Меч, пронзающий зимний холод

В то время Юнь Ифэн был крайне ослаблен: не то что продолжать испытывать яды в качестве подопытного, — даже глоток воды вызывал рвоту, и большую часть он тут же извергал обратно. Жизнь его висела на волоске, но он упрямо объявил голодовку. Гуй Цы пришёл в ярость, разнёс в комнате все вазы и сосуды, стоял у постели, дрожа от бешенства, но так и не осмелился силой разжать ему рот и влить хоть каплю воды — боялся, что хрупкие кости этого измождённого тела не выдержат и рассыплются в прах, а вместе с ними исчезнет и последний шанс на жизнь. Так прошло семь-восемь дней. Юнь Ифэн уже впал в беспамятство, но зубы по-прежнему сжимал мёртвой хваткой — ни капли воды, ни крупинки риса не проникали внутрь. Гуй Цы был в полном отчаянии, бился в грудь и топал ногами, но в конце концов не осталось иного выхода, кроме как временно отправить его с острова Мицзун. — Когда я снова пришёл в себя, — сказал Юнь Ифэн, — я уже находился в поместье Сяосяо. Цзи Яньжань слышал это название: — Это предшественник секты Врат Дождя и Ветра? Юнь Ифэн кивнул: — Хозяин поместья звался Гань Юн. Однажды он сам сильно отравился, и его подчинённые принесли его на остров Мицзун за помощью. С тех пор он всегда считал Гуй Цы своим спасителем и исполнял любую мою просьбу без возражений. Он был добрым человеком — открытым, весёлым, общительным. Боясь, что мне будет неуютно в поместье, он часто заходил поболтать. Разговоры велись обычно о делах Цзянху или о том самом отравлении. Гань Юн живо описывал, как мучительно он корчился от боли, как страдал, словно в аду, и в завершение с громким смехом восхвалял Гуй Цы: «Вот уж поистине великий лекарь! Принёс лекарство — и всё прошло!» — с явным восхищением и благодарностью. Но Гань Юн и не подозревал, что в тот самый момент, когда он корчился от яда, Юнь Ифэн страдал от отравления в соседних покоях — всего лишь тонкая стена разделяла их. Каждый раз, когда Гуй Цы находил на теле Юнь Ифэна подходящее лекарство, он немедленно отправлял его в соседние покои — так и получилось то самое «лекарство, которое тут же излечивает». Спустя три года Гань Юн сложил оружие, ушёл из мира Цзянху и вместе с женой и дочерью вернулся в родной Дуншань. В знак благодарности он передал поместье Сяосяо своему спасителю — точнее, его ученику. — Позже и появилась секта Врат Дождя и Ветра, — продолжал Юнь Ифэн. — Гуй Цы часто присылал сюда людей: боялся, что я умру, и тогда у него не останется шанса найти противоядие. Но, к счастью, моя жизнь оказалась крепкой. Пусть и случались приступы отравления время от времени, я всё же неплохо прожил… и встретил вас, Ваше высочество. Цзи Яньжань смотрел на него: — Встретить меня — это хорошо? — Хорошо, — кивнул Юнь Ифэн. — Даже если бы у вас, Ваше высочество, и в мыслях не было упоминать о кровавом линчжи, я всё равно отправился бы в город Ханьу, будь у меня ещё один шанс. Сердце Цзи Яньжаня вновь заколотилось — «тук-тук-тук» — и он тихо спросил: — Почему? — Прежняя жизнь была слишком горькой, а вы, Ваше высочество, человек интересный, — улыбнулся Юнь Ифэн. — Всё это путешествие, все эти события… На горе Пяомяо, в Вансинчэне — луна, в столице — цветы да вино, даже во дворец заглянули… В общем, жизнь прожита не зря. А были ли помимо «интересности» ещё какие-то причины? Он хорошенько подумал об этом и решил: раз уж ему, скорее всего, осталось недолго, то лучше об этом больше не говорить. В ту ночь Юнь Ифэн даже не помнил, как уснул.   Помнил лишь, что, выложив все старые тайны на свет божий, почувствовал неожиданную лёгкость в душе. А тот, кто сидел напротив, не проявил ни жалости, ни отвращения — и от этого стало особенно спокойно на сердце. Свечка в покоях горела тускло, её пламя прыгало-прыгало, да так и усыпило. Цзи Яньжань укрыл его одеялом, провёл большим пальцем по белоснежной, слегка прохладной щеке и долго сидел молча, прежде чем встать и уйти. За воротами дворика Цзян Линфэй и У Сысы тут же швырнули скорлупки от семечек и сделали вид, будто любуются окрестностями. — Ах, лунный свет льётся, как вода! — воскликнул Цзян Линфэй. — Прямо стихи писать хочется! Цзи Яньжань одним прыжком взлетел на стену и мгновенно растаял в глубокой ночи. У Сысы почесал затылок: — Неужели принц нас вовсе не заметил? Цзян Линфэй задумался на миг, а потом уверенно заявил: — Конечно заметил! Просто его выгнал из покоев сам глава Юнь, и теперь стыдно стало.   Ведь даже в самых пошлых романах герой, пряча одежду, подглядывает за купанием красавицы… А тут в реальности даже переночевать не разрешили! Ну куда после такого деваться книгоиздателям?   Честь и достоинство дворца принца Сяо — в прах! Полный крах!.. *** В гостевых покоях особняка Юань Гуй Цы сидел за столом и, бормоча что-то себе под нос, возился со своей коробочкой серебряных игл. Внезапно снаружи раздался оглушительный «бах!» — словно гром среди ясного неба. Ученик-лекарь дежуривший ночью, даже опомниться не успел: дверь в покои разлетелась на щепки, и он лишь растерянно смотрел, как осколки древесины разлетаются во все стороны. Испугавшись до смерти, он бросился внутрь — посмотреть, что случилось. Гуй Цы уже висел на стене: Цзи Яньжань одной рукой прижимал его к деревянным доскам так, что тот едва мог дышать и лишь закатывал глаза, лихорадочно размахивая руками, чтобы ученики ушли прочь. — Ваше высочество! — воскликнула в ужасе служанка Чжу-эр — та самая барышня в алой одежде, что днём появлялась в доме. Она бросилась на колени: — Если вы убьёте хозяина, никто больше не сможет спасти молодого господина! Гуй Цы вдруг хрипло рассмеялся: «Хе-хе-хе…» — и резко откинул голову назад. Цзи Яньжань почувствовал, как под его рукой вдруг ничего не осталось: тело Гуй Цы сплющилось, будто бумажный лист, и ловко выскользнуло сквозь щель в стене. В следующее мгновение оно уже стояло посреди покоев, и Гуй Цы начал «хрустеть-хрустеть» всем телом, возвращая себе прежнюю форму. И впрямь — чудовище! — Ваше высочество пожаловали в столь поздний час, — проговорил Гуй Цы, поворачивая шею то в одну, то в другую сторону, и поманил Цзи Яньжаня пальцем, — неужели за противоядием для моего дорогого ученика? Он вдруг загорелся, в глазах блеснул жадный, крысиный огонёк. Наклонившись вперёд, он почти полз по столу, всё ближе и ближе подбираясь к Цзи Яньжаню: — Я знаю, я всё знаю! Знаю, как добыть кровавый линчжи! Там, где тысячи трупов и море крови, где вопят злые духи и кричат души павших… Это же поле брани! Именно за это мой ученик и полюбил вас, Ваше высочество! Вы уж ни в коем случае не подведите его! Другие не способны на такое, но вы — вы можете! Чтобы кровавый линчжи взошёл, нужно, чтобы кровь лилась рекой, а трупы покрывали землю! Вы обязательно найдёте способ! Вы обязаны найти способ ради него! С этими словами его тощие, как ветки, руки потянулись вперёд, чтобы схватить Цзи Яньжаня, но тот лишь холодно взглянул на него — и Гуй Цы застыл на полпути, после чего захихикал сухим, натянутым смехом. Чжу-эр тоже бросилась на колени рядом и, стуча лбом о пол, рыдала: — Ваше высочество, умоляю вас — начните войну! Без кровавого линчжи молодой господин точно умрёт! Она причитала, захлёбываясь в слезах, так яростно билась лбом, что на лбу уже проступила кровь. Но вместо сострадания её отчаяние вызывало лишь отвращение — в нём чувствовалась дикая, слепая жестокость, эгоизм и безумие. Цзи Яньжань впервые в жизни почувствовал, как от одного лишь вида человека ему стало тошно. Он даже не взглянул на эту окровавленную женщину и лишь ледяным тоном обратился к Гуй Цы: — Если ещё раз посмеешь преследовать его… — Ваше высочество собираетесь меня убить? — резко перебил его Гуй Цы, потирая ладони с лихорадочным возбуждением. — Пока Юнь-эр не оправится, я не трону тебя, — ответил Цзи Яньжань. — Но тот остров Мицзун, все ядовитые долины и лекарственные цветы на нём… Юго-восточный флот может стереть их с лица земли за один день — стоит лишь приказать стрелять из «Громовых пушек». — Да как ты смеешь! — взвизгнул Гуй Цы, и улыбка его застыла на лице. — Ты… ты!.. Он смотрел, как Цзи Яньжань уходит, и руки его дрожали всё сильнее: — Как же я мог забыть… Он же принц! Другие не смогут, но у имперского двора есть «Громовые пушки»! Есть же, есть!.. Он нервно ходил по комнате, два круга туда-сюда, и вдруг будто вспомнил что-то важное — рванулся к двери и завопил во весь голос: — Пусть все немедленно возвращаются! Из секты Врат Дождя и Ветра, из столицы — пусть все, все возвращаются сюда! Ученик-лекарь, едва не падая, выскочил передавать приказ. Слуги особняка Юань, стоявшие у дверей, пришли в ужас: «Да неужели этот целитель совсем спятил?..» — думали они, робко заглядывая внутрь. Всё-таки в час шоу (01:00—03:00) так орать — не то что сердце, даже икры сводит от страха! Вернувшись во дворец принца Сяо, Цзи Яньжань тихо заглянул в гостевые покои.   Юнь Ифэн крепко спал, уютно утонув в толстых одеялах. Полусвет масляной лампы, пробиваясь сквозь балдахин кровати, едва очерчивал черты его лица. Ресницы спокойно опущены, дыхание ровное и глубокое. Остров, полный нечистот и ядов, безумцы, готовые на всё ради своих жестоких замыслов… Даже от скупого, почти равнодушного рассказа Юнь Ифэна Цзи Яньжань уже ощутил гнетущую тьму, давящую, как безвоздушное подземелье. А ведь тому пришлось расти в этом аду, цепляясь за жизнь изо всех сил. И при этом он не сошёл с ума, не умер, не озлобился — прошёл сквозь самую чёрную бездну мира и всё равно остался светлым, добрым, чистым, как весенний ветер после бури. Вспомнив свою первую встречу с ним, когда сам он небрежно бросил фразу про «кровавый линчжи», принц Сяо беззвучно вздохнул и мысленно пожелал себе тогдашнему хорошей пощёчины. Он ещё немного посидел у постели, пока за окном не начало светать, затем вышел в гостиную, быстро умылся и, не раздеваясь, улёгся на мягкой лежанке, чтобы хоть немного поспать… Весенний солнечный свет мягко струился сквозь окно, а за окном весело щебетали птицы. Юнь Ифэн откинул тяжёлое одеяло и сел, чувствуя лёгкую тяжесть в голове. Ему снились яркие, пёстрые сны — целая череда, но, проснувшись, он не мог вспомнить ни одного. Шлёпая босиком по полу, он добрёл до стола, чтобы напиться воды. Внезапно его взгляд скользнул во внешние покои — и брови его нахмурились от недоумения. Там, на изящной кушетке с резными узорами и ажурной инкрустацией, которая будто создана для изящной красавицы, раскорячился, как гигантский орёл, занявший сорочье гнездо, сам принц Сяо. Его длинные ноги некуда было деть — казалось, вот-вот сокрушенными будут инкрустированные драгоценными камнями подлокотники. Юнь Ифэн молча поднял с пола упавшее одеяло и аккуратно укрыл им спящего. Цзи Яньжань тут же сжал его запястье и слегка потянул к себе. Юнь Ифэн, не ожидая такого, поскользнулся в своей обуви и всем весом плюхнулся прямо на живот принца. — Кхе! — Цзи Яньжань распахнул глаза. — Сейчас кровью извергнусь! Юнь Ифэн невозмутимо встал: — Сегодня идём во дворец? — Ещё рано, — Цзи Яньжань потянулся, зевая. — Ложись ещё немного поспи. Я вернусь, приму ванну, переоденусь — к полудню вместе отправимся во дворец обедать. Он говорил легко и непринуждённо, совершенно не собираясь объяснять, почему, будучи хозяином всего особняка, он не вернулся в свои покои, а вместо этого устроился на этой крошечный кушетке для барышень, будто специально втиснулся сюда. Юнь Ифэн проводил его взглядом, пока тот, разминая шею, не скрылся за дверью. Через полчаса в покои вошёл Цин Юэ и удивлённо воскликнул: — А? Учитель, почему вы спите на кушетке, а не в постели? Юнь Ифэн молчал.   «Разве это твоё дело?» — хотелось спросить ему. И потому в это утро величайший ученик секты Врат Дождя и Ветра был наказан: ему предстояло сто раз переписать фразу «Перед тем как войти в покои, надо сначала постучать». Без чётких правил не обойтись — а вдруг однажды увидит нечто ещё более неприличное? Пока Цин Юэ, нахмурившись от тоски, корпел над кистью и страдал от боли в руках, его безалаберный учитель предавался беззаботным утехам: пировал среди цветов и вина, наслаждаясь роскошью и весельем. Цзи Яньжань, хоть и не говорил об этом вслух, на самом деле очень переживал за него. Не зная, как загладить прошлую боль, он хотя бы мог устроить пир: накрыть богатый стол и принести из личных запасов старшего брата-императора отличную бутыль вина. Император Ли Цзин вызвал к себе старшего евнуха Дэ Шэна: — Как думаешь, когда же они, наконец, поженятся? Дэ Шэн мгновенно уловил суть вопроса и ответил: — Ваше величество, на самом деле неважно, когда именно состоится свадьба. По нраву принца Сяо, стоит им пожениться — он станет ещё более потакать своему избраннику. Боюсь, тогда во дворец они станут наведываться куда чаще. Ли Цзин прикрыл лицо ладонью: — Ладно… Сделай вид, будто я ничего не спрашивал. После обеда Цзи Яньжань снова повёл Юнь Ифэна к нескольким старшим наложницам-вдовам, чтобы «поприветствовать их» — хотя на деле это означало лишь присесть, выпить чашу чая и обменяться парой любезных слов.   С трёхлетнего возраста Цзи Яньжань проявлял своенравный и буйный нрав, да ещё и имел в жилах иноземную кровь — потому никогда и не рассматривался как возможный наследник трона. Вдали от великой борьбы за власть в Запретном городе он, напротив, сумел завоевать всеобщую симпатию. В год, когда его отправили жить во внешний особняк, подарки от разных дворцов заполнили целых три повозки. А теперь, в нынешние времена, старшим наложницам даже интриговать стало не с кем — они проводили дни в уединении, соблюдая посты и читая сутры, и сильно скучали. Увидев Цзи Яньжаня с Юнь Ифэном, они расплылись в улыбках, тут же засуетились: подавали лучший чай, самые изысканные сладости, хватали гостей за руки и не отпускали. Даже разозлились всерьёз, когда те отказались остаться на ужин. Когда они покидали дворец, на закате небо пылало алыми облаками — зрелище было необычайно прекрасным. — Спасибо, — сказал Юнь Ифэн. Цзи Яньжань улыбнулся: — Сегодня ты сам пообещал, что впредь будешь часто навещать их. Раньше Юнь Ифэн едва выносил такую заботу и тепло со стороны старших. На пирах он всегда отделывался поспешными, сухими любезностями и тут же искал повод улизнуть. Но именно этого — ласкового внимания, материнской заботы — ему самому в детстве так не хватало. Кто из детей не мечтает о том, чтобы рядом была мать, которая гладила бы по голове и оберегала? Только вчера вечером Цзи Яньжань наконец понял, почему на горе Пяомяо Юнь Ифэн так привязался к тётушке Юй, почему до сих пор с теплотой вспоминает её и мечтал перевезти в столицу. Он не мог вернуть ему украденное детство, но хотя бы мог подарить немного того самого — ощущение, что есть кто-то, кто тебя любит и ждёт. — Ваше высочество, — подошёл страж из охраны дворца и тихо доложил, — только что пришло донесение: в особняке советника Юаня замечено движение. Целая шайка подозрительных людей из Цзянху вновь тайно собралась в рабочем зале Юаня Юаньсы. Всех слуг отослали прочь, а во дворе, как медная стена, выстроились их стражники — явно что-то замышляли. — Говорили они почти шёпотом, почти прижавшись друг к другу ухом, — докладывал подчинённый, — поэтому удалось разобрать лишь отдельные фразы. Похоже, советник Юань собирается заплатить огромную сумму этим людям за карту сокровищ. — Юань Юаньсы ищет карту сокровищ? — Цзи Яньжань нахмурился, не понимая. Юнь Ифэн задумался на мгновение и вдруг сказал: — Неужели речь идёт о тайной карте Цзычуаня?..