Present Perfect

Сумеречное утро оставляло на щеках Андрея морозные поцелуи красными пятнами. Цвета помады Пастсимпловой. Девятиэтажки горели жёлтыми окнами. В одной из них она. Просыпается. Поворачивается к кому-то, будто так и надо. Принимает душ. Пьёт свой утренний кофе.  Не думай. Не думай. Не думай. Но мысли сами шли по кругу, как кассетная плёнка на репите: её шея, её губы, её взгляд. Томящийся и пронзительный.  Идти в школу — безумие. Быть рядом со всеми, слышать как все ржут над тупыми шутками физрука и чувствовать, как в груди что-то переворачивается. Видеть её снова холодной, отстранённой, когда ещё пару часов назад он почти заполучил её, пусть и во сне. Это и правда был сон? Воспоминания жгли иглами под кожей. Перед глазами — она. Кипятком по рукам, подставляет свою шею под его губы.  Зная, какой она могла быть — хотелось задохнуться. Вывернуть себя наизнанку.  Если бы кто-то предложил стереть ему память — согласился бы. Даже если с ней навсегда исчез бы он сам.  Она с Отжималовым. В столовой, в тренерской, в учительской.  У себя дома. Во всех снах Нидфоспидкина.  Кроме последнего.  Всегда перед глазами, внутри черепной коробки. Крутится ядовитой юлой, не давая ему вдохнуть.  Выблевать из себя всё. Её взгляд. Её смородиновое дыхание. Эти блядские лодыжки под партой. Никогда её не знать.  Врезалась удавкой в шею. Почему нельзя просто выскрести её из себя, отмыться до разодранной кожи. Не засыпать, отчаянно пытаясь выгнать её из головы. Да что в ней особенного, она просто училка.  Конечно, но вот только сердце заходится, как на финишной прямой, просто когда она смотрит на него со снисходительной полуулыбкой.  Смертельно устал. Люди вообще могут выдержать столько, сколько Андрей?  Маршрутка полная, пришлось втискиваться в синетпоновые пуховики, проталкивая сонное тело вглубь живота газели. Пот слипал футболку, сердце било похоронным маршем прямо в солнечное сплетение. Хотелось разреветься. Прямо тут, стоя перед бабкой в лисьей шапке.  В довесок к паршивому сну и навязчивому запаху смородины  — едкая жалость к себе и к Кате. Не удержался и отправил ей эти грёбаные фотографии, от которых хотелось сдохнуть. Можно сколько угодно оправдывать себя: «Катеньке так будет лучше. Катюша будет знать с кем связалась». Месть с привкусом заботы, как конфета с ржавыми булавками. Пока не проткнёшь язык — не узнаешь. Но если попытаться быть честным, то он просто хотел чтобы хоть кому-нибудь стало так же больно как ему. От этого становилось чуть легче.  Идиот. Ты ничем не лучше физрука. Хотелось закрыть лицо воротом куртки, потому что казалось, что все вокруг знают что он натворил. И вместе с этим в животе разливалось вязкое чувство «справедливости».  Неправильное. Согревающее.  — На следующей остановите, пожалуйста, — Андрей зябко втянул шею, протискиваясь к двери маршрутки.  Пачка сигарет на месте, зажигалку оставил на балконе. Можно было пойти в ларёк, но лучше просто приземлиться в пьяном дворике и попросить огня у тех, кто тоже прогуливает первый урок. Три скамейки, гаражи, возле которых лучше не появляться по ночам. Переполненная мусорка, хранившая в себе сотни чьих-то воспоминаний.  В предрассветных сумерках не сразу можно было понять, что там Катя. Ни намёка на то, какой она обычно казалась. Одна на ледяной скамейке. Будто её тянуло вниз. Губы сжаты в ниточку. Глаза уставились в пустоту, будто она оглушена нескончаемым криком в голове. Смотреть на неё такую и знать, что это из-за него — как сталкивать ребёнка в пропасть. Ты сам это сделал. А теперь любуйся.  Хотелось дотронуться до неё, коснуться плеча и признаться. И чтобы за это она повернулась и плюнула ему в лицо.  — Привет, —  Андрей привычным движением откинул чёлку. Движение — щит. Снаружи только маска невозмутимости. Как всегда, когда хочется провалиться под землю.  — Давно не виделись, — Катя выправляется и бросает ему что-то вроде полуулыбки. Как косточку. На, Андрей. Это тебе. Не подавись.  — Дай жигу плиз, — Нидфоспидкин смотрит на её покрасневшие глаза, и под его рёбрами скребутся мыши — Чё такая потухшая? Огонёк затрепетал на ветру. Первая затяжка обожгла пересохшие губы. Запах сигарет, холодный воздух, её дыхание. И это ощущение, что он не проснулся до конца, и всё это — грёбаное продолжение ночного кошмара. — Нормальная я — Врёт. Притворяется, чтобы никто не лез грязными пальцами внутрь, перебирать её мысли.  — Да не парься, они козлы все. Ну или козлихи. — Андрей затянулся ещё раз. Только после этого понял как нелепо это звучало. Как издёвка. — Че ты от Аскафэмовой отсела, поссорились? — Не ссорился никто, — Катя затянулась и выдохнула в сторону. На секунду Андрей услышал этот сонный выдох — смородина и мята. Вдохнуть поглубже.  Чужая память в чужом теле. Не она. И никогда не смогла бы ей стать.  — Ну смотри, если стрела будет, я за тебя пойду, — если бы только эта стрелка была с Отжималовым.  — Да не, я таким не занимаюсь больше, — хмыкнула, выдыхая дым.  Предпоследняя затяжка. Мысль сама вспыхнула в голове. Овладела им настолько быстро, что он и не понял как спросил: — Слушай, а ты Орифлеймом торгуешь? — Эйвон — Катя закатила глаза, будто бы была большая разница.  — Можешь мне помаду подогнать, гигиеничку? — Зачем тебе? — Катя смотрит на него. Сканирует его взглядом, будто в её глазах рентген, и она видит его насквозь.  — Чтобы губы не обветрились, — Он произнёс это и тут же пожалел. Хотелось ударить себя.  Это прозвучало как признание. Почти как «Поцелуй меня». Почти как «Скажи, что ты — она».  «Чтобы губы не обветрились» Голос — как из подушки, приглушённый, липкий, женский. Он уже не понимал — это из головы идущей кругом, из сна, или нет, это Катя, это он сам сказал?   Чтобыгубыне обветрилисьостановисьчтобыгубынеобветрились. Андрей посмотрел Кате в глаза. И если бы ей хоть сколько-нибудь было не всё равно, то она бы всё поняла. Он просто хотел, чтобы у него хоть что-то осталось от этого сна. Что-то, что можно потрогать. Помада как фантомная конечность– чувствуешь, хоть её нет.  — Ну рублей 60 она стоит в пятницу принесу, может раньше.  — Спасибо. Долго не сиди на холодном, пиши если чё.  Кинул бычок в урну и уже развернулся, чтобы пойти в направлении школы, когда услышал: — Остановись, Андрюш, постой! — Он замер. Её голос почти как из его сна. «остановись, Андрей, постой», так тихо, будто Пастсимплова из сна полушёпотом касается губами его мочки.  Это всё выдумка, больное воображение, но как ей это удалось? Если бы Катя только знала что только что сделала. — Давай вместе пойдём, ты же всё равно в школу? Как раз в столовой расстегаев купим, пока Пастсимплова столовку не ограбила, — Катя быстрыми шагами направилась в сторону школы. Так легко, будто ничего не случилось. Снова неотразимая, уверенная.  И он шёл за ней вслед. Мёртвой тенью, палачом её глупой и жалкой любви к физруку, который просто ею пользовался.