Дар из песка

Минхо сидит по левую руку от Императрицы, и его взгляд расслабленно скользит по гостям, которые входят в зал. На этот раз ужин проходит в почти домашней обстановке — если можно так назвать трапезу с делегацией Края Заливов. Никаких посторонних: только императорская семья, сама делегация и… учёный Бан. Насколько Минхо известно, его пригласили, потому что он занимается изучением культуры Края Заливов. Впрочем, если подумать, Императрица в последнее время всё чаще подчёркивает заслуги учёного: сначала ему доверили обучение наследного принца, а теперь позвали на приватный ужин с послами. Джисон, кстати, тоже присутствует — и, судя по выражению лица, в добром здравии. Минхо даже готов поклясться, что до начала ужина слышал, как младший брат мурлычет себе под нос незнакомую мелодию. После вежливых условностей — обмена приветствиями и комплиментами — послы и девушки-омеги из Края Заливов рассаживаются по местам. Возможно, из-за менее официального формата ужина на дочерях главнокомандующего почти нет косметики и ярких украшений. Их взгляды всё ещё подчеркнуто скромны, зато движения стали свободнее. Минхо до сих пор не знает, как их зовут: за те две недели, что они пребывают в Империи, девушки почти не произнесли ни слова — лишь изредка кивали в знак согласия. Интересно, как звучат их голоса. — Ваше Императорское Величество, — начинает говорить переводчик, — Ваши сыновья — украшение императорского дома. Особенно отрадно видеть, что Его Императорское Высочество наследный принц восстановил силы. — Благодарю за заботу, — Джисон, сжимая в руках веер, всё же надевает весёлую улыбку как маску. — Даже солнце скрывается за горизонтом, чтобы вновь взойти с прежним сиянием. — Порой, однако, даже краткая тень может обернуться затмением, — теперь переводчик передаёт слова одного из старших послов-альф. Джисон царапает деревянную оправу веера ногтем. — Ни одно солнце не сияет в одиночестве, — замечает Императрица. — Ночной небосвод освещают созвездия, чтобы направить путников. — Путь не всегда ясен, — отвечает переводчик со слов второго альфы из делегации. — Бывает, что звёзды тускнеют, и тогда только по-настоящему яркие видны в предрассветном тумане. — Говорят, в Крае Заливов густые туманы на юге, — как бы невзначай бросает Минхо, тут же отпивая чай, и краем глаза замечает взгляд Чана, обращённый на него. — Как хорошо там видны звёзды? Мгновение переводчик медлит, явно не зная, как передать интонацию. — Люди обращают взор к ясному небу после урагана, — через переводчика говорит старший посол-альфа, — ибо именно после бури небо кажется особенно чистым и глубоким. — Истинно, — в голосе Джисона след прежней усталости, но слова звучат чётко, — синева небес обретает особую насыщенность после непогоды, но под ногами остаётся неизменная земля. И частые ураганы вредят посевам, принося трудные времена народу. — Как известно, алмазы формируются под величайшим давлением, — вторит переводчик. — И именно поэтому они так тверды. — Алмазы — самые твёрдые из природных камней, однако, несмотря на свою силу, они остаются хрупкими, — сощурив взгляд, замечает Императрица. — При искусной огранке они сверкают в украшениях, отражая свет. Но многое и зависит от оправы — гибкого золота, что принимает любую форму, чтобы поддерживать драгоценный камень, — её слова завершают эту череду обмена колкостями, и она тянется к чаше с вином. — Разговоры разожгли во мне аппетит. Давайте приступим к этому скромному ужину. Ужин начался с весьма острой темы, и Минхо несколько раз бросает обеспокоенные взгляды на младшего брата, надеясь, что тот чувствует себя хорошо. Даже если гнездование длится всего пару дней, никто не отменяет душевную слабость несколько дней в преддверии и сразу после него. К тому же, в этот раз младший брат был особенно тревожен — Минхо даже чувствует вину, ведь мог послужить одной из причин для беспокойства. Вернее сказать, его подарок. Тем не менее, Джисон ест на удивление бодро, хотя больше внимания уделяет именно поданным в конце десертам. В его глазах ярко сверкает что-то особенное, что невольно заставляет Минхо улыбнуться уголками губ. Повернувшись, он вновь встречает взгляд учёного Бана. Будь они наедине, где-то внутри бы отозвалась та тёплая искра, что прячется за глубокими холодными водами, но на Минхо обращены ещё несколько пар глаз. Девушки-омеги смотрят пусто, словно сквозь пространство, и вполне возможно не осознают, что их заметили. Минхо всё ещё не слышал их голосов. *** Остаток ужина прошёл быстро и спокойно. У выхода из зала Чан ожидает наследного принца, чтобы обсудить время, когда тот сможет приступить к занятиям. Не то чтобы он торопится нагрузить Его Императорское Высочество сразу после выздоровления — требования должности важны, но не превыше здоровья. В прошлый раз урок оборвался внезапным приступом боли в животе у принца, и Чан предчувствует, что этим фактом воспользуются, чтобы отодвинуть график ещё дальше, а ему придётся вновь отчитываться перед Императрицей полупустыми отчётами. Первым же из зала выходит Минхо. Их взгляды сталкиваются в третий раз за вечер, но в этот раз Чану не хочется отводить глаза. Что-то в старшем принце побуждает заговорить первым, даже если это неучтиво: — Ваши речи скользят по ветру не хуже Вашего клинка, Ваше Высочество. — Приятно слышать похвалу с уст талантливого учёного, — в лице альфы возвращается привычная сталь. — Кажется, темой ваших недавних изысканий стал Край Заливов. Утолил ли этот ужин ваш голод? — Без сомнения, — кивает Чан с вежливой улыбкой. — Её Императорское Величество неустанна в своей заботе. — Рад слышать, — Минхо заминается, словно думает пойти в свои покои, но неожиданно продолжает их короткую беседу: — Знаком ли вам язык Края Заливов? — Приходилось иметь дело, — отвечает Чан, наблюдая за переменами в эмоциях старшего принца. — Есть что-то, что вас заинтересовало? — Посланницы скромны и во время встреч не проронили ни слова. Беспокоит ли их что-то? — Думаю, их страх исходит не из незнания языка, — Чан понижает голос. — В Крае Заливов иные порядки. Там посланная в дом к жениху омега возвращается обратно с меткой позора. — Вот так и звенит цепь долга, — мрачно усмехается Минхо, — её не купишь ни золотом, ни серебром. — Потому что люди — не монеты, — чуть громче, чем намеревался, произносит Чан. — И ценность их не определить деньгами или положением. *** Джисон возвращается в свои покои с лёгкой тяжестью в плечах — не физической, а моральной, что накапливается от бесконечной вежливости и бдительности. Произошедший во время ужина разговор всё ещё отзывается эхом в ушах. Последние несколько дней пролетели незаметно, как сон в летнюю ночь — и вот он будто резко проснулся, окунувшись в холодный реальный мир. Но сейчас его решимость крепка, как никогда: тело наполнено новыми силами, а вместе с ними чувствуется примесь чего-то, что будоражит кровь. Несмотря на напряжённый вечер, Джисону хочется порхать, и мысли невольно возвращаются к тому, кто провёл его через эти дни. Их незамысловатое общение стало спасительной ниточкой — отвлечением от беспокойных мыслей. Хёнджин не рассказывал о себе по-настоящему: обрывочные упоминания, сказанные будто невзначай, всё ещё звучали как прорвавшиеся секреты. Джисон отбирал их, как крупицы золота в песке, и пытался понять по ним целое. Слова о скалах, о дюнах, о травах, растущих в пустыне, — всё это было как голос далёкого мира, что пленник до сих пор прячет в себе. И всё же с ним дышалось спокойней. Наверное, на тот момент в Джисоне говорили гормоны или состояние его разума, но даже сейчас внутри вспыхивает слабое желание увидеть Хёнджина. — Ваше Императорское Высочество, — словно по велению судьбы, одна из служанок с поклоном встречает его в коридоре. — Ты хотела что-то сообщить? — мягко интересуется Джисон. — В Ваше отсутствие доставили заказ из мастерской и письмо, — отвечает она, не поднимая головы. — Мы оставили их на Вашем столе. Глаза Джисона загораются в нетерпении, как у ребёнка: вот и повод, даже если солнце клонится к закату, а пленника, вероятно, уже отвели в покои. По просьбе служанка приносит свёрток и конверт. Последний — самое важное — он тут же прячет за воротом. В груди трепетно бьётся сердце. Невероятная удача, что всё пришло разом: Джисона тревожило, что что-то из этого задержится и ему придётся дважды придумывать отговорки. Сейчас у него есть одна хорошая — знак доверия. Хёнджин больше не чужак. В покоях пленника царит полумрак: солнце почти село, и янтарные лучи, пробивающиеся через маленькое окно у потолка, очерчивают лишь силуэт фигуры. Хёнджин сидит на полу, скрестив руки. Его голова даже не поднимается, когда принц входит — сначала кажется, что он спит, поэтому Джисон неуверенно застывает на пороге. Но воздух в комнате накаляется. — Императорское Высочество, — вместо приветствия выплёвывает Хёнджин, и в этом голосе нет той теплоты, которая стала привычной за эти дни. Словно бы печенье, бритва и разговоры — сон, приснившийся только Джисону. Но, возможно, у альфы просто нет настроения, тогда подарки определённо точно его поднимут. — Я принёс кое-что, — голос становится мягче, как если бы Джисон успокаивал напуганного зверя. — Песок привезли из пустыни. Рука немного дрожит, когда он ставит свёрток на край низкого стола рядом с Хёнджином. Тот не двигается. Джисон сам разворачивает подарок, чтобы убедиться в его красоте, и в ладонях оказывается изогнутый корпус из обожжённого дерева с необычным для Империи орнаментом. По его заказу мастер воссоздал ту реликвию из памяти и дополнил уникальным мотивом, который Джисон заметил случайно — на руке Хёнджина браслет с похожими узорами. В стеклянных колбах переливается золотистый песок — немного крупнее обычного, с едва уловимыми искрами. Хёнджин поднимает глаза, и Джисон, подтолкнув песочные часы на столе ближе к нему, с замиранием сердца наблюдает за его реакцией. Его немой жест — признание, на которое не хватило бы слов. «Проведённое с тобой время ценно». — Хочешь, чтобы я наблюдал, как уходит моё время? — во взгляде что-то колючее, почти враждебное. Ладонь сбивает часы со столика — они отлетают в сторону. Секунды тянутся застывшей патокой, и Джисон наблюдает, как стекло лопается с сухим щелчком, разливая по деревянному полу песок. Запоздало до ушей доходит звон осколков. Кажется, его сон и правда растворился с рассветом, и в этой реальности нет ничего, что напоминало бы о днях, проведённых вместе. — Я понял, — говорит он без упрёка. Джисон мог бы разозлиться или надеть привычную маску, но он понимает слишком хорошо. Его знаки внимания обременительны для пленника. Хёнджин не имеет выбора: ему приходится через это проходить, чтобы выжить. Возможно, его единственный выбор — сохранить гордость. Но даже с этим пониманием сердце болезненно сжимается, и голос звучит надломлено. Он разворачивается и уходит, оставляя позади себя разбитое стекло, рассыпанный песок и — тишину, которая, казалось, звенит. Конверт всё ещё скрыт за воротом, как напоминание о том, что его надежды пусты.