.
5 июня 2025 г., 20:58
Эта лужица рвоты с похожими на жидкие рубины комочками крови все еще остается для меня эссенцией эротического бреда автокатастрофы, более волнующей, чем ее же ректальная и вагинальная влага, столь же чистая, сколь экскременты очаровательной принцессы или микроскопические шарики жидкости, выступающие на выпуклостях ее контактных линз. В этой волшебной лужице, поднимающейся из ее горла, словно редкостное извержение жидкости из источника далекого мистического святилища, я видел собственное отражение — в зеркале из крови, спермы и рвоты изо рта, который всего лишь несколько минут назад плотно облегал мой пенис.
Дж. Г. Баллард, «Автокатастрофа»
Казалось, что неделями морская, солёная вода и кровь проникали в самые глубины горла и ноздрей Уилла, обволакивая их зловонным шлейфом непроходящей гнили. В то время как он был в сознании, его мучила тошнота, а тупая, пронизывающая боль расползалась по всему телу, доходя до самых кончиков пальцев — особенно в моменты, когда он рвал засохшие корки на ранах. Когда же струпья были содраны, а из бледной кожи начинала сочиться тёмно-багровая жидкость, рана постепенно обретала тонкую, нежную розовую плёнку — словно жизнь медленно, но неумолимо пробивалась наружу. Его тело восстанавливалось вопреки его изматывающему стремлению разорвать себя на куски. Со временем разорванные корки перестали занимать его мысли, и взгляд Уилла устремился на измождённого, живого Ганнибала, спящего напротив. Он касался его взглядом, исцарапанным морфием, мысленно гладил покрытые бинтами раны, в которых кровавые пятна ржавого цвета зияли под белоснежной тканью. Пока кто-то приходил, менял пласты марли, унося с собой вязкий, гниющий запах живой, рвущейся плоти, Уилл пытался уловить в этих ранах тень боли. Той боли, что наконец могла прорезать хладнокровное лицо его мучителя. Но Ганнибал только едва приподнимал веки — и Уилл ждал так, будто звонок от любимого, будто момент, когда можно было бы заглянуть под тусклое, трепещущее покрывало его глаз и найти все те слова, чувства, что оставались невыраженными. Но когда глаза всё же раскрылись, Уилл не заметил этого проблеска — ничего не понял. Он оказался один в палате, в пустоте между днём и ночью, окрашенной в бледные тона сумерек, которые могли быть и утром, и вечером одновременно. Всё казалось галлюцинацией, и лишь приглушённое, булькающее, хриплое дыхание взрывало тишину — призыв к нему, к жизни и смерти. Веки его медленно расходились, заставляя искать взглядом знакомые очертания потолка, а затем пустую кровать рядом. Моргнув, Уилл осознал, что Ганнибал жив, что он проснулся. В ушах звенело, и вдруг нахлынули воспоминания — о горячей крови на груди, о тяжёлом дыхании прямо у него над головой, запахе крови и желчи, о кусках плоти, застрявших между зубов. Это дыхание могло обернуться последним, и тьма начала вновь вползать в его сознание, обещая бесконечную ночь. Приглушённый звук вновь доносился из пустого коридора, и Уилл вскочил слишком резко, чувствуя, как голова закружилась. Он откинул простыни и, превозмогая режущую боль в рёбрах, соскользнул с холодного матраса. Голые ноги шлёпнули по ледяной плитке, и, хромая, он шагнул за порог палаты, не замечая, как сердце бешено колотится в груди. Опираясь на стену, Уилл медленно пробирался к тонкому прямоугольнику света за дверью в конце длинного тёмного коридора, который казался безвоздушным туннелем в бездну. Границы зрения расплывались, дыхание срывалось в хрипящие рывки, губы онемели. С трудом дотянувшись до дверной ручки, он ощутил, как боль превратилась в отдалённое пульсирование в глубине сознания. Тряхнув всем телом, толкнул дверь внутрь. Внутри, склонившись над холодным фарфором унитаза, стоял Ганнибал — его ноги, кажущиеся почти прозрачными, будто излучали зловещее сияние. В рассветном свете больницы он напоминал фигуру с полотна Ван Гога — с посеребрёнными метелью волосами и кожей цвета бледных синяков, в распахнутой больничной рубашке, развевавшейся по тонким бёдрам. Шнурки, спутанные в грязный узел на затылке, змеились вдоль обнажённого позвоночника, а взгляд Уилла скользнул вниз к тёмной расщелине, зияющей между обесцвеченными ягодицами. Внезапный рёв тошноты сдержанно разбил мутный гул в голове Уилла — в кристально стерильной чаше разливались звуки плескающей рвоты, с которой Ганнибал боролся, сжимая унитаз. Тело, когда-то способное отнимать жизнь, дрожало от немощи и болезни, мышцы спины и рук тряслись в предательской слабости. Затем, вырываясь хриплым, влажным вдохом, он сражался за каждый глоток, заставляя Уилла содрогнуться от переживаний и непроизвольной тошноты. Ожидая нового приступа, Уилл застыл — но Ганнибал лишь неуклюже провёл рукой по измождённому лицу и, оперевшись на пол, тяжело дышал, распираясь при каждом болезненном вдохе и выдохе. Долго он не двигался, погружённый в свой мучительный ритм. Тишину разрезал хриплый, едва слышный голос: — Ты пришёл… убить меня вновь или просто полюбоваться результатом? Не ожидавший признания своего присутствия, Уилл не вздрогнул и не отступил. Он облизал потрескавшиеся губы и тихо ответил: — Второе. Ганнибал кивнул, поддерживая руку Уилла. Уилл отступил, но желание овладевало им, и он потянулся ближе, ощущая знакомый, гнетущий запах болезни, прорывающийся сквозь морскую соль и металлическую горечь крови. Глаза Ганнибала были наконец раскрыты — глубокие и бездонные, словно омуты ночных кошмаров. Его скулы врезались в пергаментную кожу, а губы, когда-то яркие и манящие, поблекли до мертвенно-бледного оттенка. Теперь он предстал перед Уиллом не как человек, а как живое воплощение страха, сродни страшным фигурам ранних снов — Потрошитель, запачканный тенями сорокопутов и оленей. Не раздумывая, Уилл протянул руку — и голова Ганнибала словно растворилась в его прикосновении, наклонившись с той тревожной покорностью, от которой буквально перехватило дыхание у Уилла. Его пальцы скользили по холодному подбородку, едва касаясь растрескавшихся, сухих чешуек кожи, пока не достигли блёклой полоски его губ. Под тонкой коркой, хрупкой и подсохшей, пульсировал обжигающий жар, едва ощутимый прикосновением. Ганнибал издал слабый, неуверенный выдох, веки сомкнулись, а губы приоткрылись — смутная нерешительность смешалась с беззащитностью. Уилл застыл, пальцы дрожали, прилипая к вязкой слюне, к голой эмали зубов, которые редко казались такими покорными и уязвимыми. Даже его убийственная улыбка — острая, как клинок, всегда грозившая болью или исцелением — сейчас робко мерцала в полумраке. Слегка дрогнув, Уилл провёл кончиком пальца по острому резцу, чувствуя, как будто жгучая кислота стекает по зубам. Проникнув глубже, он скользнул по неровным гребням коренных зубов — и тогда пепельные веки Ганнибала слегка приподнялись, открывая взгляд, полный молчаливого принятия, того же, с каким тот смотрел на Уилла на самом краю пропасти. Это было почти приглашением. Уилл резко выдохнул, сделав шаг вперёд, двумя пальцами аккуратно обхватил уголки губ, ощупывая скрученные контуры и зубчатые кромки, истёртые невидимой неизбежностью сотен пережёванных жизней. Внезапно язык Ганнибала сбоку изогнулся и ласково прикоснулся к пальцу — неосознанно, но зовущим манящим движением. Уилл погрузился в густую вязкую бездну, пробираясь под языком, ощущая, как соединительная ткань тает под его нажимом. Ганнибал выгнул язык, словно позволяя отпустить узду, и пальцы Уилла пробежались от тёмного дна ротовой полости к сужающемуся кончику, где жизнь казалась одновременно хрупкой и смертельно острой. Этот рот, порождавший страх и восхищение во всём мире, теперь был покорён, дрожал и изгибался под слабейшим желанием Уилла. Почти улыбаясь, тот аккуратно просунул пальцы между языком и верхними зубами, поглаживая нежное нёбо — то самое, что хранило засушенные шрамы и тайны. Но едва он коснулся нёба, ноздри Ганнибала раздулись, а зубы сжались, захватив плоть — рефлекс выживания, слабый, но яркий сигнал его страха и слабости. Лёгкое присасывание, едва слышимый скрежет – и Уилл ощутил, как жар пронзил тело, соскользнув вниз, заставляя сердце бешено стучать. Другой рукой он вцепился в спутанные волосы, оттягивая голову назад, удерживая, словно в ловушке. Ганнибал поднял взгляд, и его усталый рот вновь приоткрылся. Глаза — пылающие янтарём, расширенные от боли и голода — пульсировали, теряя цвет, растворяясь. Хрупкая, костлявая рука мягко коснулась запястья Уилла, приглашая к дальнейшему исследованию, как единственный маяк в глубокой тьме. В тот миг Уилл замер — дыхание застыло, движение застыло. Сомнения исчезли под соблазнительным скольжением языка, который прошёлся между пальцами уткнувшегося в него, как в бездну, Уилла. Волна страсти острым лезвием прорезала в груди дорогу, спускаясь ниже — и тело предалось этому тёмному танцу, на грани боли и блаженства, глубоко и осторожно. Его пальцы вновь обежали по гладкому, шелковистому нёбу Ганнибала, и лёгкое дрожание мягкого язычка отозвалось на прикосновения. Веки трепетали, ноздри расширялись, втягивая воздух, но ни единого протеста — только молчаливая покорность. Осмелев, Уилл скользнул пальцами по языку, нежно дразня чувственные рецепторы на его кончике, затем глубже погрузился в тёмную бездонность рта — прямо к горлу. В ушах зазвучал тихий, влажный щелчок, в теле Ганнибала напряглась шея, а челюсть задрожала в слабой судороге. Голова Уилла закружилась от внезапного, почти звериного желания, что вспыхнуло в нём из инстинкта, пронзая тело волной боли и горячего прилива крови между ног. В его голове грохотала буря, как океан разбивается об острые скалы, и два тела сливались в нестерпимом притяжении, захлёстываемые удушающими волнами прилива. Кулак Уилла вцепился в волосы у затылка, пальцы ушли всё глубже, пока костяшки не уткнулись в острые зубы. Горло Ганнибала, на мгновение податливое, сжалось, пронзая их обоих дрожью. В ванной эхом отозвался тихий хрип — несдерживаемый взрыв страха и желания — и Уилл надавил сильнее, чувствуя, как жилы сдавливают горло, дразня кулак кончиками зубов. На бледных щеках вспыхнул болезненный румянец, но сопротивление трещало и исчезало, уступая место полному подчинению. — Чёрт, — прозвучал почти шёпот, надрываясь без остатка. Голова кружилась, ноги едва держали, но отказаться — означало потерять самого себя в этом мрачном танце, где Ганнибал падал на колени перед ним, побеждённый и желанный. Он вытащил мокрые пальцы, дрожащие, окутанные паутиной слюны, которая сразу же расплылась и утекла между костяшками. Взгляд Ганнибала не отрывался, холодный и бездонный, полный ожидания — словно молча зовущий Уилла в бездну. И тогда Уилл понял — это было не на мгновение, не игра. Это было желание. Дикий, живой зов, что кипел в крови, когда он вновь протянул руку, схватил челюсть и запрокинул голову Ганнибала. Рот открылся навстречу, язык змеился, блестя мокрой тьмой провала. Большим пальцем Уилл провёл по губе, надавил на зубы — веки вздрогнули, рот широко раскрылся перед ним, готовый принять три пальца, которые должны были влить свою власть. Вцепившись в волосы, Уилл погрузил руку в бездну, растягивая эластичные губы, смиряясь с каждым глубже проникающим сантиметром. Похолодевшее зрение пылало желанием, тело отзывалось диким восторгом, когда Ганнибал поперхнулся — звук, что взметнул мурашки, переплавляя кожу в пылающее пекло. Уилл отступил, лишь чтобы ворваться снова, глубже, беспощаднее, сломать пределы ломких чувств, ищущих выход в этом тёмном ритуале. Пальцы заскользили под нёбо, снова и снова надавливая, пока обоих не сковывал хриплый приступ удушья — тяжёлое дыхание стало их общей песней. Когда рука вышла, холод свободного воздуха ударил по раскалённой коже. Ганнибал кашлял тихо и прерывисто, пока горло вновь не обрело спокойствие. Он оперся о колени, дышал глубже, губы трескались и краснели, ресницы блестели слезами, а капли слюны, блестя, медленно высыхали на подбородке — следы их ожесточённой близости, мгновения боли и вожделения. Его абсолютное человеческое падение — слабость и унижение — лишь разжигали в Уилле желание, тёмное и ненасытное. Рука инстинктивно закинулась за голову, стянув завязки халата, пока сознание едва успевало впитывать происходящее. Всё вокруг казалось зыбкой грёзой — редким сном, от которого не хотелось пробуждаться. Ганнибал рвал рубашку Уилла в охвате желания, обнажая тело, пульсирующее между жизнью и смертью. Его взгляд пал на твёрдое, полное томления тело, губы приоткрылись в хриплом вздохе — немое обещание грядущей раскрепощённости. Он оценивал решимость Уилла, но тот давно перестал сомневаться, и остановка была невозможна. Вновь схваченный за волосы, Ганнибал подтянулся на колени — грудь вздымалась тяжело, а пальцы Уилла крепко сжимали основание члена. Язык проскользил по коже с жадностью, разжигая жар, который проступал глубоко внутри, перебивая нервы и заставляя кожу гореть. Ударящий по щеке член издал звонкий хлопок, отразившийся эхом в пустой ванной, и вырвал тихий стон желания. Ганнибал запрокинул голову, раскрывая рот — язык манил, глубокий и влажный. Уилл повторил удар, теперь по мягкой щеке и жадному языку, видя, как ресницы вздрагивают в нестерпимом напряжении — эти крошечные подрагивания лишь разжигали пламя страсти, побуждая к жёсткости, леденящей до костей, пока слабость в глазах Ганнибала не засияла мрачным светом, заставившим встать его с койки. Трижды подряд — шлепки по коже, прежде чем без предупреждения Уилл ворвался в тёмный омут рта Ганнибала. Звук всхлипа растворился в жаре влажности, когда он глубоко вошёл, прижимая лоб к холодному животу, удерживая голову крепко, обеими руками, подавляя даже малейшее сопротивление, будь оно невольным или сознательным. Тело дрогнуло от грубой власти, но поддалось. Нижняя губа неукротимо дрожала, соприкасаясь с кожей, горло сжималось в судорогах — каждый вдох прерывался непроизвольным спазмом. — Чёрт, — выдохнул Уилл, пальцы скользнули по затылку. Отыскав узел на халате, он стянул его с плеча Ганнибала, обнажая ещё свежие синяки — доказательства их битвы. Сжав волосы, открыл чужое горло, медленно, мучительно вторгаясь. Стон вырвался из глубин, колени подкашивались, когда сильное горло Ганнибала сжало его — терпко и сладко, словно яд и лекарство в одном дыхании. Уилл зарывался лицом в тёмные локоны, прижимая к себе, влекомый жаждой разрушения, потребностью сломить последнюю оборону и почувствовать, как тело поддаётся без остатка. Ганнибал принимал жестокость молча, но дрожь не утихала — усилие держать себя в узде наполняло воздух напряжением, словно зыбь перед ураганом. Наблюдать за этим сдерживанием было мукой и наслаждением одновременно — желание Уилла рушить любые барьеры росло, пока тело Ганнибала не дрожало от безысходности, пока слюна и пот не сковывали уголки его рта, пока рвота не разрывала контроль — пока он не падал, окончательно поддавшись бездне. Накрыв бёдрами голову, Уилл вдавливал её всё крепче — лицо горело, плечи дёргались, и наконец, сдавленный вздох разорвал тягучее молчание. Вторжение стало глубже, разрывая горло ещё одним, более громким стоном. Но Ганнибал не отстранился, не сопротивлялся. Он доверялся. Он подчинился. Он был поглощён. Охваченный головокружением и болезненным восторгом, Уилл вталкивал бёдра с нарастающей жестокостью, издавая хлюпающие звуки, от которых яйца сжимались и пульсировали, словно боясь упустить прикосновение тела. Горло Ганнибала судорожно пыталось изгнать его, разрываясь между рычанием болезненных стонов — каждый из которых резал Уиллу душу молнией запретного наслаждения, пока хладнокровие Ганнибала трещало по швам. Когда Ганнибал вдруг выгнулся, отстраняясь в отчаянной попытке освободиться, Уилл понял — сейчас предел возможного, момент конца. Взахлёб, сжимая основание члена, он пытался удержать наваждение, выпуская волосы пленника. В сердце жгучего желания он вновь вонзился, но тут же Ганнибал рванулся к унитазу — и взрыв падал тоской в горле, вырываясь потоком желчи, слюны и едких испарений. Тело дрожало — приглушённые рывки не оставляли покоя, Ганнибал схватился за край сидушки, замирая в тяжёлом дыхании и закрыв глаза. Халат скользнул с плеча, оголяя свежие раны и шрамы, и взгляд Уилла зацепился за каждый сантиметр обнажённой плоти, заставляя в глубине сознания возникнуть образ извращённого желания, сорвавшего все маски приличия и подавления. Здесь собралась стенограмма их страсти — мрачное пламя похоти, вырвавшееся наружу вместе со взрывом внутренностей. Откинувшись на пятки, Ганнибал вытер слёзы с тяжёлых век, гулкое дыхание стучало в кости усталостью. Беззащитность и истощение сломали броню совершенства — он стал перед Уиллом хрупким сосудом, вмещающим яды и страсти, глубиннее и опаснее любой бездны. Уилл потянулся к нему, жаждая заполнить пустоту до краёв. Ганнибал повернулся, вглядываясь в лицо, затем в раскрытую ладонь. Медленно он коснулся запястья, и пальцы Уилла затрепетали в ответ, обвиваясь крепким сжатием. С уст сорвался изнурённый, тяжёлый вздох, губы одарили поцелуем — но глаза вновь встретились, и тогда Ганнибал медленно провёл большим пальцем по своим губам, мягким и податливым, и вложил его в рот. Его присосавшаяся внутренняя поверхность обрушила на Уилла лихорадочный жар, пылающий и жадный. Взгляд Ганнибала горел — призыв к разрушению, к сжиганию всего дотла. Желание вспыхнуло и охватило каждую жилку в теле Уилла. Пальцы вновь забурились в волосы, сжимая крепко, костяшки упёрлись в зубы, вынуждая распахнуть рот — Ганнибал подчинился, губы разомкнулись, обнажая страсть без защиты: большой палец растягивал нижний ряд зубов, челюсть скрипела на пределе. Его тело напряглось, язык дрожал, ноздри раздувались — но он не дёрнулся, не отступил. Рука медленно соскользнула с запястья, и он откинул голову назад, глаза закрылись – всецело покорённый тьме. Тяжело и прерывисто дыша, Уилл наклонил бёдра, с силой направляя своё холодное, напряжённое тело глубже внутрь. Из груди вырвался резкий, хриплый выдох сквозь стиснутые зубы. Он провёл кончиком вдоль нежного нёба Ганнибала, почувствовав, как зубы того впились в его палец, словно стараясь вновь захватить его плоть губами. — Да… — вырвался шёпот Уилла, когда он медленно вводил головку глубже. Нёбо Ганнибала встретило его дрожью, язык затрепетал, а челюсть снова сомкнулась в железной хватке. Каждое слабое движение покорности поддавало огня в венах, разжигало сгустившуюся кровь. Удерживая рот открытым, Уилл растворялся в ритме, направляя бёдра всё решительнее. Его головка касалась самого входа в горло, вызывая влажные, хлюпающие звуки — пугающие и завораживающие одновременно, пока ему не пришлось сбавить темп, отрываясь от безумия. Пальцы вцепились в волосы, с силой врываясь в мягкость кожи, и тело Ганнибала, словно перчатка, обхватило его горло — привычные, мучительно сладкие оковы. — О, Боже… — прошептал он почти беззвучно, будто призывая тьму услышать это. Большой палец выскользнул из безжалостных зубов, и Ганнибал не замедлил приблизиться, не дрогнув ни на миг. Внутри Уилла вспыхнул огонь глубокого, болезненного удовлетворения. Он сжался в собственническом порыве, вцепился в израненные плечи, стремясь слиться в одно неразрывное целое. Ганнибал ответил, жадно вплетаясь в движенье, его ногти оставляли алые полосы на тонкой коже, причиняя сладкую боль. Уилл застыл, охваченный шоком и желанием, ресницы дрожали, а Ганнибал ласкал его ягодицы, пальцем осторожно касаясь самой запретной точки — самого краешка, заставляя плоть напрячься и отзываться дрожью. Бёдра резко дёрнулись, толкаясь в ответ, а Ганнибал захрипел, крепче сжав руку и усиливая давление пальца. — Чёрт… чёрт… — срывалось из губ Уилла, он цеплялся за волосы, уносимый волнами дикой, горькой страсти. Оргазм накатывал с безжалостной силой, разрывая истончённую оболочку на части, разрушая границы терпения. Он висел на краю бездны, готовый рухнуть, но с трудом сдержался, с мучительным стоном отрывая рот Ганнибала, сметая его губы с губ. Пальцы крепко сжали основание, цепкая ниточка слюны и выделений натянулась между пульсирующим членом и измученным, задыхающимся ртом. Уилл зажмурился, руки и колени тряслись — бешеная борьба со стремлением взорваться слишком рано. Минуты пытки, гул в ушах, пока звуки хриплого дыхания Ганнибала не разрезали мглу. Удовольствие от сознания своей власти над ним горело внутри, раздувая пламя желания и укрепляя шаткое самообладание Уилла для новой битвы с собственными страстями. — Вперёд, — выдохнул он. Голос его был низким, хриплым, почти чуждым, но никогда прежде он не ощущал себя настолько живым, настолько самим собой. Схватив Ганнибала за затылок обеими руками, Уилл притянул его к себе, прорычав едва осмысленную команду: — Открой рот. Он вновь окунулся в тёмную, узкую пещеру глотки Ганнибала, издавая глубокий, хриплый стон. Бёдра врывались с жёсткостью, вдавливая пульсирующую головку члена, пока раздавшийся хриплый кашель не прокатился, разрывая его плоть на грани. Слюна и желчь пенились, смешиваясь с каждым проникновением. На этот раз власть принадлежала только ему. Мелькнувшие перед глазами точки возбуждения застили взор, когда Уилл уставился на искажённое румянцем лицо Ганнибала. Он ворвался в него с яростью, заставляя того давиться, задыхаться. Слюна текла из губ, слёзы — из глаз, волосы в руках превратились в спутанную массу, а идеальное лицо исказилось в уродливой, болезненной гримасе. Из ноздрей просачивалась слизь — он был жалок и беззащитен, и именно в этом Уилл находил страшную, тёмную красоту. Никогда раньше он не желал никого так сильно. Победа была близка — Ганнибал вцепился в него, покорно сгибаясь в молчаливой мольбе о глотке воздуха, искренней или рефлекторной — это не имело значения. Жёстко вцепившись в волосы, Уилл трахнул его так глубоко и беспощадно, что Ганнибал начал давиться, задыхаться и кашлять. Вопль экстаза, знакомый только от убийства, вспыхнул в нём, когда тело Ганнибала задрогнуло, грудь орошалась тяжёлыми вздохами. Последний толчок — и наслаждение взорвало Уилла, самоконтроль Ганнибала рухнул вместе с ним в мрачном, сладострастном слиянии из спермы и рвоты. Изогнутое, страшное лицо искажалось в гротескном оргазме, слюна и рвотные брызги разлетались, орошая жаркое тело Уилла, покрывая дрожащие бёдра и ледяные лобковые волосы. Вторая волна удовольствия пронзила его насквозь, грозя сбить с ног, и он выпустил волосы покорного зверя из своих рук. Задыхаясь, Уилл покачнулся, опираясь о холодную вешалку для полотенец. Сжимая член, он смотрел, как Ганнибал склонился над унитазом, теряя силы. Каждый болезненный спазм сотрясал тело Уилла очередной волной бешенства и наслаждения. Он яростно дрочил, даже когда оргазм утихал, а боль разрасталась. Рефлексы не отпускали, пальцы сжимали нежную плоть и дальше. Наконец Ганнибал рухнул на холодный пол, побледнев и дрожа, пропотев, разбитый полностью. Рвота плескалась в унитазе, густая и блестящая, словно мутная болотная жижа, перемешанная с алыми пятнами, напоминающими брызги артериальной крови. Всё, что вышло из Ганнибала, было отражением самого Уилла — запятнанного недугом и кровью. Но отвращения он не чувствовал. Это искажённое зеркало казалось ему куда более правдивым откровением тех тёмных глубин, что прятались под кожей. Колени предательски подкосились, и он рухнул на холодный пол рядом с Ганнибалом, цепко уставившись на унитаз. Такой взгляд был бессильным, пока внезапное движение в поле зрения не отвлекло его: Ганнибал, истощённый и разбитый, уцепился за край раковины и, шатаясь, поднялся на ноги — на пределе своих сил. Тяжёлое дыхание мелодично резало тишину, когда он дрожащей рукой включил воду и подставил под струю измученное лицо. Когда Ганнибал достал из ящика стерильную зубную щётку и миниатюрный тюбик пасты, Уилл внезапно вскочил. — Давай я, — голос звучал решительно. Ганнибал посмотрел на своё отражение в зеркале. Выражение его лица округлилось едва заметно, но молчание оставалось прежним. Раньше этот холод мог бы сломить Уилла, но теперь он почувствовал нечто иное — что-то близкое к жалости и нежности. Он без спроса забрал щётку. Закрыв крышку унитаза, Уилл мягко подвёл Ганнибала и усадил его, крепко держа за локоть. Тот смиренно подчинился, усталым взглядом следя за действиями Уилла. Смачивая щётку, выдавливая пасту, Уилл готовился к тому, что для Ганнибала казалось непосильным. Прижав лицо к своему, он нежно провёл большим пальцем по губам Ганнибала. — Открой, — прошептал он. Колебание длилось долю секунды, и Ганнибал сдался, слегка раскрыв усталый рот, веки сомкнулись. Уилл наклонился дальше, осторожно и твёрдо чистя зубы, проникая щетиной в тёмные уголки ротовой полости. Кровоточащие дёсны выдавали небрежный уход; паста вспенивалась, окрашиваясь в кроваво-розовый оттенок, пробуждая в Уилле мрачное желание, но он сдержался. Перекинув щётку к дальним зубам, он аккуратно убрал руку и кивнул в сторону раковины: — Сплюнь. Ганнибал послушно сплюнул, и Уилл наблюдал с жадным вниманием. Даже спустя пелену возбуждения, было что-то нечеловечески завораживающее в том, чтобы вырывать это скованное молчание из крепких челюстей. Он задержался, чтобы ещё тщательнее очистить язык, прогоняя мурашки по собственной коже от лёгкого нажима. Горло Ганнибала задрожало, едва сдерживая ответный рвотный позыв. Только утомление удержало их обоих от дальнейшей игры с этим болезненным отражением; недуг впился вглубь, пропитывал их тела и души, оставляя без шанса на исцеление. Вода в унитазе осталась нетронутой — как знак, что тьма ещё здесь, и её нельзя смыть.
