Мизонанс!

Глава 8

Сальери пишет в дневнике о впечатлениях ("Я чувствую, что хочу ему ответить, и, кажется, дело не в жалости. Но правда ли любовь Вольфганга надежна?"). Во время бала Моцарт танцует с матерью и обменивается улыбками с Сальери. Он счастлив, две их композиции понравились публике больше всего. После бала Сальери говорит, что все сложно, и он не уверен, что Вольфганг вообще может его любить. Моцарт просит сходить с ним в купальню этой ночью. Сальери соглашается.

Глава 9

В целом, две нижние зарисовки и есть "Глава 9", но я не решила, добавить ли что-то еще.

В купальне

Густая, бархатная темнота окутывала помещение. Вода сверкала неподвижным чернильным стеклом, в сумраке с трудом можно было различить возвышающиеся силуэты колонн, но пространство за ними приходилось дорисовывать уже памяти. Моцарт подумал, что, не побывай он здесь множество раз до этого, опираясь единственно на свое зрение, он бы с лёгкостью мог принять купальню за озеро посреди темного леса. — Вы здесь? — голос Сальери донёсся из темноты. Моцарт прислушался и различил тихие, босые шаги. Непроглядная завеса по ту сторону резервуара слегка качнулась. — Я здесь, — ответил он тихо. — Значит, вы пришли. В интонации чуялось печальное, мрачное смирение. — Вы хотели, чтобы я не приходил? — Надеялся на это. — Я спросил вас про другое. – Разве это не одно и то же? Моцарт медленно подошёл к переливчатой глади и коснулся ногой. Вода неохотно колыхнулась. — Хотеть и надеяться — совсем разные вещи, маэстро. Сальери молчал. Моцарт улыбнулся краешком рта и присел, разбив ногами это чёрное, холодное стекло. По воде заходили круги. — Я бы хотел, чтобы здесь сейчас горели тысячи свечей, и было жарко и светло, как в полдень. Я бы мог разглядеть вас. Но я надеюсь, что этого не случится, потому что надеюсь, что вы не испугаетесь меня и не уйдете. — Вас как всегда тянет на философию, — хмыкнул Сальери. Моцарт заметил — на этот раз точно — как напротив него зашевелилась тьма. На мгновение блеснули два глаза. Негромкий плеск дал понять, что Сальери спустился в воду и, спустя несколько мгновений, его фигуру стало возможно угадать благодаря неяркому свету, попадающему на него через отверстие в потолке. Моцарт откинулся назад, на выставленные руки и посмотрел вверх. Луна плотно куталась в облака и не собиралась светить ярче. Он вздохнул. — Люди, всё же, не знают, чего хотят, — сказал ему Сальери. — Что вы имеете в виду? — Хотя бы вас. К чему вам смотреть на меня при свете? Даже предположив, что увиденное не вызовет у вас отвращения, — к чему это? Человеческое тело далеко от произведения искусства. К тому же, наверняка, одно от другого не имеет существенных отличий. Руки, ноги, грудь... Что из этого вы ещё не видели? — Мне хватило бы возможности взглянуть лишь на одну часть вашего тела, — невозмутимо протянул Моцарт. — Догадаетесь, на какую? — Это несложно. — О, и про что же вы подумали? Сальери промолчал. Моцарт дал ему несколько секунд, после чего рассмеялся, подбадривая: — Ну же! Отвечайте. — Для чего вы это делаете? — вместо ответа спросил Сальери. — Вам доставляют удовольствие такие разговоры? — Безмерное удовольствие! — Не хочу вам потакать. — Уже поздно. Я по голосу слышу, о чем вы думаете. "Юноша-гомосексуалист мечтает разглядеть свою любимую часть тела". Это презабавно, только вы не правы. Он оттолкнулся руками от пола и ловко соскользнул в воду. Тихий плеск отразился от каменных стен и устремился вверх, к усеченному куполу. — Если бы я не имел возможности разглядывать вас так долго, как мне бы того хотелось, то, вероятно, я бы остановился на вашем лице. — Зачем мне, в таком случае, раздеваться? — Сальери, ну подумайте, — Моцарт, рассекая воду, неспешно двинулся в его сторону. — Больше всего на свете я бы хотел увидеть, что выражают ваши глаза, когда вы стоите совершенно обнаженный. Как к вам приходит понимание, какую силу против меня имеет один ваш вид. Как вы, стремясь отвлечься от собственной наготы, начинаете разглядывать меня, и приливает к вам вдруг новое, неизведанное чувство. Ведь глаза — зеркало души! Нет ничего прекраснее, чем смотреть, как они темнеют, словно небо перед страшной, всепоглощающей бурей. К концу своей речи он подошёл почти вплотную и снизил голос до полушепота. Сальери обнаружил, что стоит на месте, словно зачарованный, и лишь с последним словом эта странная магия спала, позволив ему шевелиться. Он мгновенно отступил на два шага назад, упершись поясницей в бортик. — Я всё же вас смутил? — словно смеясь над ним, спросил Моцарт. — Извините, это не нарочно. Отдыхайте, пожалуйста. Я больше не произнесу ни слова, если вам так будет легче. В висках Сальери громко стучала кровь. Насколько близко только что находились их обнаженные тела... То, что описал Моцарт, представлялось ему слишком живо. Собственное чувство беспомощности всегда его тяготило, но рядом с Вольфгангом мысль о том, чтобы отречься от самоконтроля, поднимала в нем непонятное волнение. В нем чувствовался стыд и порой отвращение к себе, но неизменно — тянущее, влекущее желание. На пересечении свободы и полного подчинения. Сальери набрал в ладони прохладной воды и сплеснул лицо. Сквозь плеск воды ему послышалось, как Моцарт весело усмехнулся. Послышалось ли? Насколько очевидно, какую реакцию вызывают его слова? Моцарт пошел к той части бассейна, где уровень воды становился ниже. Когда он вышел к пятну света, Луна окатила его спину. В ее свете кожа Моцарта казалась белой, как молоко. Отчетливо выделялись лопатки: без одежды было сразу заметно, насколько он строен и гибок. И откуда в таком хрупком теле может браться столько энергии? Моцарт вдруг обернулся. Взгляд его пробежался снизу вверх. Сальери понял, что его рассматривают в ответ и смутился. Вольфганг усмехнулся и, словно в качестве одолжения, остановил взгляд на глазах. — Пойдемте, сядем. Затем отвернулся и мелодично протянул: — Не волнуйтесь та-а-ак, вас все равно в темноте не разглядеть. Сальери опустил глаза и, рассекая воду, побрел в ту же сторону. Ещё у Вольфганга была маленькая родинка ниже лопатки, а все вокруг ровное, без единого пятнышка. Как чистый лист и капелька туши, отлетевшая от торопливого пера. Намокшие кончики волос липли к шее. На ней тоже крохотная капелька... Если сравнить, Сальери по сравнению с ним хорошенько сбрызнули чернилами при рождении. Не пожалели. А у Вольфганга это выглядело даже изящно. Когда уровень воды стал опускаться ещё ниже, открыв ямочку чуть выше ягодиц, Сальери покраснел и отвернулся в сторону. К счастью, пятно света здесь кончалось, и фигура Моцарта снова ушла во тьму. Они сели друг напротив друга в ответвлении, где уровень воды был самым низким. Там вдоль бортиков были предусмотрены небольшие ступеньки. Первое время сидели молча. Сальери боялся поднять взгляд — не хотелось, чтобы странное желание и стыд возвращались. Потом Моцарт заметил: — Берегов не видно, как будто мы сидим с вами где-то посреди моря. Небо, тучи, луна на воде качается... — Не хватает только чаек, — хватаясь за разговор, поддержал Сальери. — Никогда не слышал чаек, — вздохнул Моцарт. — Вы не были у настоящего моря? — удивился он. — Нет. В Зальцбурге нет моря, если вы об этом не знали. Но мы гуляли возле Зальцаха, это река. Сальери взглянул на него и обнаружил, что Моцарт мечтательно улыбается. — Скажите, в Италии ведь есть моря, вы там бывали? — Безусловно. Я жил не рядом, но ездил иногда. Берега там пологие, много заливов. Белый песок, солнце яркое, аж глаза слепит. — Какое это море? — Адриатика. Часть Средиземного. — Там хорошо? В Италии. Сальери пожал плечами. — Странный вопрос. Везде по-своему хорошо. На море умиротворяет шум волн и прохладный бриз. Где-нибудь в саду чудесно сплетаются тени деревьев, и чувствуешь себя укрытым от всех густой листвой. А весной стоит невероятный запах цветущих апельсинов. Но и в городе бывает хорошо. Когда вокруг жизнь и суета, кто-то ругается с соседом, другой рассказывает товарищу события прошедшей недели, и вокруг все течет и куда-то стремится. Становится так спокойно на душе. Обычно Сальери говорил так много лишь об учебе или работе. Сейчас же, выведя его на откровенность, Моцарт слушал с таким вниманием, словно в жизни не знал ничего более важного. Когда Антонио замолчал, он тихо спросил: — Вы скучаете по Италии? — Кажется, я разговорился, — покачал головой Сальери. — Я... Пожалуй, я не могу по ней скучать. — Почему? — Мне было шестнадцать, когда я покинул Италию. Половину сознательной жизни я провел здесь. — Вы бы не хотели снова там побывать? Вспомнить детство? Сальери задумался. Моцарт дал ему на время, не нарушая тишину своими комментариями. Наконец, Сальери сказал: — Иногда я думаю о том... Иногда я скучаю по итальянской речи. Не думайте, вокруг меня много людей говорят на итальянском, а также великолепно исполняют на нем оперу. Но дело немного в другом. Он задумчиво коснулся лица. — Знаете, люди могут в совершенстве владеть многими языками, но их душа всегда будет говорить на родном. Их мысли будут на немецком, им будут сниться немецкие сны. Хотя, опера мне все же приятна. Она напоминает мне о родине, но не заменяет. — Per la prima volta, mi pento di aver parlato tedesco.*, — покачал головой Моцарт. (ит. *Впервые жалею, что говорю на немецком) Сальери улыбнулся. — Grazie. (*Спасибо ) — Voglio baciarti, — прошептал Моцарт. (Я хочу поцеловать вас) Сальери напряженно вздохнул. — Извините. Давайте... Немного позже. Нас здесь могут увидеть. — Здесь никого нет. — Могут прийти. Моцарт вздохнул. — А что вы ещё помните? — Много всего. Дом, где родился. Венецию. Пасту, которую готовила мама. Церковь, в которой я учился петь. — Вы помните, что пели? — Да. Очень хорошо. Сальери загадочно улыбнулся, кашлянул и, набрав воздуха, затянул про воскрешение Лазаря. В пустом сводчатом помещении его голос отражался от стен и порождал эхо, мешающее слушать. Тогда Сальери закрыл глаза, запел с новой силой и вдруг сделал жест рукой, словно что-то поймал. Моцарт узнал его: на таких простых жестах Наннерль, да и он сам, впервые учились работать с эфиром, чтобы позже переучиваться на колдовство одной только мыслью: музыкальные инструменты требуют свободных рук. После этого жеста эхо пропало. Медленно грудь Сальери начала светиться. Это нельзя было сравнить с тем, что Моцарт видел ранее: Сальери не использовал и трети всей мощи своего тела. Несколько самых прямых линий высветились в него на груди и одном плече. В воздухе между ними из светящихся разноцветных пылинок постепенно сложилась картинка. Кафедральная базилика, украшенная богатой резьбой, со множеством приплюснутых куполов и округленных, романских арок. В ней чувствовалось влияние Сирии и Византии — в пестроте, позолоте; немного готики — в выстреливающих вверх башенках главного фасада; античности — в рядах разноцветных колонн; и странным образом дополняла это многокультурие широкая терраса и четыре бронзовых коня, украшающих весьма необычное здание. Иллюзия эта была нарисована с такой точностью, так любовно были прорисованы все розетки и капители, что не оставалось сомнений: Сальери поистине любил это место. Продолжая петь и жестикулировать, Сальери видоизменил здание давая зрителю заглянуть внутрь. Моцарт увидел, что под водой загорелась ещё одна струна — видимо, прежних не хватало. В воздухе запахло ладаном. Они прошли внутрь, туда, где проходили занятия мальчишеского хора. Загорелось ещё две струны. Сальери дрогнул, но выдержал. Эхо, которое он сдерживал все это время, расслоились на несколько тоненьких подголосков, имитируя пение целого хора. Моцарт слушал и смотрел, как заворожённый. Сальери пустил его вглубь своей души, к самому дорогому, что бывает у человека: детской памяти. Вольфганг посмотрел на Антонио. Несмотря на боль, которую он, должно быть, испытывал при исполнении, его лицо было спокойным. Свечение мягко распространялось в воде. Моцарт заметил странные неровности на его руках, от запястий до самого сгиба локтя. Почему-то стало не по себе. Разглядывать что-то ещё Моцарт тактично не стал, посчитав, что с его стороны это будет подло. Хотя соблазн был велик. Вскоре иллюзия кончилась. Медленно струны Сальери погасли, снова оставив их двоих в полной темноте. Послышался плеск: Сальери схватился за грудь. — Переусердствовал, — хрипло пояснил он. — Это было прекрасно, — прошептал Моцарт. — Ваши воспоминания... Спасибо. — Я так много раз создавал эту церковь, что она прочно врезалась мне в память. Во всех деталях, — Сальери как будто немного смутился, а потом тихо предложил: — Я думаю, нам стоит идти. Уже прохладно, не стоит оставаться в воде так долго. — Уже? — разочарованно протянул Моцарт. — Вы прогуляетесь со мной недолго? — Разве что от купальни до дворца. Моцарт вздохнул. — Хорошо.

Разговор после купальни

У этого вечера была какая-то особая атмосфера. Яркое, темно-синее небо мерцало звездами, смущенно прикрываясь белесыми облаками. Было светло, тихо и безветренно, мир как будто заснул, давая им момент побыть вдвоем. Они возвращались не спеша и сперва молча, потом Моцарт всё же тихо признался: — Вы удивительно красивы. Сперва Сальери не ответил. Они прошли молча ещё некоторое время, Моцарт решил, что его слова были проигнорированы или просто пропущены мимо ушей, когда Сальери вдруг ответил: — Я боялся, что после сегодняшнего вы измените своё отношение. — Вы боялись? — с искренним удивлением рассмеялся Моцарт. — Никогда бы не подумал! Сальери, вы объективно хороши собой, я не могу вами перестать любоваться. — Объективно...— вздохнул Сальери. — Разве бывает красота объективной? — Всегда есть вкусы общества, нормы, ваша одежда и приверженность моде... — Я плохо сложен. В темноте этого не видно... Боюсь, вам будет не на что смотреть. Я не мечтаю выглядеть подобно Аполлону, но даже с точки зрения магии... Вы же сами всё видели. В темноте было заметно, как он грустно улыбнулся. — Вольфганг, мне льстят ваши попытки меня переубедить, но не будем закрывать глаза на реальность. То, что вы видели — ошибка природы, её особо неудачное творение. Мои способности к магии — злобная ирония. А то, чем мы с вами... То, что мы с вами... То, что связывает нас — просто оплошность божественных сил. — Сальери...— выдохнул Моцарт, но был перебит. — Дайте мне договорить. Я осознаю то, что мне не место среди музыкантов, особенно на такой должности. Мое существование оскорбляет муз, — он горько усмехнулся, — Наверное, поэтому я тогда поцеловал вас. Когда ты знаешь, что твое существование — ошибка, встречать новые изъяны не так страшно. Я мало удивлен тому, что я к вам испытываю. Знаете, это как с человеческим телом — когда болезнь поражает один орган, вслед за ним случаются проблемы с другими, и организм постепенно становится большим резервуаром для заразы. Так что, слова о том, что я красив, вызывают во мне только смех. Больное тело не может быть красивым. Извините. — Вы закончили? — напряженным тоном уточнил Моцарт. — Вы, верно, сейчас попробуете со мной спорить? — Вы проницательны. Сальери, я... — он набрал в лёгкие воздуха и медленно выдохнул, будто пытаясь успокоиться, — Я бы очень хотел, чтобы вы могли взглянуть на себя моими глазами. Вам этого не хватает. Если бы вы могли, о-о, поверьте мне, вы бы увидели нечто прекраснее Аполлона. Вы вовсе не "ошибка", это просто... Господи, я не верю, что существуют люди, которые способны вас так назвать! На обращении к Господу Сальери слегка поморщился, но Моцарт не обратил на это внимания, продолжая с нарастающим энтузиазмом: — Вы — исключение. Вы чудо, которым одарили человечество. Мы с вами стремимся не вылечить ваш недуг, а слегка подправить. Если позволите такое сравнение — вы как изысканный инструмент, на котором невозможно играть без предварительной настройки. До этого момента не было способа вас настроить, но сейчас то, что вы ошибочно считали проклятием, наконец станет для вас даром! — Мне, право, неудобно от этой оды. Вы превозносите... — Дайте мне договорить! — с гордым видом воскликнул Моцарт. — С первого взгляда на вас, с того момента, когда я понял... Когда я понял... — он смутился и продолжил на порядок тише: — как вы чувствительны... То есть, как сильно музыка на вас влияет, как близко лежат ваши струны к коже... Ох, я просто... Господи... — Не стоит всуе... — Дайте сказать! У вас доброе сердце, рыцарский характер, нежная душа, а тело... Тело — олицетворение искусства. Я мечтаю когда-нибудь прикоснуться к нему, — он стал говорить еле слышно, — Я буду осторожен... Я понимаю что любое касание на вас действует с тройной силой, но... Он медленно подошёл ближе. — Скрипка — тоже капризный инструмент, так что я научен. — Так вот, к чему вы вели. Вольфганг, я не знаю, что на это ответить, — честно сказал Сальери. — Ответьте да. — Мне думается, это... Несколько поспешный шаг. Если я правильно вас понимаю. Вы и я — нам будет сложно... Сложно существовать в тех отношениях, о которых вы говорите. Не только потому, что это грехопадение. Существует профессиональная дистанция. Нас могут увидеть. — О, эта работа... Даже сейчас вы себя ею мучите. Сальери, мы с вами уже в непростой ситуации. Поздно останавливаться. — Остановиться можно всегда. Моцарт вдохнул. — Ладно, вы правы. Но... Я не могу смотреть на то, как вы себя изводите. Вы ненавидите себя и сознательно причиняете себе боль. Физическая боль – это только часть. Вы думаете, ваши струны способны доставлять только муки, и мне хочется вам доказать, что это не так. Я просто хочу сделать вам приятно. Сделать хорошо. Он машинально облизнул губы, сам понял, что сделал и жутко от этого покраснел. Сальери наблюдал за ним со смесью интереса и осторожности. За тем, как блестят его глаза (в них слегка расширились зрачки), как он то сжимает, то разжимает кулаки и не может найти себе места, как смотрит на него... Целиком. С ног до головы. То и дело отводя глаза, будто стыдясь перед Сальери своих очевидных желаний. А может, и перед самим собой. — Я обещаю, будет приятно. Вам не надо будет ничего делать, — вот, снова опустил взгляд, — Это не совсем то, чем я обычно занимаюсь с мужчинами... Но для вас я хотел бы сделать кое-что особенное. Только для вас. — Это... Кхм, больно? — пересилив себя, спросил Сальери. — Нет, что вы! Совсем нет... Это наслаждение скорее для одного. — Для меня? — Да, — подтвердил Моцарт. — А вы? Сальери увидел, как он вдруг стеснительно, не поднимая глаз, пожал плечами и прошептал на грани слышимости: — Я так хочу. — Если вы делаете это только чтобы убедить меня в том, что я могу кого-то привлекать, то это большая глупость. Моцарт покачал головой. — Нет. Вы уже привлекаете. Это моё желание. — Я не понимаю. — Не нужно. Поймете потом. — Но зачем? Моцарт набрал воздуха, посмотрел ему в глаза и произнес: — Я хочу знать, что хоть несколько минут вам хорошо в своем теле. Можете думать, что это очередная моя прихоть. Хочу доставить вам удовольствие. Сальери понял, что сам чувствует себя несколько странно от последних слов. В течение этого разговора они как будто забыли о температуре на улице. Кровь разгорячилась и всё тело охватил жар. — Что... Что вы будете делать? — задал вопрос Сальери, понимая, что уже сдался, и только пытается тянуть время. Во взгляде Моцарта промелькнула искра. — Вам в деталях всё рассказать? Насколько подробно вы хотите? Учтите, я буду импровизировать, так что не всё... — Нет, вы всё-таки несносны, — покачал головой Сальери. Моцарт хихикнул. — У меня будет возможность извиниться. Если вы согласитесь. — А что будет, если я откажусь? — Вы кокетничаете? — ехидно улыбнулся Моцарт. Судя по поведению, он уже понимал, к какому ответу склонился Сальери. — Это просто вопрос. — М-м, думаю, мне придётся пойти к себе в комнату, запереть дверь и, лишив себя некоторых элементов одежды, предаться фантазиям. В них я буду долго и с завидным мастерством настраивать скрипку, выдавая лишь чистые звуки, и бережно протирать гриф от канифоли. — Это... — Это метафора, — изящно улыбнулся Моцарт. — Но после я, вероятно, решу, что потревожил ваши границы и впредь не совершу столь дерзкого поступка. И если вы одумаетесь: что ж, вам придётся подойти ко мне первым и попросить. Я-то соглашусь, но справитесь ли вы? — Я вас понял. — И каков ответ? Сальери сомневался, и сомневался всерьез. Его тело всё ещё было отвратительным, мысли заставляли сгорать от стыда, а осторожность вопила. Но сияющие глаза Моцарта и возможность — пусть и крошечная — почувствовать что-то помимо боли, не покидали его мыслей. Ответ был уже ясен, оставалось только произнести его вслух: — Я согласен. Моцарт счастливо улыбнулся и открыл перед ним двери дворца. — Тогда позвольте сопроводить вас до комнаты.

Глава 10 (считайте, целиком))

Возвращаясь по пустующим ночным коридорам, они то и дело бросали взгляды друг на друга. Сальери видел, что Моцарт заведен, как никогда, и это заставляло его переживать. Если до этого причина была в ненависти к себе, то теперь он сомневался, не слишком ли опрометчиво согласился на что-то, способное воодушевлять Вольфганга с такой силой. Во время одной из таких переглядок их взгляды встретились. Моцарт быстро улыбнулся. — Волнуетесь? Его негромкий вопрос эхом отразился от высоких потолков. — Это так заметно? — Нет, что вы. Просто я волновался. — Да? И как это... Происходило? Моцарт отвернулся. — Давайте не будем об этом. — Вам не понравилось? Моцарт кашлянул и повторил: — Давайте не будем. Я расскажу как-нибудь в другой раз, сейчас это только все испортит. Дальше до комнаты они шли молча. Сальери думал. Стоило двери закрыться, как он спросил: — Вы этого хотели? В свой первый раз? — Сальери! — раздраженно воскликнул Вольфганг. — Вы же... Хотите испортить всю атмосферу? — Просто ответьте. — Почему вы решили сейчас спросить?! — Вам было неприятно? — Мне неприятно сейчас! — напряженно выкрикнул Моцарт. Он резко глянул на Сальери и хотел добавить что-то в его адрес, но вовремя остановился. Сальери сидел на кровати и выглядел слегка напуганным. Это было настолько странно за ним наблюдать, что Моцарт смягчился. Он вздохнул, сел рядом и мягко взял руку Сальери в свои, посмотрев прямо в глаза. — Я не хочу, чтобы вы волновались ещё больше. После моего рассказа. Для меня мой первый секс — не лучшее воспоминание. Он первый из них двоих наконец назвал это сексом, оба почувствовали, как перешагнули какую-то невидимую границу. — Кто это был? — осторожно спросил Сальери. — Никто. Сальери молча продолжал смотреть. Моцарт не выдержал и отвернулся. — Это не важно. Один... Мужчина. Мы вместе работали. Он писал оперу, а я должен был сочинить к ней прелюдию. Помолчав, и осознав, что Сальери ждёт продолжения, Моцарт нехотя продолжил: — Он хотел "Аполлона и Гиацинта", рассказал мне легенду, что у Аполлона был любимец среди людей, молодой юноша, и иногда они вместе играли на лугу. Однажды они решили метать диски... — Я знаю эту легенду. Аполлон нечаянно убил его. Моцарт грустно улыбнулся: — Ну вот, вы всё уже знаете. — Но ведь вы говорили... Поправьте меня, если я не прав... Вы написали Аполлона и Гиацинта в очень раннем возрасте? — Так и есть. — Сколько вам было? — Это не имеет значения. Да и... До настоящей близости не дошло. Тот человек, наверное, уже не помнит меня. А я не думаю о нём. Сейчас я бы хотел забыть его и разделить ночь с вами. Сальери. Он невесомо, как будто задумчиво, погладил большим пальцем руку Сальери, всё ещё не глядя в глаза. Весь этот разговор тек медленно, с большими паузами, и поверг Моцарта в странное, задумчивое состояние. — Скажите, пожалуйста — но мне нужен честный ответ — сейчас я не давлю на вас? Я... Я привык, что окружающие меня люди прыгают в постель в день знакомства, но вы... С вами по-другому. — Сложнее? — Да. Но ещё как-то... Трепетнее, — он задумчиво коснулся своей шеи, — и интереснее. Сальери перевернул ладонь и взял его за руку. Моцарт почувствовал это, улыбнулся и переплел пальцы. Рука Сальери была теплая, а вот Моцарт ещё не успел согреться после улицы. — Вы действительно иногда торопитесь, — вздохнул Сальери, — Для меня. Но сейчас я согласился по своему желанию. Я волнуюсь, но, поймите меня правильно, ещё недавно я был уверен, что не смогу довериться вообще никому. Как бы мне ни хотелось, я не могу поверить, что во мне есть что-то, за что любят. — Но вы доверились? Вместо ответа Сальери повернулся и поцеловал его в губы. Вольфганг подался навстречу, прижался всем телом, продлевая эти нежные секунды. Когда Сальери отстранился, глаза Моцарта уже загадочно блестели, как раньше. Он прерывисто выдохнул, облизнулся и вновь прильнул к нему губами, усевшись на этот раз поудобнее. Руки сами собой скользнули под верхнее платье и легли на талию. Под всеми этими слоями одежды ничего невозможно было почувствовать, да и расслабиться, наверное, тяжело. — Я сниму? — шепнул он Сальери на ухо. Тот сам принялся раздеваться, а после потянулся за верхней одеждой Моцарта. — Входите во вкус? — игриво рассмеялся Вольфганг. Впрочем, ситуация не удовлетворила его и сейчас. Он пересел по-другому, обхватив своими коленями бедра Сальери, мгновенно расстегнул нижние пуговицы и запустил руки под жилет. Тут его от тела отделяла всего лишь тонкая, шелковая сорочка. Пальцами он пробежался вверх, по позвоночнику, задирая плотную ткань. Сальери резко выпрямился, чем изрядно обрадовал Моцарта. Чтобы проверить свою догадку, Вольфганг поводил кончиками пальцев по ребрам. Сальери выгнулся и локтями прижал его руки к бокам. — Вы ещё и щекотки боитесь? — с умилением произнес Моцарт. — Maestro, è così toccante*! (ит. *маэстро, это так трогательно) — Вольфганг, не надо. Его голос прозвучал непривычно сухо, а всё тело как будто сжалось. Это подействовало мгновенно. — Хорошо... Хорошо, не буду. Моцарт коротко поцеловал Сальери в губы и погладил по напряженной спине. — Пожалуйста. Я больше не буду. Вы можете расслабиться, — он произнес это почти жалостливо. — Кто же знал, что вы боитесь щекотки! Он положил подбородок Сальери на плечо и продолжил медленно гладить руками спину. — Вас непросто касаться, но я научусь, — бормотал он на ухо. — Мне нужно совсем немного времени. Просто не будем больше вас щекотать, хорошо? Только гладить и целовать. Если сами не попросите ещё чего-то. Постепенно, Сальери разнежился в его руках и даже закрыл глаза. Моцарт не мог перестать улыбаться от щемящей влюбленности при взгляде на него. Намертво выбив себе в голове "не щекотать", он слегка отстранился. — Вы ещё не спите? — С вами не заснешь. Он быстро расстегнул оставшиеся пуговицы, и несколько секунд спустя жилет присоединился к вещам позади них. Под пристальным взглядом Сальери заметно занервничал. На нем осталась только шелковая белая сорочка, тонкая и не скрывающая очертаний тела. Кружевные манжеты и жабо делали вид очаровательным. — Это оставим, — решил Моцарт. — Вам идет. Единственное, от чего он хотел, но пока не мог избавиться — это тонкие платки, обернутые вокруг шеи и обоих запястий. Кончиками пальцев Моцарт подцепил шейный платок и осторожно ослабил — ещё не снял, но Сальери уже занервничал. — Кусаться не буду, — шутливо успокоил его Моцарт и тут же сменил тему: — Вам нравится шелк? Красивый материал. И очень легкий, на коже почти не чувствуется. Такой тонкий... Он ласково спустился рукой к его груди. Сальери едва заметно порозовел. — Чувствуете тепло? — усмехнулся Моцарт. — Мне тоже нравится шелк, и я вас тоже прекрасно чувствую. От вас идет жар. Он вновь прикоснулся губами к его щеке и неспешными поцелуями начал спускаться всё ниже. Насколько вышло, отодвинул носом платок и невесомо поцеловал тонкую кожу. Сальери шумно выдохнул. — Дыхание задерживаете? — промурлыкал Моцарт на ухо. — Не надо, зачем же. Он вновь прильнул к шее, бережно, мягко выцеловывая пространство все ниже и ниже. Сальери медленно, прерывисто задышал. — Не больно? — Нет, — выдохнул Сальери. Тогда Моцарт обхватил его голову ладонями и чуть наклонил вбок для собственного удобства. Зарываясь носом в шелковые складки, он честно держался, чтобы не переборщить. Сальери чудом сдерживался, чтобы не застонать. Сначала это было просто страшно. Сердце колотилось как бешеное, когда он перестал чувствовать привычное натяжение ткани на шее, и не сам себя не контролируя, он было дернулся поправить платок. Остановился. С первым поцелуем — ещё не переломным, но уже крайне близким, по спине побежали мурашки. Теплое дыхание Моцарта щекотало кожу. Он ходил по самому краю, как будто специально поддразнивая, и сложно было понять, в какой момент граница будет нарушена. И вдруг всё его тело свело от чего-то, похожего на щекотку. Сальери резко выгнул шею. Под кожей на мгновение возникло странное ощущение тепла, похожее на то, что возникало во время сложных магических пассов. — Тш-ш-ш, — прошептал Моцарт. — Терпимо? Сальери быстро кивнул. — Вы никогда в полную силу не играли, — тихо объяснил Моцарт. — Струны у вас, можно сказать, затекли. Это пройдет. Он и сам понимал, но после того, как лишний раз услышал, стало как-то спокойнее. Новый поцелуй, такой же невесомый, как и первый, распустился чуть ниже. Ещё и ещё — на этот раз ощутимее. Внутри возникло странное, тягуче-томительное чувство, отдаленно напоминающее удовольствие. Сальери издал тихий стон, и тут же почувствовал, как Моцарт гладит его по голове. От нового поцелуя он повел плечами и запрокинул голову. Мучительно приятные ощущения затопили его так, что стало трудно дышать. Ему определенно нравилось, но сидеть неподвижно было крайне тяжело. Неожиданно Моцарт сжал руку на его затылке и зубами стянул с шеи платок. Внутри все сжалось. — Чш, чш, чш, — в голосе Моцарта слышалась улыбка, — Вы прекрасно держитесь. Он уже почти не останавливался, целовал напористо и будто выжимал ощущения до высшей точки. Сальери почувствовал, как натягиваются волосы, не давая ему уйти. Лицо пылало огнем, а струны, по ощущениям, раскалились добела. Спустя минуту, Вольфганг застонал и сам, гораздо громче и раскрепощеннее самого Сальери. Вибрация от этого звука окончательно выбила землю из под ног. Он напряженными пальцами сжал ткань на талии Моцарта. Тот, почувствовав, довольно мурлыкнул "come vuoi* " и повторил стон, ничуть себя не стесняясь. (*Как пожелаете) — Wolfgang, — выдохнул Салеьри измученно, — stai zitto...* (*Вольфганг, будьте тише) Моцарт, казалось, не обратил на просьбу никакого внимания. Сальери хотел повторить, но прикусил себе язык на полуслове: почувствовал горячее касание языка прямо на своем кадыке и почти сразу за ним — невозможный, отвратительный стон. Моцарт уткнулся лицом в область его ключиц и прижался всем телом. — Нас слышно... — бессильно выговорил Сальери, не заметив, как продолжил говорить на итальянском. — Вы невозможный человек, — на том же языке ответил Моцарт. — Я же вас так доведу, что вы сами не сдержитесь. Сальери было нечего на это ответить. Моцарт тем временем отпустил его волосы и спустился руками ниже. Задержавшись между ног и довольно хмыкнув (от стыда Сальери был готов умереть), он добрался до коленей, чуть отодвинулся и расстегнул две пуговки на сгибе. — Снимайте. И всё, что под — тоже. — Сейчас? — как-то невпопад спросил Сальери. — Можете завтра, тогда я лучше пойду спать, — серьезно сказал Моцарт, но взглянув в растерянные глаза Сальери, рассмеялся: — Ну что вы, опять переживаете? Сальери, вы меня ничем не удивите. — Я понимаю... — он осторожно коснулся собственной шеи и легонько потёр рукой. — Хотите — можем дальше целоваться. Я просто решил, что уже пора перейти к более интригующим вещам, — кончиком пальца он медленно провел прямо по шву на его кюлотах, поглядывая на смущенное лицо Сальери, — Мы можем продолжить. Но я уверен, что моё предложение оставит вам куда более приятные впечатления. — Вы можете быть очень красноречивым, когда вам надо, — заметил Сальери. — Мой язык вообще способен на многое, — Моцарт весело подмигнул. — Вольфганг... — Сальери закатил глаза, но не продолжил предложение, а только несколько зажато расстегнул пуговицы на поясе. — Я просто хочу, чтобы вы расслабились, — ласково проговорил Моцарт. — Когда, если не сейчас? Нельзя же всю жизнь ходить в железном панцире! Секунду спустя Сальери, смущенный до крайности, избавился от всего лишнего, оставшись лишь в сорочке. Моцарт поцеловал его еще раз, провел по волосам, после чего посмотрел в глаза: — Вы самый красивый мужчина во всей Вене, вам нечего стыдиться. Не отрывая взгляда, он медленно опустился перед Сальери на колени. Стало заметно, как взгляд его постепенно изменился, стал как будто глубже и темнее. Ему даже не надо было касаться — у Сальери уже побежали мурашки. Моцарт слегка улыбнулся, задумчиво провел большим пальцем по губам, и сообщил: — Знаете, во время секса вы выглядите иначе. — Надо же, — Сальери обнаружил, что говорит севшим голосом, незамедлительно кашлянул и добавил, стараясь звучать обычно: — И как? — М-м, я думаю, вы нервничаете. Но ещё... Ещё вы крайне, — Моцарт протянул это слово, все больше улыбаясь, — Крайне заинтересованы. Мне приятно знать, что я сумел вас так заинтересовать. Сальери не знал, что на это ответить. Кроме того, вид Моцарта, сидящего прямо возле его ног и глядящего вверх такими глазами вызывал у него странное чувство, от которого мысли путались, а дыхание становилось неровным и беспокойным. Моцарт прикрыл глаза и щекой коснулся внутренней стороны его бедра, поцеловал невесомо и нежно, точно Сальери был чем-то хрупким, готовым в любой момент рассыпаться. От его дыхания на тонкой коже стало щекотно, Сальери слегка повел плечами. Моцарт посмотрел исподлобья и проговорил: — Ещё вздрагиваете? Все хорошо. — Да это так... — Сальери не нашелся с ответом. К лицу прилила волна жара и какое-то сладкое, тянущее ощущение охватило нижнюю часть его тела, ноги словно онемели. Потихоньку подступала паника. Должно быть, это отразилось на лице, потому что Моцарт вдруг привстал и, опираясь ладонями о его колени, поцеловал его. — Va tutto bene, — выдохнул прямо Сальери в губы. (*Все в порядке) Чуть больше секунды понадобилось, чтобы осознать, что Моцарт вновь говорит на родном ему итальянском. Неужели намеренно? Вслед за этими словами множество новых ласковых поцелуев покрыли его лицо. Прохладные губы забирали с собой этот нестерпимый жар и стыд, оставляя место только нежности и чему-то ещё, до этого момента незнакомому... — Eccitato sei bello per osceno, — улыбнулся Моцарт. (*Возбуждённый, вы красивы до неприличия) Сальери вдохнул, чтобы ответить, но Вольфранг тут же прильнул к его губам, увлекая в долгий поцелуй и возвращая, кажется, через него весь былой жар обратно. Руки его в этот момент напряглись, медленно раздвигая в стороны чужие колени. Абсолютное спокойствие и уверенность Моцарта, в обычной жизни скорее свойственные Сальери, невероятным образом подкупали. Такие привычные тревоги о правильности и неправильности происходящего в его сердце не задерживались надолго, когда Сальери убеждался, что его чувства — ненормальные и постыдные — знакомы кому-то ещё. Кому-то столь талантливому, изящному и самодостаточному, совсем не похожему на низменное и порочное существо, каким Сальери иногда видел себя. Напротив, это пламя в глазах Моцарта, его бережные жесты, возникшая внезапно твердость в голосе делали его как будто более настоящим, живым, похожим на тот идеал человека, который воспевают романтики. Все его действия чувствовались правильными и прекрасными. Может быть, от этого Сальери охватило такое волнение — никогда раньше он не подступал к искусству с этой стороны. Моцарт тем временем прекратил поцелуй, нахально подмигнул ему и снова сел на колени. Длинный подол сорочки скрыл его голову. Почувствовав обхватившие его губы, Сальери прерывисто выдохнул и, сам себя не контролируя, крепко сжал пальцами одеяло. Было странно ощущать его, но совершенно не видеть. Воображение само дорисовывало и объясняло каждое новое касание, что он делал губами, как работал языком, где подключал руки. Смущение заставляло его выкидывать эти мысли из головы, но любопытство, всегда бегущее вперед человеческой морали, вновь и вновь возвращало их назад. Не помогала и тишина. Не было извечных шуточек Моцарта, и мыслям не да что было зацепиться. Сальери слышал, как гулко кровь стучит в висках, как глубоко дышит Моцарт и что-то, чего бы хотел не слышать вовсе — такими неприличными казались эти звуки. Внезапное новое ощущение выбило воздух из лёгких. Сальери застонал и тут же зажал себе рот рукой, прикусив кожу. Что Моцарт сделал? Каким-то внутренним чувством Сальери понял, что Моцарт ехидно улыбается. Ещё бы не улыбался, с его-то страстью доводить людей до бурных эмоций... И снова! Сальери закрыл лицо руками, потёр глаза и холодными руками постарался остудить горящие щеки. — Damian! — он хотел прошипеть через зубы, но вышло что-то близкое к жалобному стону. Сальери запрокинул голову. — Faceva caldo! — (*Это было горячо!) раздался весёлый голос Моцарта. — Я хочу ещё! То, что он делал, стало совсем невыносимым. Дыхания не хватало, контролировать себя становилось все тяжелее. Одной рукой опираясь назад, Сальери постарался зажать себе рот. Стон вышел приглушенным, но все таким же громким и позорным. На второй раз помогло не лучше. Моцарт вдруг остановился и, через секунду раздумий, возмущенно спросил: — Что вы делаете? Он приподнялся и попытался взглянуть Сальери в глаза. Тот, силой заставил себя опустить взгляд. — Маэстро, вы когда-нибудь слышали, чтобы каммерзенгер зажимал себе рот рукой? Лицо его было розовым, волосы растрепались во все стороны, губы припухли и слегка поблескивали на свету. Сальери не смог отвести от них взгляд и сглотнул. Моцарт, от внимания которого это, конечно, не ускользнуло, усмехнулся и медленно провел по губам языком, после чего, не отрывая взгляда от Сальери, по очереди втянул их, убирая таким образом остатки слюны. — Я немного небрежен, надеюсь, вы не против... Mio Dio, не смотрите на меня так! — Он притворно расширил глаза(*Боже мой). — Я же не сделал ничего такого... — Вы... Чертенок, — кое-как сформулировав мысль по-немецки, выдохнул Сальери. Моцарт фыркнул. — Дайте вашу ладонь! Он требовательно выставил свою руку вперёд. Увидев, что Сальери колеблется, Моцарт добавил: — Дайте ладонь. Я хочу вас слышать. Он ухватил протянутую руку и, поддавшись внезапному порыву, поцеловал пальцы, после чего положил к себе на голову. — Держите здесь. Я замечу, если вы уберете, и перестану! Поставив такое условие, он вновь сел на колени. Задрал сорочку, заявив, что она мешает, придвинулся ближе и наконец решил, что ему удобно. Салеьри отвернулся, чтобы его не видеть, а главное, не видеть себя. Эмоции мешались между собой. Ему было очень, очень хорошо, но стыдно за чувство удовольствия, однако собственный стыд странным образом возбуждал, замыкая этот порочный круг. Когда он почувствовал, что приближается к финалу, то попытался отодвинуться. Моцарт протестно замычал и легонько шлепнул его по колену. — Что ж вы... — простонал Сальери, не удержался, и всё же закрыл пылающее лицо руками. Он чувствовал, как... Нет, даже думать об этом стыдно... Его ловкий язык и горячие, влажные губы... Боже... Сальери хотелось ударить самого себя по лицу. Как могут такие низкие вещи быть приятны... Когда Моцарт, спустя минуту, встал с коленей, довольно облизываясь, то застал его полностью красного, с растрепанными волосами, выбивающимися из хвоста. Обе его руки закрывали лицо, а сгорбленная фигура вызывала тревогу. — Сальери? — радость мгновенно исчезла с лица Моцарта. — С вами все хорошо? Сальери! Он взволнованно склонился и убрал его руки от лица, взглянув в глаза. Сальери дернулся в сторону. Моцарт удивленно отпрянул. Это было ни капли не похоже на любое из прошлых окончаний его сексуальных похождений. Моцарт растерялся. Когда Сальери отвернулся от него к стене, уперевшись локтями в сведенные колени, а лицом в ладони, это ощущалось так, как будто его окатили ледяной водой. — Маэстро? — робко спросил Моцарт. Он молчал. Эта тяжёлая пауза длилась долгие-долгие секунды. — Мне лучше уйти? — шепотом спросил Моцарт. — Могу я вам... — ...мерзость, — сказал Сальери. — Ч-что? — Я — мерзость. Я отвратительный человек. Мы с вами не должны были... Не-ет, это всё я... Поняв, что его не торопятся выгонять прочь, Моцарт осторожно подошёл ближе и сел рядом, приобняв Сальери за плечи. — Вы молоды, — бормотал он себе под нос, — Но я... Я вас осквернил. Я... — О чем вы? — ласковым шепотом спросил Моцарт. — Я не думал что вы... Боже... — Объясните, в чем дело. Сальери, я не осквернен. Я ничуть не изменился. Он кончиками пальцев коснулся его волос, заправил из за уши и осторожно стащил ленту вниз. Пока Сальери сидел убитый каким-то своим, непонятным ему горем, он постарался вернуть хвостик в первоначальное состояние. От волнения руки хотелось чем-то занять. Получилось кривовато. — Вот так лучше, — сказал Моцарт. Сальери вдруг поднял на него глаза. Тяжёлый, виноватый взгляд. Увидев слезы, Вольфганг перепугался. Неужели, он все-таки слишком надавил? — Сальери! Что с вами? Я... Я что-то сделал не так? Говорите же! — Я не думал что вы... — хрипло начал Сальери. — Когда мы начали я не осознал, что это... Ох, у меня было ощущение, что это не происходит на самом деле. Что это сон. Это произойдет и останется где-то в прошлом. Как будто не было ничего. Его голос звучал гнусаво, а красные глаза блестели от влаги. Моцарт боролся с желанием погладить его по голове. Боролся, боясь спугнуть. — Но потом, когда я... Когда всё произошло, мое сознание прояснилось. И я все понял. Картинка стала ясной. И вы... Вы же все проглотили. — Ещё раз, — не понял Моцарт, — Что сделал? — В вас теперь остался этот след... Я вас осквернил... — на этих словах речь его стала невнятной, он замолчал и жалобно всхлипнул, скрывая лицо в ладонях. Моцарту потребовалось несколько секунд, чтобы абсолютно нелепая, смешная мысль созрела у него в голове: — Вы считаете себя злодеем, потому что я проглотил ваше семя? Сальери не глядя на него кивнул. Моцарт нервно хохотнул, потом зажал себе рот руками, не выдержал и снова прыснул. Когда Салеьри непонимающе посмотрел ему в глаза, и Вольфганг снова заметил его виноватый взгляд, и уже не в силах себя сдерживать засмеялся. Из-за пережитого только что потрясения ситуация показалось ему такой смешной, что он долго не мог успокоиться, и хохотал так громко и заливисто, что даже пожалел бедного Сальери, который во время своего горя был вынужден за ним наблюдать. — Вы можете не волноваться, — отдышавшись, хлопнул его по плечу Моцарт. — Это... Хах, это совсем не то, что делает людей плохими. Сальери, мы так и так согрешили, это не варьируется по каким-то.... Он не удержался и снова прыснул. — Почему вы смеётесь? Моцарт с нежностью взглянул на него и обхватил руками, заключив в объятия. — Просто так. Извините меня за это. Я просто не подумал что вы... Что для вас это что-то значит. — Вы же могли просто выплюнуть... — О-о, вы такой... Боже, Сальери, я никогда, никогда не позволю кому-то вас расстроить. То, что мы сейчас обсуждаем, не стоит никаких разговоров и, тем более, ваших слез! Это такая ничтожная мелочь! Пожалуйста, не убивайтесь так из-за нее! Сальери несогласно засопел, но так и не озвучил мысль словами. Моцарт закрыл глаза и погладил его по спине. — Вы просто очень много всего пережили сегодня. Конечно.... Кончено, вы будете плакать, что же это я удивляюсь. Вы поспите и вам самому станет смешно, из-за чего вы ночью называли себя мерзким. Вы ни капли не мерзкий. Вы удивительно красивый. Он поцеловал Сальери в висок. — Видите? Вы волновались, что я передумаю. Я не передумал. Ничего страшного не произошло. И унизительного тоже. Я не поменяю отношение о себе или о вас. Только если... Только если ещё больше буду искать вашего взгляда на публике. Сальери всхлипнул. — Вы ещё думаете, что осквернили меня? — спросил Моцарт, чуть отодвигаясь, чтобы заглянуть ему в лицо. — Хотите, я вам пообещаю, что больше так не буду делать? Вам станет так легче? — Мне уже... Кажется, я просто что-то... — он шумно втянул воздух носом и выдохнул. — Просто перенервничал.... Слезы откуда-то взялись... Несмотря на опухшие глаза и по-прежнему смущенный вид, голос его стал звучать спокойнее. — Не беспокойтесь обо мне. Мне, право, неудобно, что я перед вами вот так, как дитя... — Не думайте об этом. Пока мы наедине, вас никто не осудит. Сальери слабо улыбнулся. — Спасибо вам. Моцарт не удержался и поцеловал его в губы, после чего они вновь прижались друг к другу, наслаждаясь близостью. — Вам понравилось? — спросил Моцарт, когда убедился, что теперь с Сальери все в порядке. — У меня противоречивые чувства. Но все, что делали вы — мне понравилось. Сейчас я счастлив. — Это хорошо, — улыбнулся Моцарт. — Поверьте, вы были хороши не меньше. Надеюсь, когда-нибудь вы сможете в это поверить.

Глава 11

Моцарт получает письмо от Наннерль. Она говорит, что отец все знает о связи с Сальери, и он просто в бешенстве. Отец собирается в обход Вольфганга писать матери, чтобы они вернулись домой (мать ничего, конечно, не знает). В коридоре Вольфганга встречает Сальери, который очень неловко пытается намекнуть, что хотел бы снова "встретиться". На эмоциях после письма Моцарт ведёт себя очень экспрессивно и доминантно. После он хочет объясниться и рассказать обо всем Сальери, но боится, что ему не стоило рассказывать об их связи даже Наннерль, и Сальери будет зол. Сальери в итоге выводит его на правду.

После письма от отца

Я писала этот отрывок в грустном настроении, поэтому "слишком" доминантно не вышло, они все равно неженки. Ну, секс есть секс. Простите, что он недописан.

Взгляд Моцарта отличался от вчерашнего и был каким-то неприлично хищным. Сальери затрепетал внутри, но отчего-то этот трепет казался ему приятным. — Вы знаете, как это происходит у мужчин? — Я слышал. — Что именно? Сальери кашлянул и покраснел. То, "что именно" он слышал, звучало грубо и мало походило на приятное времяпровождение. Об этом он и заявил Моцарту, не глядя в глаза. — Зачем же вы тогда просите меня сделать с вами то же самое? — усмехнулся Моцарт. — Я решил... Если люди этим занимаются, то, наверное, им это нравится. Ведь вы говорили, что не сделаете мне плохо. Сальери посмотрел на него так мило и доверчиво, что Моцарт тут же обозлился на себя за то, что до этого момента разговаривал с ним суше обычного и позволил себе сарказм. И все из-за отца... — Конечно не сделаю. Вы хотите не как вчера? — Я хочу по-настоящему. — Вчера тоже было по-настоящему. Сальери, смущенный просто до крайности, проговорил: — Вы же понимаете, о чем я. Моцарт подавил улыбку. — Может быть не понимаю. — Вы находите забавным, что мне сложно произнести это вслух? — Может быть нахожу. Моцарт придвинулся поближе и прошептал: — Вам стыдно, что вы хотите такого? — Вольфганг... Он наклонился к самому уху Сальери и мягко поцеловал, потом спросил: — Что такое? — Зачем вы это говорите? — Разговоры — самое смущающее, что есть в в сексе. Если вы справитесь с ними, то дальше будет легче. — Пока мне совсем не легче. — Нужно время. Моцарт снова поцеловал его возле мочки уха, потом в шею, выше платка. Сальери задышал глубже. — Мне действительно... Непривычно все это. Не только то, что вы мужчина. От очередного поцелуя он слегка отшатнулся. Вольфганг взглянул на него вопросительно. Сальери извиняясь, повел плечами: — Очень сложно думать, когда вы так... Делаете. Моцарт хихикнул. — Почему? — Это отвлекает. — Если бы я действительно решил отвлечь вас, я бы не ограничился парой поцелуев. Я бы ласкался и целовался. И медленно начал бы вас раздевать. Моцарт кончиком пальца оттянул платок с его шеи вниз, изобразил губами поцелуй, не касаясь, и позволил ткани вернуться на место. Сальери взволнованно вытянулся. Вольфганг заливисто засмеялся: — Ну хорошо, хорошо. Я не буду. Но тогда вам придется говорить. Сальери шумно выдохнул: — Это сложно. Меня пугает то, как сильно... Как сильно я хочу то, чего никогда не пробовал. Это странно. — Вовсе нет. Этого требует ваше тело. Задействует все способы, чтобы вас убедить. — Человек не должен идти на поводу у телесного. — Почему нет? Иногда можно позволить себе что-то приятное. Вы столько делаете для других каждый день, надо и себе уделить внимание. Сальери неуверенно замолчал. Моцарт продолжил: — Разве вам кажется, что происходит что-то плохое? Бог завещал нам любить. Я чувствую только любовь. — Это похоть. — Неправда. Похоть не бывает по любви. — Вы просто хотите меня переубедить. Моцарт улыбнулся и промурлыкал: — А вы мне позволяете. Разве вы пришли не за моими убеждениями? Я понимаю, вы мечетесь между правильным и приятным, но то, что вы выбрали для разговора меня — уже что-то значит. — А кого ещё я мог выбрать? — Пастора. Но вы знали, что он вам скажет. И знали, что скажу вам я. Антонио Сальери... Вы знали, что ваше имя очень удобно стонать? — Вольфганг... — Сальери закрыл лицо руками. Моцарт хихикнул и себе под нос заметил: — Да, мое тоже. — Почему с вами так сложно? Я думал, мы встретимся и просто... — Просто что? — Без лишних слов все это сделаем. — Что сделаем? Хотя бы самому себе признайтесь, что вы хотите сделать! Сальери издал какой-то жалобный, хныкающий звук и отвернулся. Моцарт пересел поудобнее и мягко обнял его со спины, положив голову на плечо. — Ну давайте. Что мне нужно сделать? Что вы хотите почувствовать? Вам стыдно, я понимаю, вы никогда не задумывались над такими желаниями. Но после, когда вы будете знать, что все уже кончено, будет поздно передумывать. Если вы сейчас себе не признаетесь, потом будет совсем плохо. — Я хочу... Хочу вас почувствовать. Внутри себя, — тихо выдавил Сальери. Моцарт чуть не задохнулся от того, как это звучало из уст Сальери, и тут же смутился, из-за его совершенно невинного вида. Чуть севшим голосом, он проговорил: — Так. — И я бы хотел, если вы не против... — Не против. — ...чтобы вы как в тот раз, с руками. Когда вы целовали мне руки, мне... Мне это понравилось. И было такое странное чувство, будто хочется ещё. — О-о, Сальери, вы тогда возбудились, — Моцарт не был сильно удивлен, но то, что Сальери сам признал свои чувства и даже вспомнил о них сейчас, ему очень льстило. Сальери кивнул, продолжая: — И ещё мне нравится, когда вы меня трогаете, и гладите везде. Чувствовать ваши руки. — Хорошо. Это очень хорошо, — Моцарт медленно погладил его по бедрам и вновь обнял за талию. От ласки Сальери немного расслабился. — Вот так уже лучше, — сказал Моцарт. — Вы сказали все, что хотели? — Да. — Не волнуйтесь, в первый раз это всегда неловко. — И страшно. — Страшно? — удивился Моцарт. — Вы меня боитесь? Сальери вздохнул. — Я переступаю черту, и я это осознаю. Но не останавливаюсь. Если после мне станет тошно и противно от себя, то я смогу раскаяться, но... Ох... — Вы боитесь что вам понравится? — догадался Моцарт. — И что не сможете вновь считать себя праведником? Не бойтесь, если вы скажете мне, что все кончено, я это приму и больше не будет никаких намеков или попыток вас соблазнить. Хоть это и будет крайне болезненно. — Вы не понимаете... Вольфганг... Он положил свои ладони на руки Моцарта и слегка сжал. — Я весь день, да и, в общем, всю эту ночь думал о вас. Сначала просто переживал, осмыслял все это, а потом... Мне нужно было сосредоточиться на работе, но то и дело перед глазами вставал вчерашний вечер. — Я тоже вспоминал, — улыбнулся Вольфганг. — Это изнуряет. Я весь день на взводе. Стоит закрыть глаза и вижу. — Что видите? — Как... Как вы на меня тогда смотрели. Снизу вверх, но почему-то... Почему-то я не чувствовал, что ситуация под моим контролем. — Это хорошо? — Нет! — воскликнул Сальери. — Я не привык отпускать контроль. Нельзя же вот так слепо кому-то доверяться! — Но вам понравилось? — Сложно ответить. — Вы хотели бы ещё? Он почувствовал, как Сальери тревожно сглатывает и качает головой. — Да. Моцарт уткнулся ему носом в спину и тихонько застонал. Сальери вздрогнул. — Извините, — шепотом сказал Моцарт. — Я тоже сегодня весь день думал о вас, но в основном неприличные мысли. О том, как вы стонете и просите меня толкаться сильнее. — Вольфганг... — Да, примерно так, — снова нахально улыбнулся Моцарт, заставив Сальери густо покраснеть. — Мне теперь вообще нельзя называть вас по имени? — Нет, нет, пожалуйста, мне очень нравится, — мгновенно состроил виноватое лицо Моцарт. Сальери закатил глаза и он улыбнулся. — Я понимаю, вам тяжело. Мне тоже тяжело. По-своему. Это, конечно, несравнимые вещи, но то, как вы доверяете, и что вы хотите, м-м-м, почувствовать меня внутри... — Кошмарная фраза... — вздохнул Сальери. — Это ваша! И, на самом деле, это очень горячо. Вы пробиваете все стены, которые я выстраиваю. Я держусь из последних сил. Он опустил глаза, и Сальери вдруг подумал, что этот жест, считающийся обычно милым и невинным — всего лишь актерская игра. Прикрытие для того, чьи желания нельзя озвучивать открыто. Все поведение Моцарта — не только наедине, но и в жизни — служило ему маской, с которой на него было бы сложно ругаться. Но сейчас, когда маскарад окончился, и он мог разговаривать прямо, это совсем не отталкивало. Наоборот, хотелось позволить Моцарту открыться и вести себя так, как он захочет. — Вольфганг, — шепнул вдруг Сальери. — Поцелуйте меня. — Если я вас поцелую, то уже не остановлюсь. Сальери глубоко вздохнул. — Да. Я знаю. Моцарт помедлил всего секунду и обхватил его лицо руками, утянув в поцелуй и прижавшись всем телом. Сальери едва успел положить руку ему на талию, как Моцарт уже, пощекотав подбородок, спустился руками к пуговицам и быстро принялся их расстёгивать. — Давайте ляжем, — выдохнул, едва-едва оторвавшись от губ. За несколько мгновений они избавились от верхней одежды. Сальери неловко бросал взгляды на обнаженного Моцарта, пока тот в спешке перекладывал их одежду с кровати на стул. Сам он сразу прикрылся одеялом. Заметив это, Моцарт улыбнулся, но ничего не сказал. В этот раз все ощущалось совсем иначе, не как вчера. Они были так близко друг к другу. Без преграды в виде одежды каждое движение чувствовалось острее: вздымающаяся грудь, вдохи и выдохи, греющие кожу, ласковые движения рук... Моцарт волновался, что неловкость не даст Антонио вовлечься в процесс и расслабиться, но все было не так плохо. Сальери интуитивно понимал, что делать, лишь иногда спрашивая: "Можно?". Моцарт умиленно целовал его и разрешал. Можно сомкнуть руки на его спине, можно поцеловать в шею, можно перелечь повыше, чтобы обоим было удобнее. Он сам знал о предварительных ласках не так много, как хотелось бы, но старался быть внимательным и нежным. Нельзя было слишком спешить: Сальери не привык получать удовольствие от касаний. Теперь, когда Моцарт мог медленно учить его чувствовать свое тело, ему казалось, будто нельзя быть счастливей, чем сейчас. Он гладил спину и ощущал, как мышцы постепенно расслабляются от его рук, массировал плечи и слышал, как Сальери едва заметно стонет и прогибается. От поцелуев ему иногда становилось щекотно, но чаще он улыбался и целовал Моцарта в ответ, правда, все еще немного колеблясь. Вольфганг представлял их первый секс до этого, и отдельной радостью было подмечать реакции, которые совпадали с его фантазиями. И все же, настоящий Сальери был идеальным воплощением себя, превосходящим любые мысли, и от понимания, что все это действительно происходит между ними, Моцарту хотелось радостно смеяться. Когда Сальери раскрепостился настолько, что перестал поправлять на себе одеяло, Моцарт приказал: — Дайте мне ваши руки. Сальери, уже разнеженный, с затуманенным взглядом, послушно протянул оба своих запястья. Моцарт уселся на его бедрах (довольно подметив, как Сальери изменился в лице), взял его руки в свои и мягко поцеловал запястья. Сальери выгнулся от мурашек. — Не больно? — Нет. Моцарт посмотрел на него недоверчиво. Сальери все понял и добавил: — Правда не больно. — Хорошо. Обещайте, что будете говорить, если почувствуете что-то неприятное. — Обещаю, — тише сказал Сальери. — Не смейте молчать, — еще раз с нажимом сказал Моцарт. — Если я сделаю вам больно — я никогда себе не прощу, и винить в этом буду себя, а не вас и ваше молчание. — Я понял. — И дайте мне свою ленту. Внезапная просьба следом за этим пылким монологом заставила Сальери растеряться. Моцарт уточнил: — Из волос. Он отпустил запястья и позволил Сальери распустить волосы. Когда лента оказалась в его руках, Моцарт предупредил: — Я свяжу вам руки. Чтобы не нужно было постоянно их контролировать и держать. Сальери порозовел. — Вы не против? В ответ он неопределенно пожал плечами. Моцарт вздохнул. — Вы обещали, что будете честным. Подумайте и скажите это для меня. — Кхм... Мне... Мне нравится. Я хочу попробовать. Моцарт ободряюще улыбнулся. — Очень хорошо. Около минуты он сосредоточенно перекручивал ленту, бормоча: — Когда я искал информацию о струнах, я пролистывал и пару книг по топологии — это наука об узлах, и в одной из них увидел пример того, как связывают заключённых. Конечно, не шелковой лентой, но, я думаю, сути это не меняет. Она не должна развязаться. Хотя шелк ужасно скользит... Может быть, с атласом вышло бы лучше. Наконец он удовлетворился результатом. Лента плотно стягивала руки, а свободного конца хватило, чтобы намотать его на кулак. Взглянув Сальери в глаза, Моцарт попросил: — Попробуйте потянуть на себя. Несильно. Сальери напряг руки. Сопротивление вышло слабое, но стоило Моцарту резко дернуть, как Сальери не смог удержать руки на месте. Моцарт азартно улыбнулся. — Так... Очень хорошо. Он наклонился к рукам и снова поцеловал их, наслаждаясь тем, как ощутимо натягивается лента. Два поцелуя, три... Чуть дёрнул на себя, не давая увести слишком далеко, и широко провел языком. Сальери застонал. Моцарт поднял на него глаза. — Вам нравится? Антонио сидел весь алый и не смотрел ему в глаза. Волосы мягкими прядями спадали вниз, закрывая часть лица. Моцарт распрямился и заправил их за уши, ласково погладив Сальери по щеке. — Ti piace?* (Ит. *Вам нравится?) — Si, — хриплым голосом ответил Антонио. — Vuoi di più? (Ит. *Хотите больше?) Он едва заметно кивнул. — Сальери, говорите со мной. — Si, di più, — тихим бархатистым голосом попросил Сальери. — Per favore. (* Да, больше. Пожалуйста.) От его возбужденного голоса у Моцарта выбило землю из под ног. Он тут же похвалил: — Вот так, да. Правильно. А после — вновь прижался губами к рукам. Приятное волнение в смеси со смущением затопило Сальери. Так странно было допускать кого-то к себе настолько близко, позволять управлять собой и показывать слабости. Но пока поцелуи покрывали его руки, вызывая вспышки удовольствия, ему отчаянно хотелось быть сейчас именно таким: открытым и уязвимым. Пусть и сгорая от стыда с осознанием каждого нового желания. Моцарт чуть сдвинулся с его бедер и запустил одну руку под одеяло. Обхватил рукой член, сделал несколько ритмичных движений, таких правильных и нужных сейчас, что Сальери не сдержал стон. — Сейчас нам понадобится масло, — решил Вольфганг. — Одну минуту. Он сходил до стола и вернулся со стеклянной пробиркой. Прежде, чем сесть, он притянул руки Сальери назад, за спину, и привязал конец ленты к спинке кровати. На стеснительное "зачем", Моцарт ответил: — Не хочу, чтобы вы сами себя трогали. Если что-то будет нужно — просто попросите об этом. Сальери шумно выдохнул, и взглянул на него почти жалобно. — Что такое? — улыбнулся Моцарт. — Почему я все время должен просить? — Вам нужно свыкнуться с тем, чего хотите. И с тем, что я не собираюсь вас за это осуждать. Он озорно хихикнул и медленно провел рукой по внутренней стороне его бедра, убрав в самом интересном месте. — Что вы сейчас хотите? — Вас. — Это не ответ. — Мне было нелегко признать и это, — возразил Сальери. — Не спорю. Но после всего пережитого я жду от вас конкретики. Моцарт задумчиво погладил его и продолжил: — Вы уже меньше зажимаетесь, это очень, очень здорово. Это тяжело, но вы справляетесь. Сделайте маленький подарок для меня, скажите, о чем вы думаете сейчас. Попробуйте. Сальери отвел глаза. — Чтобы вы... в меня вошли. Моцарт кивнул: — Вот так хорошо. Только так сразу не получится, но вам простительно, вряд ли вы об этом знали. Моцарт осторожно откупорил бутылек, капнул масло и растер его по пальцам. — Сначала нужно разработать. Это тоже приятно, но совсем не то. — О, — поднял брови Сальери. — У вас... Красивые руки. — Спасибо, — улыбнулся внезапному комплименту Моцарт. — Вы знаете, руки музыканта имеют некоторые преимущества перед руками других людей. Понимаете, какое. Сальери отвел глаза. Моцарт хихикнул: — Ладно, я сам скажу. Пальцы длиннее и гибче. С утра ты берешь октавы и децимы, а вечером... Он не закончил, убрал склянку под кровать, посмотрел на Сальери и в последний раз повторил: — Если почувствуете, что не готовы, дайте знать. Через минуту Сальери понял, какая это пытка — лежать со связанными руками, без возможности спрятать лицо или закрыться, чтобы хотя бы морально стало легче. Он все ещё забывался и машинально пытался согнуть руки, но каждый раз лента натягивалась, заставляя Сальери тихо вздыхать и просто закрывать глаза. Когда он впервые почувствовал, как сладкая судорога схватила нижнюю часть тела, стало ещё хуже. Моцарт остановился и прошептал. — Тш-ш-ш, тише. Вам приятно? Сальери кивнул. — Вот так? — спросил Вольфганг, заинтересовано глядя прямо ему в глаза. Он повторил движение, и Сальери зажмурился. — Вы ещё дыхание задержите, — насмешливо предложил Моцарт. — Давайте-ка ещё раз. В ответ на его толчок раздался глубокий грудной стон, от которого у Моцарта пошли мурашки. Сальери попытался закрыть лицо локтями, но длины ленты не хватало и на это. Щеки пылали жаром. Он резко метнулся на бок, чтобы почувствовать себя закрытым. — Тише, тише, — успокоил его Моцарт. — Вы перетянете руки. — Ч-ш-ш, все, я вас не трогаю, все. Не трогаю. Развязать вас? — Нет. — Нет? — удивился Моцарт. — Продолжайте. Я хочу... Хочу, чтобы вы не останавливались. — О. Я понял. Очень хорошо. Моцарт продолжил ритмично двигать пальцами, лишь иногда касаясь чувствительной точки и наблюдая с восхищением, как Сальери каждый раз изгибается. — Вы просто умница. Вот так. Он немного ускорился, подтянулся поближе и обхватил губами головку. Сальери жалобно вздохнул и приподнял бедра. Свободной рукой Моцарт надавил на них, заставляя прижаться обратно к кровати. — Не надо. Пока рано. Ему нравилась, как обильно выступила солоноватая смазка и как легко двигаются по ней губы и язык. Нравилось, что Сальери подергивает: в эти моменты Моцарт давал ему проскальзывать глубже, делая вид, что всему причиной чужие движения бедрами. Когда слюны и смазки стало достаточно, Вольф добавил руку. От крепкой хватки Сальери застонал и несколько раз сам двинулся навстречу. — М-м, вы входите во вкус, — пропел Вольф, оторвавшись от своего дела. Затем спустился языком ниже, и крепко поцеловал нежную кожу мошонки. Сальери ахнул и свёл ноги. Голова Вольфа оказалась зажата с двух сторон чужими бедрами. Моцарт довольно хмыкнул.

Глава 12

После "разоблачения" причины такой злости Вольфганга, они обсуждают его отца. В разговоре выясняется что отец был очень тяжелым человеком. Сальери, в свою очередь, рассказывает, что у него очень рано умерли родители. Они много целуются и поддерживают друг друга. Сальери обещает пользуясь своими полномочиями,перехватить письмо, которое должны доставить матери Моцарта от отца.

Глава 13

У Моцарта наконец-то получается изменить струны Сальери, он ликует. С его фокала чувствуются тревожные звоночки (проблемы со сном, например), но Вольфганг все игнорирует. Отрывок дневника Сальери, в котором на контрасте описывается, как Моцарту с каждым днём всё хуже физически. Сальери списывает все на волнение, ведь скоро следующий бал.

Глава 14

Сальери куда лучше. Новая встреча с Бетховеном, который ревнует Сальери к Моцарту. Бетховен едко замечает, что Моцарт плохо выглядит. Сальери велит ему проспаться. В одном из писем, которые Сальери проверяет, сообщается, что отец Моцарта мертв. Он говорит об этом Моцарту. Ночью Моцарт приходит к нему и сознается, что ему очень плохо морально и физически. Он параллельно лечит больную маму, ей (кажется?) лучше. Он устал от взвалившейся ответственности. Сальери его комфортит и Моцарт впервые остаётся на ночь в его комнате.

Глава 15

Сальери гораздо лучше. Моцарту тоже. Сальери дают задание поисследовать магию на тюремных заключенных (негуманно!!). Пользуясь ситуацией, Сальери хочет их лечить (гуманно) вместе с Моцартом. Они помогают заключённым, за чем их застаёт Розенберг. Он злится, но против Сальери не идет.

Глава 16

Счастливый Рождественский эпизод с балом.

Глава 17

Матери Вольфганга хуже. Сальери просит послать к ней лучших врачей, но она умирает, напоследок поблагодарив его за "все, что он делает для сына" - что почти благословение от родителей, но более грустно.

Глава 18

Сальери просит отменить выступление Вольфганга на балу из-за утраты, но император не согласен. На балу Моцарт спотыкается и играет из рук вон плохо. Сальери, пытаясь отвлечь внимание от его оплошностей, слишком усердствует и падает в обморок. Моцарт в ужасе бежит к нему и рыдает. Сальери отводят в лазарет. Моцарт боится, что и Сальери "покинет его, как все вокруг покинули". Розенберг застает их в лазарете вместе и высказывается насчёт "испорченного бала". Моцарт взрывается и ругается с ним. Розенберг на это признается, что знает: они с Сальери содомиты, но теперь "понимает, что все зашло совсем далеко".

Глава 19

Моцарт уговаривает Сальери бежать, но тот не может бросить учеников. На новый урок Бетховен не приходит, Сальери хочет поехать к нему, но его не выпускают. Сальери через доверенного человека просит передать письмо Бетховену, в котором извиняется и говорит, что произошло чудовищное недоразумение, и его оклеветали. В ответ Бетховен передает письмо, полное ругательств, что "какие-то свиньи посмели предположить что Сальери содомит!". За Сальери приходит стража и просит пройти с ними, когда Сальери пишет ответное письмо. Он говорит, что должен дописать, и его авторитета достаточно, чтобы они подождали (это типа секси).

Глава 20

Их пытают, потому что Розенберг обвинил их в государственной измене и помощи изменникам (в тюрьме). Сальери сознается, потому что ему больно смотреть, как мучается Вольф. Их как изменников должны казнить. Моцарт невесело шутит, что для Сальери напишут отдельное приглашение с указанием всей чести, которую он окажет, если придёт на эшафот.

Пытки

Решетка со скрипом отворилась. В камеру ввели Моцарта. Тот едва мог идти, тогда стражник подтолкнул его в спину. Обернувшись, Моцарт оскалился. — Поаккуратнее! — Рот свой закрой, щенок, — рыкнул на него стражник. Вольфганг заполыхал от возмущения, но, взглянув на напрягшиеся мышцы единственного здесь человека с развязанными руками, промолчал. Сальери понимал, что Моцарт специально старается не глядеть на него, висящего прикованным к стене. — Куда вы меня привели? — капризно воскликнул Моцарт. — Я уж решил, что вы одумались, и отпускаете меня наконец! — А ты не узнаешь? — Что я тут могу узнать? Это тюрьма! Стражник толкнул его в спину, вызвав раздраженное рычание. — Вперёд смотри. Моцарт поднял голову и посмотрел. Его взгляд натолкнулся на воспаленные, слезящиеся глаза Сальери. Губы Моцарта дрогнули лишь на мгновение. — Герр Сальери, — сказал он без эмоций. — Его вы тоже подозреваете? — Ты сам не знаешь? — Чего не знаю? — прорычал Моцарт недовольно. Удар по ребрам заставил его согнуться пополам. Моцарт закашлялся. Услышав хрипение, Сальери не удивился, но стал взволнованно вглядываться, нет ли крови. К счастью, кровью пока не кашлял. Сальери облегченно закрыл глаза. Слава Богу. — Отвечай. Какие отношения связывают вас с Сальери? — Никаких. — Врешь! — Матерью клянусь! Новый удар по ребрам. Моцарт сморщился и застонал. Сальери задышал быстрее. Цепи на руках звякнули, натягиваясь. После этого звука пришлось заставить себя застыть. Нельзя позволить им заметить собственную слабость. — Ты думаешь, я идиот? Моцарт не отвечал. Стражник рассвирепел. — Я тебя спрашиваю! Ну-ка, скажи мне, что с твоей матерью? Моцарт молчал, все еще сгорбившись и уперевшись ладонями в колени. — Говори! Сальери заметил, что Вольфганга начинает трясти. Вдох. Выдох. Нужно расслабиться, стать тряпичной куклой, как бы сильно не кололо в груди. Послышался странный звук, словно кто-то задыхался или захлебывался. Моцарт поднял лицо с отчаянным подобием улыбки. Еще два удара прилетели ему в живот и в спину. — Сукин ты сын, будешь дальше смеяться? — Вы знаете... — Моцарт закашлялся, корчась от боли. — Вы ведь знаете про мать. Он мертва… — Хрен ли ты ею клянешься? — Больше нечем. Мужчина снова приготовился бить, Моцарт поспешно выкрикнул: — Не надо! Пожалуйста, не надо, мне и так уже больно. — Говори, что вас связывает с Сальери. — Ничего. — Врешь. От нового удара он вскрикнул. Вдох. Выдох. Сальери не заметил, как стал молиться и за Моцарта, чтобы он тоже продолжал дышать и держать себя в руках. — Если надо, я тебе все ребра переломаю, — сквозь зубы зашипел мужчина. — Говори. Что связывает тебя с этим человеком? Моцарт помотал головой и всхлипнул. — Хочешь ещё? Мне ещё раз тебя ударить? Снова молчаливое отрицание. — Тогда отвечай. — Я ничего не знаю, — прошептал Моцарт. Стражник пнул его со всей силы. Вольфганг потерял равновесие и упал на руки. Больше его не спрашивали: подхватили под руки и повесили на стену прямо напротив Сальери, небрежно ударив спиной о каменную стену. Мужчина проверил крепление его кандалов и вышел, заперев за собой дверь. Когда шаги достаточно удалились, Моцарт перестал всхлипывать и прошептал: — Ты как? — Сам видишь. Моцарт позволил себе на него посмотреть. Вольфганг действительно плакал. У Сальери сжалось сердце. Он надеялся, что это все спектакль. — Нас выпустят? "Нет," — хотел честно ответить Сальери, но отчего-то выдохнул: — Не знаю. Моцарт всхлипнул. — Знаешь, он меня спросил, знаю ли я, что с такими как я делают. И я ему ответил, что, наверное, что-то приятное и подмигнул. Мне кажется... Мне кажется он немного злится из-за этого. — О, Вольфганг, — простонал Сальери. — Зачем? — Мне это показалось смешным. — Это не смешно. — Знаю. Повисла тишина. Сальери попытался размять руки, цепи зазвенели об стены. — Тебя били? — спросил вдруг Моцарт. Сальери внезапно почувствовал, что не хочет отвечать. Это было несправедливо. — Нет. Моцарт закрыл глаза. — Я рад. Извини меня. — За что? — За то что, ну... Ты говорил, что если я буду казаться слишком слабым, то пытать начнут меня, а не тебя. Наверное... — Я не говорил такого. Я лишь... Я имел в виду, что тебе не стоит переживать. Я выдержу боль. Но насчёт тебя я не уверен. Поэтому должны были пытать меня. — Извини. — Не извиняйся. Это не плохо. Никто не должен учиться терпеть боль. — Я буду стараться, — Моцарт всхлипнул. — Я правда... Прости меня, пожалуйста, прости! Я просто... Я буду лучше. Если у меня появится шанс быть лучше, я буду. Правда! Извини меня... — Вольфганг... — Я столько всего на тебя... Столько... — он уже захлебывался слезами, — Ты из-за меня столько должен терпеть. Но я не специально! Я не хотел, чтобы так вышло... Если бы я только знал... — Но ты не знал! — Я бы никогда не подошёл к тебе так близко. Я бы даже... Я бы не поцеловал тебя никогда. Лучше бы меня тогда казнили. Мне очень, очень, очень жаль, Тонио, от меня столько всего, я какое-то бедствие... И ты теперь тут... Извини меня, извини... — Вольфганг, — настойчиво повторил Сальери. — Вольф... Тише. Я не виню тебя. — Но это из-за меня все случилось. — Ты не прав. Не ругай себя зря. — Ты никогда меня не простишь. — Я никогда и не обижался, слышишь? Они пропустили момент когда за дверью раздались шаги. На скрипе ключа Сальери зашипел. Дверь с лязгом распахнулась. Оба замолчали. Стражник кинул на Моцарта хмурый взгляд, задержался на нем и как будто задумался. В руке его блеснуло лезвие. Внутри у Вольфганга все сжалось. — Нет... Мужчина вдруг развернулся и направился прямо к Сальери.

Глава 21

Последнее желание: Сальери и Моцарт просят последний раз сыграть вдвоем. На это приходит посмотреть император. Их сокрушительная волшебная сила (энчантикс))) заставляет императора чувствовать чувства, он плачет, и просит помиловать их - просто сослать в ссылку. Ночью они садятся в карету и уезжают. Финальные сцены, в которых Моцарт "заново крестит" Сальери под дождем.

Кусочек окончания

Эта ночь длилась вечно. Возможно, оттого, что оба они не могли заснуть, возможно — сама судьба давала им возможность передумать и вернуться, пока не рассвело. Впрочем, в судьбу они оба не верили. Сперва Моцарт то и дело вертелся и подглядывал в щель между шторок. Кибитку сильно трясло и копыта поднимали пыль, но он все же пытался разглядеть в темноте удаляющиеся очертания дворца. Сальери его не одергивал, хотя и считал, что подобные действия только больше растравят Вольфгангу сердце. Самому ему хотелось сделать то же самое. — Уже почти и башен не видно, — оповестил Моцарт через десять минут дороги. Потом через двадцать: — Всё, сейчас повернём и совсем с глаз скроется. Сейчас. Сальери вдруг страшно захотелось в последний раз взглянуть на стены, в которых он провел половину своей жизни. В последний раз. Точно в последний. Борясь с собой, он все же выглянул в окно. В этот момент кибитка взяла влево, и вид из окна сменился. — Поздно уже, — рассмеялся Моцарт. — Замок позади. Ты его отсюда не увидишь. Сальери почувствовал разочарование. Опять эти глупые страхи и предрассудки не дали ему сделать то, что хочется. Замок остался позади них. Внезапно он отдернул занавеску полностью и высунул голову наружу. Ветер ударил в лицо и растрепал волосы. Он обернулся назад. Во тьме невозможно было разглядеть ни зги — и как Вольфганг что-то там заметил? Сальери показалось, что взгляд его улавливает какую-то возвышающуюся тень на горизонте, но тут же возникло сомнение, а не игра ли это его воображения? Нет же, вот он: купол-колокол и три длинных шпиля, пронзающих небо. Вон и полотно, бьющееся на ветру — имперский флаг. И точки-окна. Одна такая точка раньше принадлежала ему. Конечно, чуть пониже, на уровне сада. Память подсказала запах первых роз, который всегда сопровождал его прогулки конце июня, и отцветающие жёлтые кусты сирени в октябре, и ранний декабрьский пруд, подернутый тонкой пленочкой льда... Сальери сожмурил глаза и почувствовал, как ветер сдувает с его щек непонятно откуда взявшуюся влагу. Вздохнув, он вернулся обратно и задернул шторы. Моцарт глядел на него обеспокоенно. — Все хорошо? За нами нет погони? — Нет. — Я думал, ты что-то заметил. — Я смотрел на дворец. Моцарт мягко улыбнулся. — Поздно. Мы ведь уже повернули. Mio dio, ты бы не увидел ничего с такого ракурса. — Но я видел. — Отсюда? Навряд ли. Надо было раньше, если бы ты не боялся так прощаться с прошлым... — Моцарт посмотрел на его блестящие печальные глаза и умолк. А потом добавил тихо: — Хотя тут такой склон, знаешь... Наверное, все же можно разглядеть. Если постараться. *** Дальше ехали молча. <Ближе к рассвету начнется дождь, и Сальери начнет переживать что они не смогут комфортно обустроиться на ночлег вне замка, а Моцарт выскочит на улицу и потянет его за собой> — Ты только посмотри! — закричал он во все лёгкие. Звонкий голос волной пронесся по полю. Моцарт засмеялся. — Какой роскошный дождь! Могу поспорить, во дворце таких нет! — Вольфганг, мы оба сейчас вымокнем, — раздраженно отметил Сальери, сложив руки на груди. Его длинная челка уже липла ко лбу мокрыми черными полосками — дождь действительно выдался роскошный. — Давай, умойся! Дождевая вода — это вода свободы. Прямо на нас льется из глаз божьих, считай, ты заново крещен! — Нельзя "заново крестить", — отозвался Сальери. Моцарт подошёл к нему, воодушевленный и обмакивая пальцы в собственную ладонь провел сперва по лбу, потом по носу и губам, потом, задумавшись, неуверенно коснулся сначала одного уха, потом другого. — Глаза, грудь, руки, ноги, — неохотно подсказал Сальери. — Это богохульство. — Тш-ш-ш, ты мешаешь свершению обряда. Да. Обряда. Он сосредоточенно коснулся его ладоней, потом кончиков туфель, и, наконец, осуществил последний жест: коротко поцеловал его в губы. — Антонио Сальери, теперь ты наконец свободен.

Заключение

Они счастливо живут в Италии. Сальери переписывается с Бетхом, Моцарт с Наннерль. Те сообщают, что пошел слух, будто Сальери сошел с ума и убил Вольфанга от зависти. Им все равно, потому что они счастливы вдвоем. Конец.

Бонус: почему "Мизонанс"?

– Ой, Моцарт, Моцарт, мы как будто созданы друг для друга!! Наши таланты усиливают звучание друг друга, это как резонанс, только на ступень выше!! – РЕзонанс на ступень выше это МИзонанс, герр Сальери – И зачем я вообще с тобой связался…