Любовь, закон, корона

Истинная связь — большая беда. Александр Христофорович Бенкендорф всю жизнь свято верил в закон и порядок, считая любые проявления истинной близости между людьми большим злом, почти смертным грехом. Однако судьба преподнесла ему сюрприз: однажды он обнаружил, что постоянно получает странные ушибы и царапины, происхождение которых объяснить никак не мог. Молодой офицер смотрел на свои раны с недоумением и тревогой: — Что за чертовщина? Синяки и шишки множились каждый день, скрыть их становилось все труднее. Постепенно он осознал ужасную истину: причиной всех несчастий была таинственная связь с чужой душой. И эта истинная души не чает во всяких проказах. Служба при императоре Александре Первом заставляла его еще сильнее скрывать свое состояние, ведь такое признание могло поставить крест на карьере. Он обязательно женится. Тогда, возможно, наваждение исчезнет. Но со временем Александра начало волновать совсем не избавление от истинности неведомо с какой юной шалуньей. Все чаще появлялись мысли о возможном ранении в бою. И тогда он научился вести себя так отважно и осторожно, чтобы ни одна пуля не успевала его задеть, чтобы ни одна сабля не вошла ему в бок. Об истинности душ Александр знал очень мало. — Глупости все это, — говорил ему отец с сильным немецким акцентом, когда еще в детстве Саша услышал у взрослых незнакомые слова. — Твой дядька глупый связался с истинной. И где он теперь? В долговой яме! — Нет, нет, Христофор, не стоит пугать ребенка! — вмешалась матушка. — Ступай, Александр, — строго вымолвил отец, не заметив ее восклицания, — и запомни, что с тобой никогда такого не случится! Если бы отцовскими заверениями можно было мерить правду… В какой-то момент мужчина перестал ловить на себе косые взгляды и сначала подумал, что легко отделался. А потом понял: всем стал понятен характер его мелких и досадных увечий. От этого хотелось выть. Но Бенкендорф молчал. Он не слаб, он не станет поддаваться панике из-за такого пустяка. Истинность душ лишает сил и выдержки. У каждого она своя. Кто-то видит свою судьбу во сне, кто-то испытывает те же самые чувства, а кто-то — синяки и шишки. Ему досталась такая.

***

— У каждого счастливчика своя родственная душа, Николай Павлович. Мальчик в военном мундире устало слушал наставника и потирал крупную шишку на лбу. — Моя родственная душа — драчунья? — Вероятно, Николай Павлович. Давайте сосредоточимся на уроках… Будущий защитник семьи Романовых с досадой вздохнул. Ему надоели эти душные комнаты, яркое солнце в окна, долгие уроки и пустые разговоры. Он все еще жалел, что не попал в Царскосельский лицей, и иногда видел его во сне. Возможно, будь он не вторым, а третьим наследником своего брата, ему удалось бы убедить государя Александра, но чего нет, того нет. Синяки и шишки не красят великого княжича. Поэтому с детства отметины маскировали пудрой. Николай знал, что Александру Павловичу давно об этом доложили, только он не интересовался подобным. И это продолжалось до определенного дня. Потом начались письма, полные тревожной строгости. Старший брат писал младшему, чтобы он и думать не смел об истинных, и что это не его ума забота. — Какое уж тут думать? — пробормотал, пожав плечами Николай. — Тут бы не уснуть вечером со шпагой в обнимку… Однажды ранним утром Николай проснулся от резкой боли в щеке, словно полоснули чем-то острым. Кричать и стонать его давно отучили, поэтому мальчик лишь судорожно выдохнул, прижал ладонь к бледной коже и увидел тонкую полосу крови. Истинная душа перестала драться и взялась за шпагу. — А нет, не перестала… — болезненно скривился Николай, чувствуя тупую боль в плечах и груди. Когда же это закончится?

***

Саша Пушкина, Иванка Пущина и Катя Данзас — три лучшие подруги. Единственные девушки в царском лицее они всегда были вместе. Даже если неугомонная Саша устроит очередную дуэль, а Кате попадет из-за того, что помогала ей, они быстро мирились. Но так сложилось, что этим примирениям всегда способствовала Пущина. Ее дружелюбный характер был чем-то вроде мостика между бурным темпераментом Саши и резкими манерами Кати. Наступившее лето обещало свободу и радость. Экзамены сдали все. Даже Саша сумела впечатлить господина Державина, несмотря на утреннюю дуэль и яростную перепалку с надзирателем Пилецким. — Как ты с ним лихо справилась! — восторженно повторяла Иванка, пока все три подруги бесцельно бродили по окрестностям Царского села. — Это я еще не старалась, — Пушкина широко улыбалась, с радостью разглядывая чистое небо и радуясь тому, что у них теперь вся жизнь впереди. — А если бы старалась, нашего месье тюремщика бы удар хватил, — добавила Иванка. — Но я так боялась, что он на время экзаменов выставит тебя на улицу! — Он мог, — задумчиво проговорила Саша, — но едва ли бы решился… И тут она остановилась, резко вздрогнула. Подруги, успевшие уйти чуть дальше, не сразу заметили, а потом растерянно поглядели на юную поэтессу. — Сашенька, тебе плохо? — испугалась Иванка. — Не то чтобы… Но как будто шпага… И девушка с тихим стоном скрипнула зубами, потом зажала дрожащей ладонью плечо. Между смуглых пальцев сочилась кровь, как будто кто-то ударил ее шпагой. До последнего Александра Пушкина не подавала виду, что ей больно, но, когда опустилась на зеленую траву, Иванка заметила, что по щекам подруги текут слезы. — Что с тобой? — спросила она испуганным голосом. — У нее кровь идет, не видишь, что ли?! — грубовато сказала Данзас, а потом подхватила Александру под руку, помогая подняться. — Беги в лицей, зови доктора! — Ага! Хорошо! — Идем, Пушкина… — бормотала Катя, осторожно переставляя ноги, — крови немного, истечь не успеешь… — Это… очень сильно… поможет мне, Катенька… — выдыхала Саша, стараясь делать шаг за шагом и не замечать мучительную боль. Иванка успела вовремя. В жилом крыле лицея была отведена больничная палата и там постоянно дежурил старенький, строгого вида доктор. Он привык лечить простуду, лихорадку, разбитые носы и в худшем случае вывихнутые пальцы, но с такими случаями не сталкивался. — Что произошло, мадемуазель Пушкина?! — Я… упала… — Чушь какая-то, мы разберемся позже. Ложитесь-ка вот сюда. Вы останетесь здесь, а вы, — кинул суровый взгляд на притихших Пущину и Данзас, — зовите директора. Комната погрузилась в тишину. Катя ушла, Иванка осталась молча ждать, а доктор внимательно осмотрел раненую, обработал рану и наложил чистую повязку. Она побледнела — всегда боялась вида крови, но сейчас пыталась успокоиться и справиться с болью. Вернувшись, Катя сжала ее ладонь в попытке поддержать. В ожидании директора Саша чуть слышно спросила: — Что это, доктор? — Это… как бы сказать поделикатнее, — врач нахмурился и вздохнул. — Ваш истинный получил ранение в бою. И на лице Пушкиной впервые за последнее время появился испуг.

***

Ранение заставило Александра Христофоровича вернуться в Петербург. Увечье не тяжелое, но государь настоял на отпуске. А для большей убедительности повысил его по службе. Хотя причина была слишком явной: если жизнь и здоровье военного зависят от поступков неизвестной истинной, рано или поздно он перестанет справляться с обязанностями. Бенкендорф это понимал, но от того было больнее. И еще паршивее видеть хорошо скрытое разочарование в глазах государя. Однако он покорился судьбе, приняв происходящее как неизбежное испытание. Отпуск затянулся дольше ожидаемого. Офицеру предстояло обосноваться в столице, занимая пост начальника штаба гвардейского корпуса. Вскоре последовал новый указ царя: Александру Христофоровичу доверили руководящую должность в тайной канцелярии. — Все из-за… нее… — прошептал мужчина однажды, проснувшись утром с мучительной ясностью мысли: блестящая военная карьера подошла к концу. Теперь ожидала служба в жандармерии — ни хорошо, ни плохо, просто решение монарха гласило, что человеку вроде него больше подходит розыск преступников, нежели командование войсками. Преступники переживут, если он на их глазах получит вместе с резвой истинной камнем в глаз. Или… пулей в живот… Кто знает, где она живет, чем занимается и на какие риски готова пойти? Но вскоре любая боль, получаемая им вместе с незнакомкой, стала сильнее. Это означало, что они в одном городе. Наглая, драчливая девица приехала в Петербург и ее надо найти. И тут он понял, что очень вовремя стал начальником жандармов. Конечно, это еще не все. Александр Христофорович решил в свободное время сходить в Императорскую публичную библиотеку и почитать там все, что найдет про истинных.

***

— Истинные, истинные… — бормотала кудрявая девушка в светлом платье, отчаянно бегая туда-сюда между стеллажами. — Где же они… А, вот! Здесь было пусто, никто бы не отругал ее за суетливость, но и самой Саше было все равно. Схватив томик, она кинулась вперед, представляя себя быстроногой ланью. Но в следующий момент задела плечом стол с оставленными кем-то книгами, и верхний тяжелый фолиант свалился на ногу неторопливо бредущему позади мужчине. Пушкина успела заметить, что у него светлые волосы и одет он в голубой мундир, а дальше одновременно с ним запрыгала на одной ноге, кривясь от мучительной боли. Мужчина, скрипнув зубами, зашипел ругательства на немецком. Саша прикусила язык, помня, что непристойно выражаться можно только в компании Кати, даже Иванка такого не терпела. А потом выкрикнула: «Черт!» на французском. И на всякий случай захромала прочь, подтаскивая ушибленную ступню. Она свернула за стеллаж и не успела уловить хищного взгляда мужчины в голубом мундире.

***

Попалась. Радость Александра Бенкендорфа не знала предела. Сначала он подумал, было, что это пьяное счастье смахивает на фанатизм, а он ничему подобному не подвержен. Потом оставил эти сожаления на потом. Сейчас главное — найти и поймать наглую девицу, которая уронила книгу на его ступню и тем самым себя выдала. А потом можно и решить, что с ней делать. К счастью, в его распоряжении были все жандармы из тайной канцелярии, а низкорослые кудрявые девушки со смуглой кожей — редкость даже для Петербурга. Единственное неудобство для Александра Христофоровича состояло в необходимости сопровождения жандармов. И поэтому приглашение в гости ко княгине Авдотье Голицыной выглядело совсем некстати. Но Александр все равно собрался идти. Шагнув в шумный зал, мужчина внимательно огляделся, кивнул двум жандармам, оставшимся возле входа, а сам постарался слиться с толпой. Хоть это было и невозможно с его ростом, широкими плечами и суровым выражением лица. Но она точно его не увидела и не узнала. Она… Глупая, самонадеянная, легкомысленная девица… Поэтесса Александра Сергеевна Пушкина. — Беги, сокройся от очей Цитеры слабая царица! — воскликнула она с нотой драматичности. — Где ты? Где ты, гроза царей, свободы гордая певица! — Это еще что за вольные вирши?! — Бенкендорф сердито нахмурился, но не сдвинулся с места. Пока не ловить, только наблюдать. Просто так людей в Петропавловскую крепость не тащат. Так он наблюдал несколько долгих недель. За это время Пушкина успела снискать славу и любовь высшего света Петербурга, и порой позволяла себе нечто возмутительное. Однажды девушка позволила себе публично демонстрировать портрет известного убийцы монархов, вызвав неодобрение самой хозяйки дома, княгини Голицыной. — Доиграетесь однажды… дрянная девчонка… — прошептал Бенкендорф. А затем услышал звонкий девичий голос, полный насмешки и страсти: — Товарищ, верь! Взойдет она — звезда пленительного счастья! Россия вспрянет ото сна! И на обломках самовластья напишут наши имена! Увидев, как ее восторженно несут на руках окружающие, Бенкендорф тяжело вздохнул и молча покинул помещение. Вечер опустился, улицы осветились фонарями, а жандармы приготовились ждать распоряжений начальника. — Завтра вечером не будет никаких сборищ, — сказал цензор вполголоса. — Снимите-ка мне эту звездочку с вершины славы…