Present Perfect

— Смотри, Андрей, вот тут у тебя Past Simple. Но действие только что произошло и у него есть последствия в настоящем. Поэтому тут нужно написать 'I have sent the photo to my friend' вместо простого прошедшего 'I sent', — Анастасия Андреевна посмотрела на него снизу вверх. — Вот тут, — она провела пальцем по аккуратно выведенной строке. В классе только они вдвоём. Её эхо оседало на разрисованных задних партах, замирало на стёклах, будто ожидая развязки. Красные всполохи заката выглядывали сквозь окна и казалось, будто всё это не по-настоящему. Как будто всё это — декорации, а он в спектакле, где не выдали сценарий. Андрей наклонился ближе. Запах мяты и чёрной смородины врезался в память, как на веранде летним вечером. Без приглашения забивался под нёбо вкусом давно забытого детства. Глубже, навсегда внутри, как клей момент застывший на пульсирующей сердечной мышце. Так близко. Всё ещё далеко. Сердце билось запертой в грудной клетке раненной птицей. Сохраняй спокойствие. Вдох. Выдох. Медленно. — В следующий раз будь внимательней. Помни, если есть последствия — это Perfect, если действие произошло давно в прошлом, то Simple, — Андрей наклонился к тетради. — А если что-то происходит прямо сейчас — Present Continuous? — Их глаза поравнялись. Она видит меня, смотрит на меня и всё знает. Покалывание на затылке током спускалось за шиворот футболки. Знает и не отстраняется. — мысль заставляла голову закружиться. Сейчас он был на одном уровне с ней. — Да, всё верно, — это закатные огни окрасили её щёки розовым, или она покраснела? — Знаешь, Андрей, это касается и будущего. Если у тебя есть запланированное действие, то это тоже Present Continuous. Может быть, потому что в своей голове ты уже точно решил как всё будет в ближайшее время, —  взгляд выжигал его изнутри. — Поэтому мы говорим о нём так, будто бы оно происходит прямо сейчас, — Анастасия Андреевна легко улыбнулась. Он знал, что не должен этого говорить. Что это неправильно. Чёрт с ним. Дыхание уже сбилось, и пути назад всё равно нет: — Как например I’m looking right into your eyes? — полушёпотом, потому что ещё ближе — только поцеловать, утонуть в этом запахе мяты и смородины, стать одним целым, прямо здесь, на этой самой парте. Забрать у неё всё, что есть. Отдать ей всё что есть. — Да. Like your bangs are hiding your demons, — её рука потянулась к его лицу. Лёгкое прикосновение, швейной машинкой прострочило каждый позвонок. Его чёлка как ключ к замочной скважине. Но Пастсимлова выламывает дверь фомкой. Откидывает её и видит его, как есть. Беззащитного. Уязвимого. Как под микроскопом. Каждый его страх. Каждая рана. Она наклоняет голову и смотрит на него. В немом вопросе. И Андрей приближается ещё ближе. А потом рывком впечатывается в её губы, языком раздвигая их, жадно вдыхая, чтобы её запах навсегда остался у него во рту, впитался в поры на его коже. Сердце переворачивается в животе. Он никогда не был так близко. Ему больше не нужно её приглашение, потому что теперь он берёт то, что ему принадлежит, и не спрашивает. Её лицо в его руках, и она – его. Пусть на мгновение, но его. Его. Она закричит? Оттолкнёт? Чёрт с ним, я уже не могу остановиться. Пускай, пускай, блядь, ПУСКАЙ. Она застыла, напряжённо и тихо, будто сейчас превратится в гипсовую статую и пыльцой рассыпется у него в руках. Ещё мгновение до катастрофы, и… Вместо этого она растекается в его ладонях и закрывает широко распахнутые глаза. Сдаётся. Отвечает на его поцелуй. Её язык скользит по его нижней губе и внутрь. Его сердце колотится так, что его слышно в соседнем классе. 300 ударов в минуту, громко, как марш, неумолимо, как сорвавшийся с губ хриплый стон. Чувствовать ладонью дыхание её груди. Верх — вдох. Низ — выдох. Снова. Снова. Часто, жадно, будто она пробежала кросс. Как будто добежала до финиша. До него. Теперь она здесь. И ему всё равно мало. Время не существует, пока она льнёт к его подбородку, покрывая его бутонами поцелуев, от которых хочется взвыть. Влажные руки, да и хуй с ними, убирать её волосы, спускаться губами к её шее, оставляя багровые следы. Слизывать её запах за ухом, тонуть в нём, слыша только звук собственного сердца. И чем глубже, тем сложнее остановиться. Он метит её, как пёс — кожу, губы, шею. В этом есть что-то болезненное, честное. Потому что она должна пахнуть им. Пусть дышит им, чувствует его солью под языком. Пусть каждый её вдох и взгляд будет про него. Про них. Все должны это видеть. Знать. И пусть всё сгорит к чертям. Звонок. Пауза. Она отстраняется. — Остановись. Андрей, постой, — Она не может посмотреть ему в глаза. На шее багровеют оставленные им метки. На губах — молчание. Она ищет что-то в своей сумке, и протягивает ему гигиеничку. Её пальцы случайно касаются его — и замирают на долю секунды. Смотрит мимо него — в окно, на солнце, на доску — куда угодно, только не на него. — Чтобы губы не обветрились, — будто ничего не произошло. Её выдаёт только смазанная губная помада и этот блядский блеск в глазах. Как тогда в машине. С Отжималовым. Звонок. Андрей открыл глаза. Серый потолок. Горячая кровать. Звон будильника, будто плевок в лицо. Во рту смородина и металл. До спазмов сжатые челюсти. Ладонь пуста. Ни гигиенички. Ни её. Только сумеречное утро и дрожь в пальцах. Андрей никогда не видел её во сне. Только его. Только эту мерзкую девятку, этот тупой руль, его руки на её бёдрах. Сотни раз. И он всегда спрашивал себя: почему? Почему не она? Но сегодня… Сегодня всё поменялось.