Любовь, закон, корона

Чувствуя себя в постоянной опасности, Александра не могла остановиться. Слава вселила в нее уверенность, чистую энергию, сладкое ощущение свободы. Эти три составляющих слились в яростное пламя, которое кипело в мятежной девичьей душе. Хотелось большего, кроме декламации стихов на званых вечерах. Она хотела жить — ярко, радостно, отчаянно. И две верные подруги всегда были рядом. Пьедестал пошатнулся впервые, когда Иванка и Катя, держа под руки, вели ее к гадалке. — Куда? — спьяну заплетался язык. — Хочу есть пирог… — Получишь пирог, милая Сашенька, — терпеливо говорила Иванка, слегка улыбаясь. — Подожди немного. — Зачем все это нам? — ворчливо заметила Катерина Данзас. — Надо, чтобы она узнала про истинных. Кто это, кого ей опасаться… или нет… — Мундир голубой… кажется… — пьяно пробормотала поэтесса. Но стараниями Кати и уговорами Иванки она все-таки очутилась в салоне гадалки Киргхоф. До хмельной головы доносились лишь обрывки фраз, но Александра изо всех сил пыталась слушать внимательно, хоть и невыносимо клонило в сон. — Путь далекий, не всегда желанный… Подруга уйдет… — Этого не дождешься, — нестройным хором произнесли одновременно с двух сторон. — Потом вернется, если сильно захочешь… Что еще было? Боль, страдания, талант… О да, чтобы вытерпеть Пилецкого, ей пришлось немало часов в карцере выстрадать! Но последние слова гадалки резко заставили Сашу протрезветь, она даже вздрогнула, с недоумением хлопая глазами. — Мужчина появится… Еще один… Две истинные души ждут тебя впереди, — гадалка улыбнулась. — С ними нелегко придется. Любовь придет не сразу… Опять истинные?! Саша хотела спросить, кто же они, но язык начал предательски заплетаться. — Осторожнее с белым снегом, — и без того тихий голос гадалки перешел на шуршащий шепот, — злых языков, ярких праздников. Обретешь любовь и счастье или… смерть и вечность… — Ну уж нет, — прошептала Иванка, старательно выводя последние слова чернильным карандашом. — Я в оба буду смотреть, чтобы ничего не стряслось… Катерина молчала со скептическим видом. То ли она не была готова беречь подругу каждый день и каждый час, то ли не верила предсказанию. А потом Сашу повели на свежий воздух. — П-проклятые истинные… — пробормотала кудрявая поэтесса, и немедленно повисла на Катином плече. Та решила не тратить даром времени и отрезвить Александру легкими, как ей казалось, пощечинами. Это помогло, но девушка поморщилась и оттолкнула ее руку. — Хватит лупить! Я пирог хочу! — заявила она, и ринулась вперед, забыв, что пьяна и ослаблена головокружением. Несколько десятков шагов Саша быстро, но неуверенно плелась зигзагами, пока подруги пытались ее догнать. А потом ее схватили под руки два господина в черных фраках, и из головы выветрились остатки хмеля. — Эй… что… куда… Отпустите! — пробормотала она. — Я… буду кричать… — Нет необходимости, госпожа Пушкина. Вы арестованы. — Это ошибка! — запротестовала она, чувствуя чужие руки на своей талии. Мужчины повели ее к тюремному экипажу. Бледная и напряженная Иванка рвалась следовать за ним, Катерина удерживала ее, боясь рисковать. Оставалось только наблюдать, как Сашу усаживают в карету и закрывают за ней зарешеченные двери. Упрямо сжав кулаки, Иванка высвободилась из объятий подруги и направилась вперед. Данзас молча шагала позади, пытаясь объяснить, почему она так поступила, но тратить время на разговоры некогда.

***

У Александра Христофоровича горело лицо, словно кто-то отхлестал по щекам перчатками. Глаза от непривычки слезились, взгляд затуманился. С досадой глядя на бумаги, перья и чернила, он надел очки. Резь утихла, зато в душе поднялась волна мутной злобы. Если жандармы посмели осыпать девчонку пощечинами, он им задаст! А пока надо ждать. И надеяться, что арестантский экипаж не перевернется по дороге в тайную канцелярию.

***

«Бенкендорф» — прочла Александра ярко-алую надпись на тяжелой дубовой двери. Возгласы несчастных узников позади звучали все громче, отчаяннее, тревожно отдаваясь эхом в ее сердце. Но жандармы нетерпеливо подгоняли ее вперед, приходилось переставлять ноги, хоть и без особого желания Страх сдавил грудь тяжелым обручем, бежать было невозможно — ее все еще держали под руки. Александра нерешительно перешагнула порог мрачного кабинета, ощущая одновременно сырость и духоту тесного кабинета. В полумраке комнаты дрожали рыжие огни свечей, грозя в скором времени погаснуть. Сидевший за письменным столом сурового вида человек с коротко стриженными светлыми волосами, продолжал писать письмо, не удостоив девушку даже взглядом. Саша робко приблизилась, беспомощно переминаясь с ноги на ногу. — Здравствуйте, — тихо произнесла она с еле заметной улыбкой. — Я ведь вас… помню… В библиотеке… Ее голос прервался, как только мужчина заговорил, ровно и холодно: — О да. Эта встреча была поистине незабываемой… Сердце бешено заколотилось в груди Александры, а мысли беспорядочно заметались в разгоряченной вином голове. — Как ваша нога? — спросила она, изо всех сил стараясь не показаться виноватой или робкой. — Ушиб стопы, — еще холоднее ответил Бенкендорф. — Три дня покоя. Вам ли не знать? — Я не хотела уронить ту книгу на вас, честное слово! — пробормотала Александра. — Я просто торопилась… Опять повисла звенящая тишь, только раздражающе скрипело перо. Девушке начало казаться, что этим пером нещадно вспарывают ее душу, а еще она чувствовала неясное, томительное притяжение. — А как ваша нога? — спросил неожиданно мужчина, все так же продолжая писать. — Пришлось похромать пару дней, но очень скоро стало лучше, — она развела руками. — Подруга привела ко мне хорошего доктора. — Чудно, — процедил он. — А я вот не имею времени принимать докторов. — Александр Христофорович, — отчего-то ей не хотелось грубить или шутить этому человеку в глаза, а в глубине души еще прорастала розовым цветком щемящая нежность, — неужели вы так сильно на меня в обиде, что решили арестовать? — Обида тут ни при чем, — спокойно произнес Бенкендорф, отвлекшись, наконец, от письма и внимательно глядя на нее сквозь тусклый отсвет свечей. Его взгляд словно прошивал ее насквозь, заставляя покраснеть и нервно теребить кружевную манжету воротника. — Есть некие обстоятельства… куда более важные, нежели наша случайная встреча в библиотеке. Его ледяная уверенность резко контрастировала с ее смущением и слабостью. — Какие такие обстоятельства? — тихо спросила она, из последних сил пытаясь выдержать его тяжелый взгляд, стараясь разглядеть в голубых глазах хотя бы намек на сострадание или понимание. Александр Христофорович медленно поднялся из-за стола и уверенными шагами направился в ее сторону, напоминая хищника, готового сделать решительный прыжок. Сердце девушки замерло, дыхание сбилось, сознание затуманилось. Воздух вокруг неожиданно стал густым и горячим. Бенкендорф навис над ней внушительной фигурой, его жесткий взгляд излучал силу и власть, и очки дополняли эту пугающую суровость. — Вы не думали, что я пригласил вас по иной причине? — спросил он низким голосом, едва усмехнувшись. Пушкина напряглась всем телом. Хмель окончательно выветрился из головы, сознание стало ясным, четким, холодным. Все встало на свои места. Библиотека, одновременная боль в ноге, мрачноватое предсказание гадалки… — Вы же не хотите сказать… — выдохнула она еле слышно, с хрипотцой. — Да, — взгляд мужчины скользнул ниже, останавливаясь на тонких пальцах, судорожно сжимающих складки юбки. Медленно, осторожно, он поднял руку, аккуратно погладил ладонь Александры. — Я и вы — истинные души. Александра почувствовала себя в плену холодного взгляда Бенкендорфа — этот властный мужчина словно околдовал ее своими уверенностью и силой. Сердце забилось чаще, голова слегка закружилась, а острый язык словно сковали неведомые чары. Она не могла вымолвить ни единой насмешки. — Душа моя, — проговорил он тем же низким голосом, уверенно коснувшись ее пальцев, — наши судьбы переплетены много лет назад. Любой протест лишь ухудшит положение. Вместо ответа Александра растерянно улыбалась, пытаясь сопротивляться, отбросить прочь нарастающую нежность. Но разум отчаянно кричал одно, а душа начала путаться в сетях соблазна. — Послушайте, Александр Христофорович, — потрясенно прошептала она, — мы совершенно разные люди! Но Бенкендорф лишь усмехнулся, подходя еще ближе, пока расстояние между ними почти исчезло. — Истинные, — сказал он вполголоса. — Меня ранило в бою… И он назвал ту самую дату и время. По спине у Александры поползли холодные мурашки. Уловив тревожный блеск в глазах девушки, генерал довольно улыбнулся уголками губ. Пока он ничего не делал, просто стоял и молча наблюдал за ее реакцией, но это вопрос времени. — Нет, — выдохнула она презрительно, глядя в ясные голубые глаза. — Вот как? — кажется, он даже не удивился. Просто сделал пару шагов назад и опять стал колючим, убийственно спокойным, опасным. — Вы могли бы пригласить меня на свидание, — бросила она в его удаляющуюся спину, когда мужчина решил вернуться за стол. — Прислать цветы… что угодно! Но вместо этого меня хватают посреди Петербурга и тащат в эту каменную дыру! У вас сомнительное чувство романтизма, дорогой друг! Генерал замер, с трудом сдерживая дрожь и ярость. Вернувшись за стол, Бенкендорф сжал губы, скрипнул зубами, занес над чистым листом перо. Он дал нахалке шанс. Раскрыл перед ней душу и признал их истинность. Хотя следовало начать разговор более жестко, рассказав о возможных последствиях ее дурного поведения. Но раз она отказывается ответить ему взаимностью, придется отправить Пушкину туда, где она будет под присмотром. И точно не сможет влипнуть в неприятности, подвергая его опасности. Истинные чувствуют боль друг друга и получают те же раны. Если один истинный умрет от пули или шпаги, второй рискует погибнуть точно также. На заболевания, получаемые от ран, это тоже распространяется. Бенкендорф больше никогда не будет воевать, а ей придется вести себя примерно и не подвергать свою жизнь опасности. Поэтому в Петербурге ей не место. Сначала научится быть покладистой где-нибудь в глуши. Потом… Тем временем известная поэтесса видимо почувствовала, что навлекла на себя гнев жандарма, и неловко переминалась с ноги на ногу. — Ну послушайте, Александр Христофорович, — голос девицы Пушкиной смягчился. — Мы, конечно, с вами истинные, я и не отрицаю. Но пока вы ночами работаете на благо пополнения рудников, я гуляю по Петербургу, танцую, читаю стихи! Веселюсь одним словом… Последние слова она пробормотала совсем неуверенно и тихо. — Наслышан о вашем… веселье, — он быстро поднял голову, сверкнул жестким взглядом, более не в силах терпеть такую наглость. — Тогда, полагаю, вы и в Сибири не заскучаете. — За что?! — возмутилась девушка, на миг забыв, что вообще-то в таких ситуациях положено пугаться и молить о прощении. — Вам предоставить список причин? — хмыкнул он, ядовито улыбнувшись. — Дерзкие стихи, портрет убийцы царей, развязное поведение, опасные призывы… Мог бы предложить вам выбор между ссылкой и монастырем, но раз мы с вами истинные, проявлю милосердие. Александра ахнула в ужасе, прикрыла ладонью рот и отшатнулась, не веря своим ушам. Довольный произведенным эффектом Александр Христофорович продолжал выводить аккуратным почерком официальные слова. Александра стояла неподвижно, пытаясь смириться с ситуацией. Ее сердце бешено стучало, а мысли метались в поисках выхода. Бенкендорф, казалось, наслаждался ее замешательством, медленно дописывая письмо. — Вы не можете так поступить! — воскликнула она, наконец обретя дар речи. — Я не совершила никакого преступления! — Ошибаетесь, дорогая, — ответил он, не поднимая глаз от бумаги. — Ваше преступление заключается в том, что вы не желаете принять нашу связь. А это гораздо хуже любого другого проступка. Она хотела возразить, но слова застряли в горле. Генерал поднялся из-за стола и неторопливо подошел к ней вплотную. — Поймите, Александра, — произнес он мягко, но настойчиво. — Наш союз предопределен судьбой. Мы связаны неразрывными узами, и ничто не может изменить этого. Даже ваше сопротивление. Его рука легла на ее плечо, вызывая смешанное чувство страха и возбуждения. Она пыталась отстраниться, но тело отказывалось подчиняться. — Что вы хотите от меня? — прошептала она, пытаясь бороться с нарастающей дрожью. — Всего лишь согласия, — ответил он, склонившись к ней. — Признания, что мы созданы друг для друга. Их лица были теперь так близко, что она ощущала тепло его дыхания. Его взгляд проникал прямо в душу, заставляя забыть обо всех опасениях. — Я… я не знаю, — сказала она, едва слышно. — Знаете, — твердо заявил он. — Просто боитесь признать. Его руки скользнули по талии Александры, притянув ее к себе. Тепло его тела обжигало сквозь тонкую ткань платья, дыхание участилось, кожа горела там, где он касался. Она попыталась высвободиться, но он удерживал крепко, медленно настаивая на ответной нежности. — Вы — моя, Александра Сергеевна, — говорил он настойчивым бархатным голосом, целуя шею чуть ниже уха. — Никогда не сбежите от нашей связи. Ее пальцы судорожно сжимались в кулаки, а душа трепетала, борясь с желанием потянуться навстречу его ласкам. Это было неправильно, невозможно, но одновременно невероятно прекрасно. Бенкендорф провел рукой вверх вдоль ее спины, мягко поглаживая кожу, чувствуя, как напрягаются мышцы под пальцами. Откинув кудри с плеч, нежно целовал шею. Ладонь мужчины медленно спустилась вниз, к груди, легла туда, где колотилось девичье сердце. А потом за дверью раздались шаги, и они резко отпрянули друг от друга. Как провинившиеся лицеисты, подумала с усмешкой Александра. Он заметил это, испытал мрачное удовлетворение и вернулся за стол. Иванка Пущина привела Василия Андреевича Жуковского очень некстати. Еще более некстати он принес письмо от княгини Авдотьи Голицыной, которая очень просила за дерзкую девчонку. — Что же, благодарите Господа, что княгиня еще не поняла, насколько ошиблась с выбором подопечной, — процедил Бенкендорф, холодно блеснул глазами. — Подожду, пока она поймет… — Ждите! — радостно парировала девушка, прежде чем господин Жуковский успел хоть слово вставить. — А я пошла! — Нет, вы не пошли, — вежливым, но ледяным тоном осадил ее Александр Христофорович. — Похоже, пришло время сменить вашу покровительницу. Здесь, в Петербурге слишком много соблазнов для молодой девушки. Слова мужчины ударили ее точно хлыстом по спине, и стерли с ее лица счастливую улыбку. Оглянувшись, она растерянно посмотрела на потрясенную Иванку, потом — на ухмыльнувшегося Бенкендорфа. — Вы высылаете меня из Петербурга?!