Записки на полях тетради

Когда мир оборачивался против, Чонин все равно бежал дальше. Летел через парки и долгие улицы, сворачивал в переулки и здоровался мельком с дворовыми собаками. С черными, с брошенными породистыми, с обычными псами, что, виляя хвостом, встречали его каждый день. Они не думали о том, что однажды спустя столько лет ему просто не понадобится идти этим путем: когда школа закончится, ни одна улица мира не станет его помнить. Каждый уголок забытого города, но оставленного в воспоминаниях под слоями пыли, сиял майским солнцем. Но оно светило далеко не так ярко, как раньше, как в младшей школе, когда единственной болью были пролитые над домашкой слезы из-за маминых ругательств. Теперь это казалось таким мелочным. Теперь ведь солнце светит совсем по-другому. Ученые говорили, что климат меняется в худшую сторону из-за изменений оси земли и дыры в озоновом шаре, — Чонин был убежден, что все в мире полетело под откос, потому что все дети пропали. И больше нигде, куда бы глаз не бросился, не найти цветов и солнц, нарисованных мелом. Школы опустошены, стены потеряли блеск: на них больше не висят детские рисунки и склеенные из бумаги птицы. Барбариски — те самые красные конфеты в шарудящей обертке — они потеряли свой вкус. Чонин отчетливо помнил, насколько сладкими, почти приторно-ягодными они казались на языке, когда он был маленьким. Теперь они были другими. Теперь у них был другой состав: химозный, насыщенный чем-то ненастоящим. Таким же стал и мир вокруг — ненастоящим. Он ведь тоже, если так подумать, конфета в простом фантике. И пронзая время и пространство своим существованием, Земля поднимала руки к небу в своем вечном неизмеримом космосе. Она взывала к богам, она искала глаза вечных, чтобы однажды они выбрали ее. Но всегда среди горы конфет в вазе со стеклянными цветами дети выбирают самую яркую конфету, самую шоколадную; какую-то, какая приманит к себе глаза своим неотразимым блеском. Но Земля была обычной: всего лишь зелено-голубой. И потом Чонин смотрел, как дети вырастали, а он вместе с ними. И фантики — яркие обложки, фальшивые обещания о вкусе тягучей начинки из сахара, превращались во все вокруг. Фантики превращались в одежду — яркую, блестящую, пестрящую в зенице и в какой-то момент начинающую знатно надоедать; превращались в пустые слова, в обертку от давно съеденного круассана — обещания и фразы, которые люди вешали на других, чтобы привлечь внимание. И школьный автобус иногда казался забитой пачкой конфет на несколько кило, когда в нем толпились дети. Шум фантиков, запах молочного шоколада, карамели, липкость на руках и губах, стекающая фруктовая начинка — в какие-то мгновения юноше становилось противно от окружающего его мира. Потому что никто из них не был настоящим. Кариес на жевательных зубах и застревающие в щелях орешки. Запах затверделого темного шоколада и превратившегося в песок печенья. Чонин ненавидел сладкое, если бы кто-то попросил его в этом признаться. Он был волен запастить жизненным запасом дихлофоса, потому что на сладкое всегда летели мухи. Сквозь их рой иногда нельзя было разглядеть небо, время суток, себя в отражении зеркала — все скрывалось за жужжащей темной мошкарой. Они лезли в глаза, рот, уши, они мешали ему дышать. И тогда Ян понимал, что если убежать — его последний выход, то он уже и не кажется настолько плохим и постыдным. Потому он как можно быстрее обувал паленые конверсы, звезда которых была далеко не с нужной стороны, и ломился на улицу. Он оминал большие улицы, центр города, школьные стадионы и спортивные комплексы под открытым небом. Он ютился где-то рядом с детьми на площадках, на поржавевших качелях, ожидая что-то или кого-то — сам не знал. Голова сама собой начинала работать, выдумывала ненастоящие сюжеты, а он, смотря их как фильм внутренним взглядом, начинал мечтать, чтобы те невзначай сбылись. Все началось в средней школе с желания, чтобы парень в мороженом киоске сделал комплимент его волосам, потом продолжилось мечтой, чтобы к нему подошли познакомиться на улице, заметив, какой у него классный стиль одежды, а закончилось на моменте, когда школьник понял, что хотел бы полностью переместиться в жизнь из своей головы, из тех сюжетов, которые генерирует одно из полушарий его мозга. Ведь они были намного привлекательнее, намного красивее реальности. Они были намного проще и милее его душе. Он хотел бы сказать, что однажды отрастит крылья и полетит прямиков в мир, где его грезы могут стать реальными, однако молчал, зная, что слова могут принять за большой намек на желание оборвать свою короткую жизнь. С прискорбием Ян признавал, что частично они всегда будут правы. Каждый день он обещал себе, что все будет по-другому. С понедельника начнется новая жизнь, а потом со вторника, среды, четверга, пятницы, с выходных, когда будет больше времени, а потом все начинало циклично повторяться, а Чонин продолжал циклично себе врать. По кругу. Снова и снова. Как старая детская колыбель, что в момент полной бессонницы всплывала в голове. Осознавать собственную беспомощность и одинокость иногда становилось даже больно. И слезы, вроде, и жидкость, резать ничего не могут, а по горлу все равно резали отлично. Во всем он винил свой мозг: он был еще тем притворщиком, а если подумать, то вообще Чониновым главным врагом. Мозг заставлял его любить яркие цвета, которых в мире было так ничтожно мало, и заставлял мечтать о том, что никогда не сможет быть исполнено. Сколько бы свеч он не задул. Сколько бы бумажек в шампанском он не поджег. Тут и спичек толком не хватит, чего уж. И разум томил его до раннего утра, не позволял спать; Чонину однажды придется признаться себе в том, что он добровольно не спал до четырех, если не пяти, повторяя себе фразу: «а что было дальше?». И тогда его разум показывал все что угодно, что могло произойти дальше. И где-то там, в мире, куда можно было достаться только на крыльях, он был для кого-то любимым человеком. Он был для кого-то примером для подражания и смог открыть приют для животных, создавая для всех тех собак, что с высунутыми языками видели его каждый день на пути со школы, дом. И, возможно, в том мире он все же набрался смелости подойти к тому мальчику по имени Ким Сынмин и сказать ему: «ты классный». Возможно, в том мире Чонин смог бы стать с ним друзьями, смог бы гулять по городу вплоть до захода солнца и носить парные браслеты под цвет глаз. В тот мир могли попасть только птицы, бабочки и стрекозы — у них были крылья, которых не имелось у юноши. Может быть, именно из-за этого он постоянно грустил. Однажды Ян Чонин исчез. К кому бы ты не подошел, у кого бы не спросил, куда запропастился пацаненок в подделанных конверсах и с браслетами на руках — никто не знал. На его следах остались только фантики от приторных конфет, бусины из порванных подвесок, рассыпанные блестки для глаз и бесконечный шлейф сладкого парфюма. Этот запах был настоящим. Этот запах принадлежал сосновой смоле и кленовым листам; он тащился за тобой каждый день летом вне зависимости от погоды: солнца или дождя. — Ты не видела Чонина? — Сынмин догнал в школьном коридоре короткостриженную девочку с большим рюкзаком и значком с инопланетным кораблем, заставая врасплох столь странным вопросом. — Какого Чонина? — черные глаза уставились на парня с неподыгранным удивлением. — Ян Чонина, — тот вдруг нахмурился. — Черненький такой, в очках. У него еще куча браслетов на руках. — Я не знаю, о ком ты говоришь… — Да ну камон, он твой одноклассник! На пятой парте первого ряда прячется постоянно. И мимо них, казалось, проходили сотни людей, а солнце успевало десятки раз обернуть Землю теплой орбитой, прежде чем лицо девушки окончательно потеряло краски и в последний раз черные глаза взглянули в заинтересованное лицо: — У меня нет такого одноклассника. И она ушла. Слилась с очередной толпой, которую Сынмин ненавидел, боялся, в которой он задыхался. Ему вдруг захотелось глупо рассмеяться, фыркнуть в спину девушке, назвать ее выдумщицей и легким бегом догнать кого-то другого из одноклассников Ян Чонина. Но только почему-то ему кажется, что каждый посмотрит на него так же странно и ответит с таким же непониманием? И душу будто тот час выпотрошили. Мир вдруг потерял запах: он искал, он вертелся, он бегал вокруг, но ни ноты запаха шоколада вокруг не ощутил. И больше не пах школьный двор сосной и кленом, что рос вдоль дороги на его пути домой. И не росли клены больше в парках, не росли нигде в мире. И ваза со стеклянными цветами разбилась на мелкие осколки, которые Сынмин, собирая, ненароком вогнал в собственные нежные пальцы. Он не знал, как быть. Может быть, Ян Чонин нашел способ отрастить себе крылья?