Солнце всегда касается горизонта дважды

      — Ты уже всё решил?       Итачи сидел в кресле, за которым располагалось огромное широченное окно, открывавшее вид на всю деревню: шпиль Академии неподалёку, очертания крыши госпиталя в паре кварталов, жилые здания и лавки, и бесконечная зелень — у самого-самого горизонта. Като любила эти пейзажи.       — Да. Отец сказал, что я такой же, как она. Думаю, это даже можно воспринять за комплимент.       На столе перед недавно назначенным Хокагэ не только лежали толстенные кипы бумаг на подпись, пылились старые свитки, расшифровкой которых он баловался в любую свободную минуту, но ещё и стояли фотографии — в светлых аккуратных рамках: Учиха Итачи в формальном тёмно-сером одеянии и рыжевласая девушка в пёстром кимоно рядом с ним — спутница шиноби лучезарно улыбалась, а веснушки, покрывавшие всё лицо, будто вторили ей. На соседнем снимке — они же, но также и ещё один герой — маленький ребёнок, полностью повторяющий черты отца и схожий с матерью лишь парой проскочивших солнечных пятен на щеках.       — Как Тэруко? — спросил Саске, когда заметил, что взгляд старшего замер на тех же изображениях, что и его.       — Нормально. Но врачи сказали наблюдать, потому что прошлая беременность далась тяжело.       — Надеюсь, всё пройдёт хорошо.       — Я тоже…       Вроде бы они разговаривали друг с другом, но будто не здесь: медитируя над застывшими во времени картинками, души их словно устремились далеко-далеко и встретились в том самом месте — там, где была она.       — Брат, ты любишь Тэруко?       Младший Учиха сам не знал, почему вдруг решил ляпнуть подобное, но чётко осознавал, что тем самым нарушает негласное табу: и не потому, что спрашивать такие вещи было попросту неприлично.       Хокагэ молчал. Белые ткани одежды создавали контраст не столько с иссиня-чёрными локонами у подбородка, сколько с глубокой тенью, проступившей меж бровей.       — Зачем ты спрашиваешь? — прервал, наконец, повисшее безмолвие. Но не отрицал, не юлил, потому что не мог.       — Я тоже думал, — а небо было, как назло, таким насыщенно-голубым, будто не волновали его терзания жалких людишек, — что смогу, как и ты. Жить с Сакурой, стать ей хорошим мужем. Но не смог.       — Неужели она попросила тебя об этом?       — Нет, но мне казалось, что она хотела этого. Поэтому, — и птицы резвились в воздухе, — я подумал, что так смог бы осчастливить её. Ты ведь повёлся на то же?       — Я обещал ей, — младший задел слишком чувствительную струну, а потому лишь на краткий миг, но в глазах Итачи мелькнули алые проблески — не обычного, а всевластного Мангёкё Шарингана: который он получил вместе с известием об их гибели.       Учиха Като наломала очень много дров: казалось, одно её существование приносило хаос в прежде хоть и рискованную, но в определённой степени понятную жизнь шиноби. Сумасшедшие выходки стали настоящей головной болью для почившего Хирузена, следующего правилам Фугаку, совета, Киригакурэ и даже «Акацуки». А её это даже не волновало.       Когда-то давно неприступный и непоколебимый Итачи влюбился в эту девушку. Он подавил свои чувства на корню, потому что негоже было переходить дорогу лучшему другу. Но все — и сам Итачи, и Като, и даже Саске — прекрасно понимали, что то был обычный блеф. Поэтому в самый критический момент, когда старший братец ещё и оказался нехило так виноват в сложившейся ситуации, она обвела его вокруг пальца: сманипулировала продолжавшими жить за твёрдой бронёй чувствами так, что он и рад был повестись.       «Пожалуйста, позаботься о Тэруко», — одна простая просьба.       Но после смерти её эти слова стали для Итачи приказом. Потому что теперь они остались тем единственным, что связывало его с ней.       Впрочем, Тэруко была не просто открытой и беззлобной девушкой, но ещё драгоценной племянницей даймё, так что брак с ней пошёл на пользу обеим сторонам и сыграл не последнюю роль в том, что Учиха занял столь высокий пост.       Интересно, Като предвидела это?       — Куда отправишься теперь? — даже намёка на Шаринган больше не было: теперь Итачи казался просто уставшим. Он не из тех, кто долго держит обиды.       — Ты же ведь и так знаешь. Подыскал себе миссию по поиску какой-то там техники: начну с Кири, а там как пойдёт. Думаю, вернусь через года два-три, может, четыре-пять.       Хокагэ едва заметно вздохнул и поджал губы: будь это прежний, незрелый Итачи, он бы закончил разговор на этом, не рискуя вмешиваться в дела братца и бередить старые раны сильнее.       — Будь осторожен, — но она изменила даже эту неисправимую ледышку.       — Спасибо.       Когда-то давно, когда Учиха Итачи был по возрасту ближе к своему теперешнему сыну, чем к себе настоящему, он не умел выражать привязанность: избегал младшего, игнорируя потребность маленького ребёнка в ласке, пропадал на миссиях и всегда отшучивался обещаниями про «другой раз» — раньше он делал лишь призрачные намёки и заботился издалека. Честно говоря, именно из-за этого Саске в глубине души считал, что его и правда не любят. И только она всегда — упорно и планомерно, точно заведённая шарманка — повторяла, как старший ценит его.       — Брат, — позвал вдруг вновь, когда уже собрался уходить, — если бы ты мог вернуться во времени, что бы ты выбрал: её или деревню? — Хокагэ встрепенулся, но младший перебил. — Не отвечай, я и так знаю. Именно поэтому ты сейчас сидишь здесь. А я бы поступил, как братик Шисуи. Интересно, она бы и меня тогда назвала идиотом?       — Хах, — оставалось лишь горько усмехнуться и осесть обратно в громоздкое кресло. — Скорее всего, да…       А солнце продолжало беспощадно светить в своём зените.