私の元に戻す
4 июня 2025 г., 17:43
Тусклый свет, освещавший полупустой Изакай изнутри, создавал в заведении успокаивающую обстановку для тех, кто заглядывал сюда после тяжелого рабочего дня. Внешне это место ничем не отличалось от десятка других японских ресторанчиков, расположенных по углам улиц Йокогамы.
В воздухе витал запах алкоголя, смешивающийся с пахучестью сигаретного дыма. Весь Изакай будто был пропитан неприятным сочетанием этих ароматов, но для Осаму это было олицетворением некой безмятежности, хотя бы частичной. И даже шум других голосов вокруг его низкого столика не столько раздражал Дазая, сколько успокаивал в большей степени.
Тёмно-карие, почти чёрные глаза, обрамлённые длинными ресницами, встретились со взглядом Николая, когда седовласый мужчина ворвался в
Изакай. В своем эксцентричном, но довольно простом наряде он всё равно умудрялся выделяться среди остальных посетителей: черно-белые полосатые брюки свободного кроя и рубашка с оборчатым круглым воротом делали его похожим на выступающего в манеже.
—Гоголь, ты опоздал. - заметил молодой японец низким, слегка хрипловатым голосом. Несмотря на непринуждённый, даже немного озорной тон, в нём чувствовалась какая-то усталость, которая, казалось, прилипла к Осаму, как вторая кожа.
—Но я ведь уже здесь! - возразил он с сильным украинским акцентом, усаживаясь на татами напротив Дазая. На лице Гоголя была широкая улыбка, которую японец признавал уже как родную. Гетерохромные глаза Николая - один яркий, напоминающий своим цветом зеленый сапфир, а другой - серый, как будто снятый на старую черно-белую плёнку, сверкали энергией. И даже шрам, пересекающий один глаз, не портил эту великолепную картину. —И это всё, что имеет значение сейчас, мой дорогой Осаму.
Губы Осаму слегка дрогнули, в уголках рта появилась едва заметная улыбка, а в глазах промелькнули искорки веселья. Гоголь чуть поднял руку, либо в попытке поправить небрежную косу из своих длинных белоснежных волос, либо подавая официанту знак принести бутылку саке.
Взгляд Дазая внимательно скользнул по седовласому мужчине, остановившись на гетерохромных глазах, которые, казалось, видели его насквозь. На лице японца промелькнуло что-то среднее между нежностью и разочарованием.
—Ты меня погубишь, ты это знаешь? - слова из уст Осаму прозвучали мягче, чем он сам рассчитывал. Несмотря на веселье в глазах, во всей сущности Дазая читалась усталость, намёк на глубоко укоренившуюся меланхолию, которая преследовала молодого человека.
Но, несмотря на это, он посмотрел на Николая с кривой улыбкой, а темно-карие глаза вновь блеснули в полумраке. Осаму сделал глубокую затяжку сигаретой и медленно выпустил дым.
Повязки, обёрнутые вокруг его стройного тела, были свидетельством его тяжёлого прошлого, молчаливым напоминанием о битвах, в которых он участвовал, и о демонах, с которыми он всё ещё боролся.
Николай наклонился вперёд, прищурив гетерохромные глаза и изучая лицо Осаму. Он протянул руку и осторожно взял сигарету из пальцев Осаму, сделал затяжку, прежде чем затушить её в пепельнице, заботливо предоставленной им владельцем изакая.
— Не говори так, Осаму. Ты ведь не собираешься делать какую-нибудь глупость, правда? Потому что если ты это сделаешь, я выслежу тебя и приволоку обратно прямо за твои волосы. Но сначала просто присоединюсь к тебе.
Осаму тихо, горько рассмеялся и покачал головой.
—Ты единственный, кто меня понимает, Гоголь. Единственный, кто видит тьму внутри меня и так спокойно её принимает. Единственный, кому я, возможно, даже могу открыться и вот глупо болтать, как сейчас. Почему так?
Возможно, дело было в том, как Николай его воспринимал: не просто как меланхоличного, склонного к саморазрушению человека, каким он часто, даже почти постоянно себя чувствовал, а как того, с кем стоит повозиться, кого стоит подразнить, о ком стоит... позаботиться. От этой мысли в груди разливалось странное тепло - чувство, которое было слишком редким в его мрачном существовании.
Потому что правда была в том, что без Николая Осаму, возможно, давно бы ушёл. Этот человек был силой природы, ураганом, который разрушил тщательно возведённые стены японца и оставил его беззащитным. Но в этой уязвимости была странная свобода, возможность выйти из клетки, которую он сам себе построил.
Взгляд Гоголя смягчился. Несколько секунд они пробыли в напряженной тишине. Дазай опустил взгляд на стол перед ними, принявшись выводить понятные только для себя узоры на пустой сакадзуки кончиками пальцев. Это было привычкой, выработавшейся у него за всё время пребывания в изакае.
—Потому что я вижу в тебе свет, Осаму. Ту часть тебя, которая хочет жить, хочет чувствовать, хочет испытать всё, что может предложить этот безумный мир. И я не позволю тебе отказаться от этого.
С тихим печальным смехом, который был то ли всхлипом, то ли ворчанием, Дазай налил себе щедрую порцию саке.
—Гоголь, ты просто сумасшедший. Прекрасный сумасшедший. - он сделал один глоток, и желтовато-янтарная жидкость обожгла ему горло. Алкоголь давно притупил боль в его теле, но мало что мог сделать с болью в его душе. Только Николай, казалось, был тем, кто способен заглушить её.
Так что Дазай позволит Николаю стать его своеобразной погибелью, его расплатой. Он последует за ним в пучину безумия и отчаяния и будет молиться, чтобы где-то в этом хаосе он смог найти хоть крупицу искупления.
—Скажи мне, Николай, - тихо проговорил японец, вновь встретившись взглядом со своим спутником, —какие затеи на сегодняшний вечер ты уже придумал?
