Obsessed

      Хёнджин пришёл ближе к полуночи, не предупредив, не извинившись, просто встал в дверях, чуть закусив губу, и с тем же выражением, будто это не в первый раз, будто между ними всё ещё действует то негласное, хрупкое соглашение, где не задают вопросов, не требуют, не называют. Он был в тёмной футболке, с влажными волосами, спадающими на лоб, и с таким видом, будто уже знал, как на него посмотрят, будто заранее чувствовал на себе взгляд, в котором смешивается раздражение с чем-то другим — тем, что остаётся между ними даже после долгого молчания. И Феликс действительно посмотрел — медленно, с короткой задержкой взгляда, не двигаясь с места, всё ещё держа в руке кружку с недопитым чаем, в комнате, где лампа на кухне оставляла только мягкий полумрак, вытягивая их тени на пол.       — Поздно, — сказал он, не с упрёком, а как факт, сухо, будто отмечая, что сам давно привык к этому времени и к этим появлениям.       — Я знаю, — ответил Хёнджин, не улыбаясь. — Просто… я подумал, ты не против.       Феликс поставил кружку на стол, звук керамики по дереву прозвучал в тишине, почти подчёркивая момент. Он развернулся, медленно подошёл ближе, через несколько шагов оказываясь совсем рядом. Он смотрел прямо, спокойно, без спешки — и Хёнджин не отводил глаз. Не делал вид, что просто зашёл. Не придумывал оправданий, потому что знал: это не имеет смысла.       — Встань на колени, — сказал Феликс негромко, почти спокойно, глядя на него сверху вниз, с тем тоном, что не допускает обсуждения.       Хёнджин кивнул и опустился — быстро, без театральности, будто ждал этого с самого начала. Он стоял между его ног, глядя снизу вверх, и его ладони мягко легли на бёдра, аккуратно сдвинув футболку вверх, чуть зацепляя кожу пальцами, так, словно ему нужно было прикосновение, чтобы не потеряться в напряжённом ожидании. Он чувствовал, как под подушечками пальцев напрягались мышцы, как тепло от кожи проникает выше в запястья, как в этом прикосновении есть молчаливая просьба: не торопись, но не медли слишком долго.       — Ты ведь думал об этом, — пробормотал Феликс, чуть склонив голову. — Ты представлял, как сидишь вот так и ждёшь, когда я дам тебе повод открыть рот. Признайся.       — Представлял, — сказал Хёнджин. — Утром, когда касался себя. Думал, как ты смотришь сверху и приказываешь не останавливаться.       Феликс выдохнул. Его рука скользнула к ширинке, замедленно, без спешки, и он специально не торопился — знал, что Хёнджин будет следить за каждым движением, не отводя взгляда. Он расстегнул молнию, приподнял пояс, стянул одежду достаточно, чтобы дать доступ, и не сказал ни слова, просто посмотрел на него — с той самой тихой уверенностью, которую тот всегда в нём считывал слишком быстро. Его дыхание стало тише, но в нём появилось напряжение, тяжёлое, будто сгущённое ожиданием.       — Возьми, — произнёс он. — Хочу почувствовать тебя. Всего.       Хёнджин чуть подался вперёд. Его пальцы сначала обхватили основание, скользнули вдоль ствола, точно, уверенно, с лёгким сжатием. Он провёл подушечкой большого пальца по нижней стороне, задержался у основания, и только после этого облизал губы, провёл языком по головке, собирая уже влажное. Он втянул воздух носом, чуть приоткрыл рот и, не отводя взгляда, начал медленно принимать его внутрь. Сперва неглубоко, осторожно, но без задержки — Феликс сразу ощутил это первое прикосновение: тепло, мягкость, напряжённое усилие мышц, податливость языка. Он вжимался глубже, словно хотел раствориться в этом, исчезнуть на время, заменяя все слова движением губ.       — Да, вот так, — выдохнул он. — Медленно, но глубже. Я знаю, ты можешь. Не играй, я хочу ощутить тебя до самого конца.       Хёнджин подчинился. Он двинулся глубже, позволив плотному телу скользнуть до середины, потом ещё немного, пока дыхание не стало прерывистым. Его губы плотно обхватывали, язык работал снизу, точно, чувственно, с каждым разом точнее попадая в чувствительные места. Он не убирал рук — одна осталась на бедре Феликса, другая — на животе, будто он держался, будто хотел показать: «Я здесь, я справляюсь, не остановлюсь». Его подбородок прижимался к коже, губы растягивались, и в каждом движении чувствовалась одержимость, сосредоточенность, почти преданность.       Феликс сжал его волосы, чуть подтянул голову ближе, не резко, а властно, требовательно.       — Не останавливайся. Мне нравится, как ты это делаешь. Мне нравится, когда ты заглатываешь всё без слов. Когда твой рот — это единственное, чего мне достаточно.       Хёнджин не отвечал — не мог. Но он застонал, низко, с хрипотцой, и этот звук прошёл по плоти, заставив Феликса напрячься сильнее. Он начал двигаться. Медленно, ритмично, направляя себя глубже в его горло, чувствуя, как оно сжимается, как Хёнджин с трудом сдерживает реакцию, но не отстраняется. Он позволял трахать себя в рот — весь, полностью, с каждой минутой всё глубже, не отрывая взгляда. Его щёки немного розовели, дыхание сбивалось, но он держался, вгрызаясь в этот момент, как в единственное, что имеет значение.       — Вот это я люблю, — сказал Феликс, голос стал хриплым, с надрывом. — Когда ты не просишь передышки. Когда ты весь мой. До последнего миллиметра.       Он двигался жёстче, и Хёнджин сглотнул, не отпрянул. Слёзы выступили на ресницах, но он продолжал, втягивал его с влажным звуком, снова и снова, и пальцы сжимались крепче — на бедре, на животе, будто он и сам задыхался, но не мог остановиться. Его горло сжималось, зубы не касались, губы оставались влажными, и всё, что он чувствовал, сливалось в одно — в жар, в вкус, в ощущение контроля, отданного добровольно.       — Ты слышишь, как ты стонешь? — прошептал Феликс, чуть наклоняясь. — У тебя весь рот в слюне, но ты не отпускаешь. Потому что хочешь, чтобы я закончил в тебе, да? Хочешь, чтобы я выстрелил тебе на язык?       Хёнджин застонал снова, чуть всхлипнул, и этот звук окончательно снял все ограничения.       Феликс сжал волосы сильнее, направил себя глубже, почувствовал, как головка упирается в самое основание горла, и остался в этом положении на долю секунды дольше, чем нужно. Всё его тело напряглось, живот сжался, дыхание сбилось. Он выдохнул резко, низко, и в следующую секунду разрядился — горячо, густо, глубоко. Хёнджин не отпрянул. Он сглотнул, не убирая рта, только тихо застонал, принимая всё, до последней капли. Его ресницы дрожали, в горле пульсировало тепло, но он не отводился, будто хотел сохранить это в себе как можно дольше.       Он отстранился медленно. По подбородку тянулась тонкая нить, а по шее сбивалось дыхание. Его лицо было влажным, но не смущённым.       Феликс провёл рукой по его щеке, вытер уголок губ и посмотрел на него снизу вверх.       — Вот теперь ты можешь остаться, — сказал он. — Ложись рядом. Я хочу чувствовать тебя без слов.