Выжить. Любой ценой...

Пилозубый вышел из тени сруба. Его глаза в прорези капюшона скользнули с ее лица на страшный трофей, потом обратно. На его вывернутых губах, утыканных клыками, появилось выражение. Не улыбка. Триумф. Глубокий, животный. Он медленно кивнул, шипящее дыхание стало громче, довольным. "М-моя..." – прошипел он, указывая на голову, потом на нее. Утверждение. Признание. Он хрипло крикнул что-то. Появились Трехпалый и Одноглазый. Младший брат, его три пальца ловко схватили голову за волосы, вырвав ее из оцепеневшей руки Нерезы. Одноглазый стоял монолитом, его горящий взгляд был прикован к ней, в нем читалось мрачное любопытство и одобрение силы. Началось освежевание. Быстрое, умелое, лишенное всякой церемонии, кроме своей собственной, страшной эффективности. Трехпалый работал ножом – тем самым охотничьим – снял кожу и волосы, обнажив череп. Потом – точный удар обухом топора. Кость треснула. Пальцы, сильные и цепкие, впились в щель, разломили черепную коробку. Мозг, серо-розовый, влажный, был извлечен и положен на плоский камень, как на блюдо. Пилозубый наблюдал за каждым движением, его грудь тяжело вздымалась. Он что-то бросил Трехпалому – пучок дикого лука, горсть ягод можжевельника, корень какого-то растения. Младший брат, не глядя, нашинковал зелень ножом, смешал с мозгом. Получилось нечто отдаленно напоминающее паштет, но пахнущее кровью, сыростью и смертью. Тем временем Одноглазый приволок старый, покореженный, но выскобленный до блеска таз. Из него торчали несколько глиняных кружек. Он налил в них темную, густую жидкость из ведра – кровь дальнобойщика, смешанную, возможно, с дождевой водой. Запах железа стал еще острее. Посреди поляны, угасающего костра, стоял массивный, грубо сколоченный из неотесанных бревен стол, возможно, его сюда перенесли не так давно. Пилозубый указал Нерезе на место рядом с собой, во главе стола. Она села. Перед ней поставили блюдо. Неожиданно... презентабельное. Чистая деревянная доска. На ней – тот самый мозговой "паштет", аккуратно выложенный горкой, украшенный ягодой можжевельника. Рядом – кружка с кровью. Абсурдный, кошмарный пир. Братья последовали их примеру, нетерпеливо сев за стол. Трапеза началась. Пилозубый ел первым, затем жестом разрешил ей. Она взяла горсть теплой массы. Запах был все тем же, отвратительным, но теперь он был платой за вход. Она съела, глядя прямо на Пилозубого. Потом сделала глоток крови. Горечь была знаком принадлежности. Она не улыбалась, но ее поза была прямой, взгляд – не опущенным, а принявшим. Братья наблюдали, их чавканье казалось почти одобрительным. Она ела не как жертва, а как равная в этом страшном пиршестве силы. После трапезы. Хижина Пилозубого. Он поднялся и жестом велел ей следовать. В его покоях, заваленных шкурами и трофеями, пахло дымом, землей и им – его звериной силой. Он остановился перед ней, снял свой кожаный капюшон. Его лицо, изуродованное мутацией, было открыто. Его глаза изучали ее, но уже без прежней хищной оценки. Был интерес, смешанный с новым, странным уважением к ее стойкости. Нереза понимала момент. Чтобы выжить здесь, стать не просто пленницей, а частью, ей нужно было пойти дальше пассивного принятия. Нужно было взять инициативу в этом уродливом танце. Страх и отвращение отощли на второй план, заглушенные Нерезой. Так было легче. Она сделала шаг навстречу. Не робко, а уверенно. Подняла руку – не для защиты, а для прикосновения. Ее пальцы, еще дрожащие, коснулись шрама на его могучей, обнаженной груди. Легко. Исследующе. Его дыхание замерло, глаз расширился от удивления. Никто не касался его так – без страха, без боли. "Т-твоя Нерра," – прошептала она, глядя ему в глаз. И в этом взгляде было не подчинение рабыни, а признание его власти и одновременно – предложение себя как соучастницы. Он издал низкое, глубокое кряхтение – не угрозы, а чего-то похожего на удовлетворение и пробужденное желание. Его огромные руки опустились на ее талию – все еще властно, но уже не ломая, а притягивая. Она не сопротивлялась. Наоборот, она прижалась к нему всем телом, ощущая его жар, его силу, его дикую, чужую сущность. Ее руки скользнули по его спине, ощущая бугры мышц и шрамов – не отталкивая, а принимая их как часть его, часть ее нового мира. Он взял ее. Но это уже не было грубым актом метки. Это был союз, пусть и извращенный, рожденный в крови и ужасе. Он был силен, требователен, но в его движениях появилась странная, звериная нежность – осторожность к ее синякам, внимание к ее реакции. Она отвечала не страстью, а активным принятием, движением навстречу, тихими звуками, которые он, возможно, воспринимал как одобрение. Она играла роль, необходимую для выживания, но в этой игре была доля правды – признание его силы и своего места рядом с ней. Она стала его Женой. Не вещью, а спутницей в их темном мире. Глубокий Овраг. Днем. Школа гудела, как потревоженный улей. Дети толпились в коридорах, перешептываясь. Мисс Кларабель, лицо серое от недосыпа и тревоги, пыталась навести порядок, но ее руки дрожали. – Мисс Кларабель, а где мисс Сильва? – спросила Эмма, ее голосок дрожал. – Она обещала показать нам новые листья сегодня... Старушка сглотнула ком в горле. "Она... она заболела, детка. Сильно. Скоро вернется." Ложь обжигала губы. Нереза не вернулась вчера. Не ночевала дома. Окна в ее домике были целы, дверь заперта изнутри – но ее там не было. Как сквозь землю провалилась. И этот слух о шуме на стоянке дальнобойщиков утром... о криках... Мисс Кларабель сжала руки в кулаки, стараясь не думать о стальных проволоках и скрипе телеги. *Не может быть. Не может...* Городская полицейская участок. Вечер. Телефон звонил не переставая. Голоса в трубках – истеричные, злые, испуганные: – Вы что там вообще делаете?! Моя дочь пропала! Нереза Сильва! Она же ответственная! Так не могло случиться! – кричал в трубку отец, его голос срывался. Мать рыдала на заднем плане. – Мы все обыскали! В лесу! У реки! Ничего! Она не ушла бы просто так! – это был мэр, его тон был паническим. Пропажа практикантки – черное пятно на тихом городке. Сержант Бойд тер переносицу. "Сильва, Нереза. 22 года. Последний раз видели в школе днем ранее. Жилье проверено – вещи на месте, следов борьбы нет." Он бросил взгляд на свежий рапорт: "Обнаружено тело мужчины (предположительно дальнобойщика, личность устанавливается) на стоянке у трассы. Признаки насильственной смерти. Множественные колото-резаные раны. Отсутствует голова." Две части одного пазла? Или страшное совпадение? Бойд вздохнул. В Глубоком Овраге не было серийных убийц. Не было маньяков. Были только старые легенды о Трех Зубах, в которые он не верил. Но холодок по спине пробежал. "Опросить всех. Проверить лес еще раз. Особенно... старые тропы за Чертовым Хребтом." Он сам не понял, почему сказал это. Суеверие. Чушь. Но тень легла на душу. Глубокий Овраг. Неделю спустя. Поиски заглохли. Полиция развела руками – "Нет следов. Возможно, ушла добровольно. Связь с убийством дальнобойщика не подтверждена". Родителям прислали формальные соболезнования. В городе говорили шепотом. О несчастном случае. О бегстве с любовником. О старых историях про Чертов Хребет, которые теперь уже не казались такими нелепыми. Мисс Кларабель стояла у окна учительской, глядя на лес. В руках она сжимала старый медальон, найденный возле ее дома в день исчезновения Нерезы. "Гленвиллская Государственная Больница. 1974". Слезы катились по ее морщинистым щекам. Она знала. Знала, что скрип телеги в тумане – не выдумка. Знала, что Нерезу забрали Три Зуба. И что девушка, которую она любила как дочь, не вернется. Никогда. Лес. Вечно. Глубоко в чаще, там, куда не доходят ни крики родителей, ни сирены полиции, стоит логово. Утром, когда туман стелется между сосен, Нереза выходит к ручью. Она одета в прочную кожу, сшитую ею самой из шкур. Ее движения уверенны, смуглая кожа загорела еще больше, ореховые глаза смотрят на мир спокойно, но без прежней глубины. В них – принятие. Она наполняет сосуды водой. Рядом, у входа в сруб, Пилозубый наблюдает за ней. Его взгляд – не контроль, а привычное обладание, смешанное с удовлетворением. Трехпалый мастерит ловушку, Одноглазый точит нож. Они кивают ей, когда она проходит. "Н-нерра" – шипит Пилозубый в ответ на ее молчаливый взгляд. Это – ее имя. Ее мир. Она ставит воду у огня. Смотрит на дым, тянущийся к серому небу. Печаль? Да. По той девушке, что заблудилась на Старой Хилликеровской дороге. По родителям. По детям. По солнцу, что светит над Глубоким Оврагом. Но это печаль из другого мира. Здесь, в вечной тени сосен, среди запаха хвои, крови и силы, у нее есть место. Пусть страшное, пусть чужое, но ее. Она выжила. Она выбрала. И в этом выборе, среди уродства и жестокости, нашла свою новую норму, свою тихую, хвойную вечность. Цена была немыслимой, но плата принята. Она – Жена Пилозубого. Нерра. И лес молчаливо склонился над ее новой жизнью.