Выжить. Любой ценой...

Она сказала это. И в этот момент Нереза Сильва, практикантка, педагог, девушка с орехово-зелеными глазами и духом, не сломленным лесом, перестала существовать. Осталась только оболочка. Орудие его воли. Готовая на самое немыслимое зло, лишь бы отсрочить гибель других. Пилозубый хрипло крякнул. Не радость. Удовлетворение. Он достиг цели. Он выжег в ней все человеческое дотла. Он не просто сломал тело – он сломал душу и поставил на ее место свою волю. Он кивнул в сторону дороги. Молчаливый приказ. Нереза (если это еще можно было назвать ее именем) повернулась. Сделала первый шаг по направлению к Глубокому Оврагу. К городу, который когда-то был ее тихой гаванью. К людям, которых она должна была теперь предать самым чудовищным образом. Нож в ее руке был холодным и тяжелым, как ее сердце. Каждый шаг отдавался глухим стуком в пустоте, что теперь была внутри. Она шла выполнять приказ. Шла убивать. Чтобы спасти детей от чудовища... став чудовищем сама. Холодный нож в ее руке казался продолжением кости – чужим и неизбежным. Глубокий Овраг дремал под утренней дымкой, знакомые домики, школа вдалеке – все это было как декорация из другого, невозвратного прошлого. Нереза шла по краю дороги, не скрываясь, не прячась. Она была пустой скорлупой, оболочкой, которую тащила к месту казни саму себя. Мысли не текли, они висели тяжелыми, мертвыми глыбами: Дети. Томми. Эмма. Их смех. Их глаза, полные доверия к "мисс Сильва". И Пилозубый... его клыки, впивающиеся в маленькие горла... сладкое мясо... Истерика клокотала где-то глубоко внутри, под слоем ледяного онемения, но не могла прорваться наружу. Запертая. Как она сама в этом кошмаре. Стоянка дальнобойщиков на выезде. Одна фура, старая, с облупившейся краской. Рядом, прислонившись к кабине, курил мужчина. Худой, в засаленной куртке, лицо усталое, морщинистое. Он увидел ее, идущую прямо на него, и лишь удивленно приподнял бровь, затягиваясь дымом. Наверное, подумал, что девчонка заблудилась или просит денег. Она подошла вплотную. Запах табака, пота, машинного масла. Человеческий запах. Живой. Ее рука с ножом лежала вдоль бедра, скрытая складками слишком большой мужской рубахи. – Чё те, красавица?.. – начал он хрипло, голос с утренней осечкой. Она не ответила. Не могла. Внутри все сжалось в тугой, бешено бьющийся ком. Любой ценой. Дети. Любой ценой. Ее рука дернулась с нечеловеческой скоростью, словно ею управляли не головной мозг, а спинной, сжатый в тисках ужаса. Нож, короткий и страшно острый, вошел под ребра слева. Твердо, без запинки. Она почувствовала сопротивление мышц, потом – хруст хряща, и наконец – мягкое погружение в теплую, мокрую глубину. Мужчина ахнул. Не крикнул – выдохнул звук полного непонимания, шока. Глаза округлились, сигарета выпала из ослабевших пальцев. Он попытался схватить ее за руку, но она уже дергала нож на себя, вырывая его с мокрым, чавкающим звуком. Теплая струйка брызнула ей на руку, на рубаху. Запах меди ударил в ноздри. Он начал оседать, хрипя, рука инстинктивно прижалась к страшной щели под ребрами, из которой уже сочилась алая пена. Его рот открылся, чтобы крикнуть, но крика не последовало – только бульканье. В его глазах был вопрос, животный ужас и полная, абсолютная растерянность. За что? Нереза не видела этого вопроса. Она видела только Пилозубого. Его клыки. Детские лица. Наверняка. Надо наверняка. Ее рука с ножом снова взметнулась. В этот раз – в шею. Сбоку. Глубоко. Лезвие прошло сквозь мышцы, сосуды, вонзилось куда-то в основание черепа. Хлюпающий, мокрый звук. Струя крови хлынула из раны с пугающей силой, обдав ее руку и грудь горячим липким дождем. Он рухнул на колени, потом на бок, дергаясь, захлебываясь собственной кровью. Звуки были ужасны – хрипы, бульканье, короткие судорожные вздохи. Она стояла над ним. Кровь с ножа капала на асфальт, смешиваясь с растекающейся лужей. Время остановилось. Внутри нее взорвалась тихая истерика. Ураган из отвращения, ужаса, самоосуждения и абсолютной, сокрушающей пустоты. Ее тело тряслось мелкой дрожью, зубы стучали. Она хотела закричать, вырвать из себя эту черноту, упасть на колени и рыдать, но ничего не вышло. Только беззвучный стон, вырвавшийся из пересохшего горла. Она смотрела на умирающего человека, на его затуманенные болью и непониманием глаза, и видела в них свою собственную душу. Убитую. Растоптанную. Я сделала это. Я. Мисс Сильва. Педагог. Человек. Мысль была чудовищной, не укладывающейся в остатки сознания. Голодный зверь, которого она впустила внутрь, чтобы выжить, теперь рычал победно, заливая все ее существо ледяной, липкой грязью. Две минуты. Две вечности. Дергания тела у ее ног прекратились. Хрипы затихли. Осталось только тихое бульканье крови на асфальте. И всепоглощающая тишина вины. Принять. Надо принять. Словно по сигналу, внутренний ураган стих, сменившись леденящим, мертвым спокойствием. Она наклонилась. Взяла нож. Подошла к телу. Голова лежала неестественно, шея была открыта, страшная рана зияла. Голова. Надо отрезать голову. Она никогда этого не делала. Движения были неуклюжими, резкими, полными отвращения. Она вонзила нож в шею сбоку, там, где уже была рана. Начала пилить. Лезвие скользило по мышцам, цеплялось за что-то твердое – позвонки. Хруст. Скрип стали по кости. Ее трясло, но руки действовали с пугающей целеустремленностью. Быстрее. Покончить с этим. Покончить. Она перевернула тело, впиваясь ножом с другой стороны. Ткани рвались, сухожилия хрустели. Кровь лилась ручьями, заливая ее руки по локоть, впитываясь в рубаху. Запах стал невыносимым – кровь, открытые внутренности, смерть. Ее стошнило прямо на асфальт рядом с телом – пусто, судорожно, желчью. Но руки не останавливались. Пилила. Рвала. Резала. Наконец, с последним отчаянным рывком, голова отделилась. Она откатилась чуть в сторону, уставившись на нее стеклянными, пустыми глазами. Лицо было бледным, рот приоткрыт в немом вопросе. Волосы, темные и маслянистые, слиплись от крови. Нереза уронила нож. Он звякнул об асфальт. Она протянула дрожащую, липкую от крови руку, схватила голову за волосы. Тяжелая. Теплая еще. Кровь капала с обрубка шеи на ее ноги. Она подняла этот страшный трофей. Посмотрела в мертвые глаза. Новый статус. Убийца. Чудовище. Раба. Она была им. Полностью. Безоговорочно. Без мысли, без чувства, только с тяжелой, окровавленной ношей в руке, она развернулась и пошла. Обратно. В лес. К нему. К своему новому хозяину. К своему новому аду. Каждый шаг по знакомой тропе отдавался глухим эхом в пустоте внутри. Где-то там, под толщей льда и грязи, клокотал последний ошметок той, прежней Нерезы. Он кричал беззвучно, рвал на себе волосы, обвинял, проклинал. Зачем? Зачем ты выбрала это? Зачем ты хотела выжить ЛЮБОЙ ЦЕНОЙ? Посмотри! Посмотри, что ты сделала! Посмотри, чем стала! Она шла. Несла голову. Кровь стекала по ее руке, оставляя темные капли на палой листве. Цена оказалась непомерной. Она выжила. Но выжила ли? Или просто сменила одну смерть – физическую – на другую, медленную, вечную? Смерть души. Отныне и до конца своих дней, сколько бы их ни было, она будет носить в себе не только страх перед Пилозубым, но и неизбывного палача самой себя. Каждую ночь она будет видеть усталое лицо дальнобойщика и его немой вопрос. Каждое утро просыпаться с осознанием, что ее руки навсегда запачканы не только его кровью, но и выбором, который она сделала в ту минуту, когда вонзила нож. Стремление жить обернулось вечным проклятием. И самое страшное – она знала, что, окажись снова перед тем выбором... она, опустошенная, сломленная, но все еще цепляющаяся за призрачный шанс отсрочить гибель детей... сделала бы то же самое. Эта мысль была последним, самым горьким гвоздем в крышку ее собственного гроба. Нереза стояла на краю поляны перед полуразрушенным срубом, окровавленная голова дальнобойщика тяжело свисала из ее руки, капая на пожухлую траву. Она не чувствовала ее веса. Не чувствовала липкой крови на коже, въевшейся под ногти. Она чувствовала только пустоту, огромную и звонкую, как колокол по умершей душе.