Однако сестрёнка Изуми изменилась слишком резко: не проявляла особого интереса к младшему братцу Итачи, а потом вдруг стала окружать его заботой и вниманием. Саске был слишком мал и наивен, чтобы углядеть подвох, но потом, повзрослев, порой набредал на мысль «зачем?», но тут же отгонял ту, не желая порочить имя любимой сестрёнки.       Но ведь и вправду — зачем?       А затем, что душа её — пришлая из другого мира — не была душой «Изуми». Никто не знал, кто она и откуда, да даже она сама не помнила собственного имени — фрагменты прошлого постепенно становились всё более обрывочными, пока не поблекли окончательно, — но было совершенно ясно, что к «Изуми» эта девушка не имела никакого отношения, даже если использовала её оболочку. Жесты, манера речи — всё то, что она, не выдержав, решила больше не скрывать — всё было другим. Сначала Саске решил, что «она» поменялась с предыдущей владелицей тела на моменте продажи Шарингана, но, как оказалось, сестрёнка просто была изумительной актрисой, потому что на самом деле очутилась в их мире много раньше. Просто в какой-то миг надоело терпеть.       Выросши, Саске стал похож на Итачи: не только отдельными чертами внешности, слабой морщинкой под нижним веком или причёской, собранной в длинный хвост, но ещё и тем, что постоянно винил себя. Мозг бесконечно прокручивал внутри предательское «а если?», не давая не то что наслаждаться жизнью, а даже просто жить.       Если бы он заметил эту перемену раньше и поддержал её? Если бы не купился на глупые разговоры о «защите» и изначально не дал заступаться за себя? Если бы не поддался преходящим эмоциям и не направил оружие на товарищей, чтобы защитить её?       — Вдруг тогда бы ты осталась…       Жива.       Произнести последнее Саске не смог: всё съели слёзы, которые он уже и не помнил, какими жгучими были. Удушающие, тяжёлые — заполнившие влагой не только глаза, но горло, нос — забирая крупицы воздуха.       Если бы вдруг, если бы он тогда сдержался и не выступил против напарников, которые хотели убить её в личине страшной преступницы, осталась бы она жива? Его бы не арестовали, не отдали под военный трибунал и позволили бы вместе со всеми защищать деревню от Пейна, а не ждать бессильно в безлюдной темнице? Тогда он бы смог, он бы защитил её?       — Я…       «Я не злюсь, Саске, не вини себя».       — Я…       «Ты поступил так, потому что посчитал правильным».       — Я!..       «Спасибо, Саске».       — Вот уж не думал, что застану нашего великого и ужасного с размазанными по лицу соплями.       Кто-то появился за спиной — Учиха понял, кто же именно, ещё до того, как обернулся. Потому что этот беззаботный и шутливый даже в столь неуместной ситуации тон невозможно было спутать ни с чем.       — Наруто…       — Уже четвёртый десяток как «Наруто», — только и отмахнулся мужчина, расхлябанно закинув руки за голову и слегка задрав нос.