1.
21 июня 2025 г., 17:31
Halsey — Gasoline
Юнги везёт. От парковки к клубу с подпольным казино, в котором он любит проводить субботы, тянется навес, так удачно позволяющий укрыться от заливающего всё Чикаго ливня. Где-то вдали по небу оглушительным грохотом пробегается гроза, а дождь — и без того сплошная стена воды — только усиливается. Лужи переливаются красным и приглушённым жёлтым от уличных фонарей и ярких вывесок, но как бы красиво это ни было, Юнги не спешит задерживаться на улице. Ныряет внутрь слабо освещённого помещения, кивает охраннику в знак приветствия и без проблем проходит в закрытую для обычных посетителей зону. В казино пахнет привычно: табаком, виски и азартом. Людей привычно много. Юнги обводит зал взглядом, не задерживая тот ни на ком конкретном, ни на деталях давно изученного интерьера — налитым алым занавескам и затянутым в кожу тёмным диванам. Он принимает стакан виски у бармена раньше, чем оформляет заказ в слова, и медленно двигается в сторону единственного свободного места во всём зале. — Позволите присоединиться, господа? — рука в чёрной кожаной перчатке ложится на спинку стула, но не спешит его отодвигать. — Вы как раз вовремя, — незнакомый голос, тянущийся патокой, вынуждает сфокусироваться исключительно на себе. — Нам не хватало одного игрока. Шорох голосов, выражающих согласие долетают смазанным шумом, и Юнги приходится напомнить себе, что сейчас он должен отодвинуть стул и сесть за стол, а не обращаться в неловкость, выдавая свою внезапную заинтересованность, обжигающую внутренности ничем не хуже виски. Крупье принимает ставку и запускает шарик. Юнги мало интересно чья ставка сыграет и окажется ли он в счастливчиках. Как и незнакомцу — насколько Юнги смеет судить по цепкому взгляду, ни разу не покинувшего его лица. Внутри щекочет непривычное желание говорить. Или слушать как говорит он. Держать это желание в себе он не намерен. — Не припомню, чтобы видел Вас здесь раньше. — Полагаю, так и есть, — звук чужого голоса растекается на языке шоколадной конфетой с вишнёвым ликёром, и Юнги спешит заглушить этот вкус глотком виски. — В противном случае Вы бы точно меня запомнили. Уверяю Вас. Юнги не из тех, кто отрицает очевидное, поэтому думает, что да — запомнил бы. Учитывая, что он и сейчас едва ли видит остальных мужчин, разделяющих с ними игру. Едва ли слышит голос крупье, оглашающего победившую ставку. Зато видит растянувшиеся в улыбке пухлые губы и довольный прищур глаз, обратившихся в полумесяцы. Видит как эти губы распахиваются, чтобы по ним быстро скользнул язык, а затем двигаются, и тогда до Юнги долетают слова. Всё тот же вкус заполняет рецепторы, и в этот раз виски не помогает совершенно. — Кажется, Вы проиграли. — Ничего, — низко, с небольшой хрипотцой тянет Юнги. Незнакомец сглатывает, отчего взгляд невольно спускается к дёрнувшемуся кадыку. К обрамлённой цепочкой шее. — У меня ещё будет шанс отыграться. Крупье принимает следующую ставку. Юнги теряется в ключицах, выглядывающих из-под расстёгнутой на несколько пуговиц рубашки — гладкий, алый шёлк на нежной коже. Он впитывает образ незнакомца с неприсущей ему жадностью. Рассматривает падающие на лицо тёмные пряди, выбившиеся из аккуратно собранной причёски. Цепляется за острые украшения в ушах — обвившаяся вокруг кинжала змея. Прикипает взглядом к губам, вызывающим необходимость попробовать их на вкус, узнать расплывётся ли на языке вишня, если скользнуть им в призывно распахнутый рот. Позволяет глазам спуститься ниже, к крепкой шее и выпирающим ключицам, на которых хочется оставить свой след. Жар внутри затягивается тугим узлом, лижет жидким огнём низ живота, стоит ему поймать взгляд незнакомца. Такой же жадный. Жаждущий. Крупье снова объявляет выигравшую ставку. Юнги проигрывает. Незнакомец получает свой приз. Шарик ударяется о поверхность рулетки со звонким стуком, звучащим куда отчётливее, чем обычно. Пальцы играются с широким горлом стакана, обводят его по кругу, и то, как взгляд мужчины напротив спотыкается об это движение, медленно увлажняя губы кончиком языка, простреливает новой волной жара вдоль позвонков. Воздух густеет, растекается чем-то вязким, а в застёгнутом на все пуговицы чёрном костюме и затянутом галстуком воротнике вдруг становится до невозможности тесно. Чужой взгляд касается голой кожи — единственного места, не закованного в ткань, — рефлекторно покрывающейся мурашками, которые Юнги даже не пытается списать на лёгкую щекотку от кружева перчаток. И он снова проигрывает. Но едва ли Юнги есть дело до собственного проигрыша. Он падает в сгущающуюся атмосферу, чувствуя как конечности вязнут в настойчивом желании, а голову кружит от незнакомца, кажущегося совершенно нереальным, миражом воспалённой фантазии, а никак не от пары глотков крепкого виски. Приглушённый красный свет от стоящей рядом с коньячного цвета диваном лампы ложится на него подобно дорогому шёлку, подобно идеально подобранной декорации — как и всё в этом казино, — созданной специально для того, чтобы служить украшением для кого-то, кого смело можно назвать произведением искусства. Порочным, бесконечно соблазнительным произведением искусства. Живая джазовая музыка, так глупо выбивающаяся из общей картины толпы мужчин, проигрывающих и выигрывающих деньги, кажется ещё одним украшением, подчёркивающим чужую красоту. Как тяжёлая на вид цепочка и поражающие воображение серьги. — Вам сегодня исключительно не везёт, — пожалуй, стоит поднять глаза выше, к чужим, наверняка подёрнутым азартом вперемешку с весельем, но взгляд прикипает к полным, влажным губам намертво. — Почему же? — да, столкнуться глазами с чужими точно стоило того, иначе Юнги не увидел бы этой темноты, затянувшей зрачки — отражения его собственной. — Как по мне, я напротив словил куш, о котором не мог и мечтать. Юнги не волнует мнение остальных игроков, сидящих вдоль округлого стола, по ощущениям здесь и вовсе нет никаких остальных — только он, плавящее изнутри предвкушение, размешанное с азартом, и незнакомец. Кажется, кто-то даже просит их говорить по-английски, но им обоим плевать и на чужой дискомфорт, и на всех этих людей в принципе. Особенно, когда пухлые губы округляются, а затем растягиваются в хитрой улыбке. Понимающей, что говорит он совсем не о деньгах. Рулетка останавливается. Крупье объявляет выигравшую ставку. Юнги проигрывает. Незнакомец смакует победу. — Похоже, сегодня мой день. Кончики губ приподнимаются в улыбке против его воли. Он делает глоток виски, вкус которого, смешанный с запахом табака, отдаёт горечью и пустотой, чем-то совершенно неправильным, откидывается на стуле и вздыхает с преувеличенным разочарованием. — Этому неудачнику нужно глотнуть свежего воздуха, — стул отодвигается мягко, не издавая ни звука, когда он встаёт и кивает в знак уважения тем, чьи лица не больше, чем смазанные пятна. — Хорошей игры, господа. Стоит глазам потерять из виду пьянящего голову незнакомца, как все звуки, запахи и цвета наваливаются разом, перегружая органы чувств до слабой боли в висках. Вот только вместо того, чтобы направиться к выходу, ноги ведут его к бару. Или, скорее, слабая надежда, что незнакомец примет его побег за предложение перевести их гляделки в разговор. В идеале — наедине. Бармен — тощий парень с чёрными кудряшками — прокатывает по барной стойке стакан виски покрепче, чем предыдущий, и с первым глотком создаётся ощущение словно ему выжгли вкусовые рецепторы. Потому что он не чувствует ни привычной горечи, ни в принципе никакого другого вкуса. Ничего. И вслед за этим ничего приходит укол разочарования, довольно болезненный, когда спустя растянувшиеся в гуле чужих голосов минуты к нему никто не присоединяется. Ещё никогда ему не было столь грустно прощаться с десяткой чаевых для бармена. — Уже уходите? Пока от игривых ноток в чужом голосе во рту снова не распыляется вишня. — Подумываю задержаться, — взгляд стекает с лица к вырезу рубашки, ставшем, кажется, глубже на одну пуговицу, вполне намеренно. Демонстративно. Язык за щёку толкается по чистой привычке. Он даже не задумывается об этом мелком жесте, но вернувшись к чужим глазам, чувствует, как плавит внутренности от затянутой на них поволоки. И считает важным уточнить: — Если на это будет весомая причина. — Возможно, я способен Вам её предоставить, — наклон головы, провоцирующий обжечь кожу взглядом. Юнги хочется сделать это ртом. Приходится заставить себя смотреть в глаза. В которых он тонет словно никогда не учился плавать. Словно один невинный взгляд равняется бутылке красного вина, растекающегося на языке сладостью. Превращающего конечности в неразборчивую вязь. И то, что незнакомец с лёгкостью считывает его состояние, будоражит в равной степени, как и пугает. — Разрешите Вас угостить? Голос звучит ужасно хрипло — всё же стоило откашляться, прежде чем говорить. Но затем вспоминает, видит реакцию мужчины напротив: его дёрнувшийся кадык и очевидно послабевшие колени, его рваный выдох, пахнущий вишней. Ему не показалось. Или кажется до сих пор, и это всё — затянувшаяся фантазия. — Думаю, было бы куда честнее, угости Вас я. Не Вы ведь выиграли кучу денег, — Юнги мягко хмыкает — полноценный смешок застревает в горле, стоит мужчине приблизиться, а запаху вишни стать насыщеннее. — Но боюсь, мне придётся отказаться. Слишком сложно контролировать себя под действием алкоголя. Юнги хватает такта не попросить этого не делать. Вот только прикушенный вовремя язык не означает, что лицо согласилось промолчать тоже. В особенности дёрнувшиеся в предвкушении пальцы, которыми он тут же обхватывает стакан, предпринимая совсем жалкую попытку скрыть это движение от чужих пытливых глаз. — Но Вы можете угостить кое-чем другим, — скользнувший между губ язык вынуждает мысли соскользнуть не туда. Делает желание заменить его своим невыносимым. Разбивается об одно единственное слово: — Сигаретой. А затем чужие пальцы касаются его собственных — Юнги впервые жалеет, что надел эти чёртовы перчатки, не позволяющие ощутить прикосновение полноценно. Правда, они совсем не мешают телу собрать толпу мурашек от мимолётного контакта. Он виснет на этом коротком чувстве, совершенно упустив момент, когда у него отбирают стакан, потому что всё, что он видит в следующую секунду — полные губы на горлышке стакана. В том же месте, в котором его касался Юнги. Он даже не отпивает — просто касается. Юнги чувствует, как медленно сгорает изнутри. Свежий воздух ему и вправду не помешает. И если он думал, что станет легче, то, оказавшись на улице, всё становится лишь хуже. Липкая жара теперь и снаружи, она заползает под воротник, лижет спину, приклеивая рубашку к коже. Петрикор смешивается с вишней, забивается в ноздри, и даже удушливому сигаретному дыму не удаётся перебить бьющее в голову сочетание. Мужчина оказывается ближе, с зажатой между зубами сигаретой, тянется, требуя поделиться огнём, и Юнги невольно проскальзывает взглядом в вырез, захватывая ещё больше голой кожи, тёмную ореолу и вязь татуировки на рёбрах. Во рту скапливается слюна. Дождь успел успокоиться за то время, что Юнги находился в клубе, и теперь падает редкими, тяжёлыми каплями, отбивая ритм в скопившихся лужах, на крышах зданий. Тишина расплывается уютом. Совершенно неожиданно. Юнги выпускает дым в летний, душный воздух, и поворачивает голову в сторону прислонившегося к стене мужчины. Прижимающего сигарету к губам и смотрящего прямо на него. Юнги прикипает взглядом к обхватывающему фильтр рту. Мешает по грудной клетке разочарование от того, что тот не предложил разделить сигарету на двоих. Завидует завёрнутому в бумагу табаку, оставляющему свой запах на аккуратных пальцах. На котором мужчина размазывает собственный. Пепел Юнги стряхивает вместе с наваждением. Прочищает горло, пряча звук в шуме проезжающей мимо машине. Усмехается и говорит: — Не ожидал, что меня обыграет новичок, — будто вся игра — не чистейшая удача; как будто действительно имеет в виду проигрыш в рулетку. — Ох, так я и не новичок, — с придыханием и всё той же хитрой улыбкой. Всё с тем же вкусом вишнёвого ликёра. Сигарету он не докуривает — вдавливает ту в прямо стену здания и выбрасывает в урну. И уходит, не сказав ни слова. Юнги лишь успевает запоздало осознать, что мужчина для него так и остался незнакомцем. Думается, что в этом есть причина искать следующей встречи. Думается, что говорил он совсем не о казино.***
Сегодня Юнги приезжает в клуб не для того, чтобы сбросить напряжение от тяжёлой рабочей недели и выиграть — или проиграть — крупную сумму. Он приезжает с надеждой увидеть незнакомца. Того самого незнакомца, осевшего в мыслях подобно плотному туману, захватывающему всё свободное пространство и мешающему сосредоточиться на чём-либо, что не было им. С надеждой, которая истлевает разочаровывающе стремительно, когда в потоке до тошноты изученных лиц в чёрных, идеально сидящих костюмах, не находит его. К покерному столу он идёт без всякого энтузиазма. Выигрывает в нескольких играх подряд тоже. Фишки ощущаются бесполезными пустышками, ничем не лучше игрушек для детей, решивших поиграть во взрослые игры. А виски — безвкусной, крашенной водой. Поэтому, чувствуя, как плавно сходит с ума, Юнги встаёт из-за стола, отмахиваясь от предложений реванша, и приближается к бару, чтобы попросить любой алкоголь, хранящий аромат вишни. Ещё неделю и один день назад, до того как он попал в плен темноты чужих глаз, Юнги посчитал бы своё поведение чем-то сравни подростковой глупости. Или слепой одержимости. Это с какой стороны посмотреть. Но сейчас, цепляя взглядом алый с расцветающими на груди чёрными цветами, столь сильно выделяющийся в блёклом, желтоватом свете бара, чувствует лишь плавно затапливающий азарт. Тот самый, ни одной искры которого не вспыхивало, пока он держал в своих руках выигрышную комбинацию. — Видел, как Вы играли, — мягкий, текучий сладким ликёром голос, хитринка в глазах и уголках губ, мелкое ожерелье, лежащее в ямочке между соблазнительно выпирающими ключицами, походят на выигрышную комбинацию куда больше, чем рисунки на кусках картона. — В покер Вы играете лучше. Правда, почему-то совершенно не выглядите довольным. — Скажем так, мне кое-чего не хватало. — Кое-чего? — лёгкий наклон головы. Юнги прослеживает, как от слабого движения мелкий кристаллик скользит по коже. — Кое-кого, — признаётся он, поднимая глаза от призывно выставленной шеи к чужим, затянутым чем-то густым, плотным, далёким от поверхностного азарта. Чем-то, похожим на ту же возбуждённую поволоку в их прошлую встречу. Словно не было всех этих дней, растянувшихся в тошнотворную вечность. — Вот как. Тогда не будет ли слишком смелым предположить, что позволить угостить меня выпивкой сделает Ваш вечер лучше? Вам же нужно куда-то девать выигрыш. — Не будет. Юнги подходит ближе. Садится на барный стул, совсем рядом, едва не касаясь ногами — незнакомец поворачивается к нему всем телом. Не мужчина, а чёртово воплощение соблазна. Юнги вдыхает вишню, смакует её на языке выбранного за него коктейля, а хотелось бы с чужих губ. Незнакомец смотрит, вслепую обхватывая пальцами с увесистыми кольцами бокал, вслепую пригубливая налитый алым напиток. От потемневшего, пристального взгляда у Юнги пересыхает в горле и тяжелеет в паху. Страшно представить, как сильно его размажет, когда незнакомец решит к нему прикоснуться. Потому что от одного взгляда ведёт с такой силой, словно по венам течёт вишнёвый ликёр, но с выкрученным на максимум градусом. Ещё немного — и расплавится. Воздух между ними натягивается, плотнеет, грозя разойтись трещинами в любую секунду, если это не остановить. Останавливаться Юнги не хочет. — Почему не присоединяетесь к игре? — он почти шепчет, размазывает слова по расстоянию, которое одновременно ощущается пропастью и удушающей теснотой. — Сегодня я пришёл сюда не для того, чтобы играть. В чужом голосе пробивается сатури — Юнги отчасти стыдно от того, что не может различить, к какой провинции тот принадлежит. За всю жизнь он бывал два раза в Сеуле по делам компании, покидая стены отеля лишь для того, чтобы личный водитель отвёз его в офис. И принудительно в Дэгу, когда ему едва исполнилось шесть лет, потому что дедушка хотел, чтобы он помнил свои корни. Родной язык заставил учить по этой же причине. А отчасти радует поводом узнать больше. Спросить о родном городе, о жизни — о чём угодно. Только бы продолжать вязнуть в этом звуке. Только бы вишня продолжала течь густой сладостью по внутренностям. — Сейчас же лето, — Юнги думает, что ослышался. Или пропустил важный кусок разговора, пока тонул в глазах напротив. Но затем мужчина кивает на его руки, Юнги опускает к ним взгляд и, со следующими словами, понимает, — а Вы ходите в перчатках. Не жарко? Или у Вас руки мёрзнут? Юнги небрежно ведёт плечами. Отпивает из бокала. — Они шли в комплект к костюму. Это, вроде как, модно. — А у меня мёрзнут. Всё время. И тянется рукой, касается кончиками пальцев прямо у кромки кружева. Они действительно холодные, ледяные даже, но Юнги вопреки этому прошивает жаром. — Стоит ли мне при следующей встрече подарить Вам перчатки? — Зачем же? — подушечки невесомо надавливают на кожу. — Есть другой способ их согреть. У Юнги кружится голова. Его ведёт с такой силой, словно у него внутри по меньшей мере бутылка виски. Взгляд глаза в глаза и прикосновение кожа к коже оказываются чрезмерно подавляющими. Разрушающими. Помещение вдруг сужается в ничего, оставляя их одних: стихают разговоры, музыка и звон бокалов. И в то же время оно словно расширяется, разрывает их единение, этот маленький интимный жест и лижущие огнём гляделки, выставляя на показ вынужденным свидетелям. — Тогда при следующей встрече я попробую этот способ. — Попробуйте. По правде говоря, для Юнги всё это — слишком. Второй, невидимый, но донельзя привлекательный слой у каждого слова. Неприкрытое желание на дне глаз. Скользнувший по губам язык. Вырисовывающие узоры на коже пальцы. Слишком. И чертовски мало. Юнги не помнит, чтобы испытывал подобное хоть раз в жизни. Случайные знакомства никогда не вызывали в нём щекочущий азарт, интерес стереть невесомую грань, которая и не грань вовсе. Никогда его не пьянило от другого человека настолько, что хотелось большего. Поддаться. Перехватить холодящие кожу пальцы, переплетая со своими. Размазать желание по пухлым губам. Коснуться полноценно, пройтись с нажимом по коже, выжигая напоминание о себе. Желательно, изнутри. Чтобы надолго. Чтобы остаться не просто безымянным незнакомцем из клуба с подпольным казино. Точно. Безымянным. — Но прежде чем я попробую, — начинает Юнги, слизывая оставшиеся на нижней губе капли вишнёвого коктейля, — мне бы хотелось узнать Ваше имя. Мужчина спотыкается на этом движении, глаза обращаются чёрной бездной, поэтому не сразу находится с ответом. Юнги мысленно записывает себе крошечную победу — следом за хрипотцой собственного голоса. — И перейти на ты, — отмирает он; пальцы проскальзывают по искусственной коже перчаток, хватаются в намерении пожать руку. — Пак Чимин. — Мин Юнги. Он не сдерживает порыв огладить большим пальцем тыльную сторону ладони. Наверняка нежную, чувствительную кожу. После знакомства разговор завязывается сам. Потрескивающее красными искрами напряжение не угасает, но и не обжигает с той же силой, что и раньше. Оно становится глубже, растягивается тонкими нитями, связывает их чем-то большим, чем банальная жажда чужого тела. Чимин — Юнги замечает, что имя ложится на язык против воли, запредельно часто, словно он никак не может им насытиться, — не становится для него раскрытой книгой, но для поверхностного знакомства и всего второй встречи он узнаёт неожиданно много. Щепотку о семье, оставшейся в Корее и упрямо отказавшейся переезжать, когда Чимину предложили работу журналиста в Chicago Tribune. Он продолжает писать им письма, отправляет вырезки из своих статей, но тёплого отклика так и не получил. Капельку об увлечениях, в частности, о коллекции пластинок исполнителей совершенно разных жанров — от джаза до рока. Юнги не остаётся в долгу, рассказывает о себе, но уже не с таким энтузиазмом, с каким слушал Чимина. Пожалуй, ловит он себя на мысли, что говори Чимин без остановки хоть об изменчивых настроениях в Америке в сторону ЛГБТК сообщества последние четыре года, хоть о своих детских приключениях, Юнги бы с благоговением ловил каждое слово. После те бы смазались в неясное цветное пятно, оставив чёткими лишь интонации, текучую сладость голоса, словно ягодный сок по узловатым пальцам, и то, как двигались полные губы. Поэтому, когда ему надоедает говорить о своём дедушке, переехавшем в Штаты ещё будучи подростком, кое-как сколотившем состояние неустанным трудом и поразительно острым умом, но при этом не потерявшем любви к родине, он цепляется за возможность снова услышать чужой голос. — И как же Пак Чимин, лучший журналист самой крупной газеты Чикаго, оказался в подпольном казино? — Юнги искривляет губы в усмешке, пригубливает третий по счёту стакан за сегодняшний вечер. — Неужто пришёл писать статью? — Нет. Я пришёл сюда за свободой. — Свободой? Юнги слабо понимает, какую свободу можно найти в казино, но допытываться не решается. Чимин поджимает губы, коротко кивает, и совершенно не выглядит так, словно готов объясняться. Хочется думать, что это история для следующей встречи. Или для встреч — во множественном числе, растянутых на долгий шелест календарных страниц. Чимин не объясняется. Роняет, что ему не помешал бы свежий воздух, но в итоге застывает у барного стула, прикипая глазами к пальцам Юнги, вытаскивающим из бумажника несколько десяток, и его приходиться тащить за руку. Не то чтобы Юнги против — он готов держать Чимина за руку не только для того, чтобы провести сквозь плотную толпу, нависающую над столиками шумными зрителями. Но и в другом контексте тоже. Менее дружеском. Более интимном. — Это необычно. Вдруг выдыхает Чимин в ночной воздух. Дожди прекратились пару дней назад, но жара пока не спешила возвращаться, поэтому город пах не машинными выхлопами и дымом, а зелёной листвой, свежестью и озоном. — Что необычно? — То, что вместо зажигалки ты пользуешься спичками. Он прислоняется к стене, принимает сигарету и смотрит из-под наползших на глаза прядей, отчего-то не спеша их поправить. У Юнги ломает пальцы сделать это за него, и он себе в этом не отказывает. Сокращает расстояние в два шага, подносит руку к лицу. Перчатка касается чужой кожи, и Юнги чувствует, как от этого жеста в чужих лёгких стягивается воздух. Чимин выдыхает рвано, едва распахивая губы, опаляет Юнги рот, когда он, осмелев, скользит за ухо, невесомо оглаживая. Прядь выпадает сразу, не подвластная его действиям, но он не спешит отнимать руку, упиваясь реакцией Чимина. Его близостью, жаром тела и тяжёлым дыханием. Тем, как он прикрывает глаза и ластится к ладони, продлевая прикосновение. Низкий, смазанный звук, ещё не полноценный стон, но весьма близкий к тому, чтобы им стать, возвращает Юнги в удушливую реальность. Он убирает пальцы с чувствительной шеи, которые оказались там по своей воле — Юнги слишком глубоко упал в чужую податливость и мягкость, стоящих на грани с грешным соблазном, чтобы отметить момент, когда это произошло. Сигарета медленно истлевает между пальцев. Чимин пристально смотрит из-под всё ещё прикрытых век, пока докуривает свою, выдыхая дым в чужой рот. Юнги виснет на желании продлить густую тишину, расплющить остатки расстояния об их грудные клетки, ударяющиеся друг о друга, когда он будет прижимать Чимина ближе, захватывая в плен его губы. Чимин стряхивает с себя наваждение первым. Они стоят так близко, что Юнги идеально улавливает момент, когда пелена у него перед глазами рассеивается, оставляя тягучее возбуждение позади. — Мне пора идти, — загустевшим голосом тянет он. — Завтра выходной, но у меня две недописанные статьи, которые нужно сдать в понедельник. — Хорошо, — в этот раз от хрипотцы Чимин не сдерживает едва слышный всхлип, от которого у Юнги темнеют глаза. — Тебя подвезти? Он кивает в сторону своей машины, — алой Lamborghini Countach — стоящей у стены соседнего здания, и Чимин лениво прослеживает это движение. — Вау, так вот на каких машинах ездят миллионеры, — восхищённо выдыхает он. — Я бы с радостью прокатился, но как-нибудь в другой раз. Предпочитаю, чтобы мой водитель был трезвым. — Как скажешь, — моментально соглашается Юнги. — Ты будешь здесь на следующей неделе? В какой момент Чимин оказывается ещё ближе, растягивая слова по его губам, он упускает, но исходящий от него жар чувствуется запредельно отчётливо, нестерпимым желанием заползает под кожу. — Кто знает, — он пожимает плечами, отчего Юнги ощущает, как ткань чужой рубашки проезжается по его запахнутому на все пуговицы костюму. — Всякое может случиться.***
В следующий раз Юнги встречает Чимина не в клубе. А посреди недели, днём четверга, когда от жары хочется повеситься. У него только закончилась важная встреча с инвесторами, которые долгое время никак не могли определиться, хотят они вкладывать деньги в постройку отеля за городом — не тянущуюся ввысь многоэтажку с кучей номеров, а небольшие уютные домики, находящихся в отдалении друг от друга, чтобы поддерживать атмосферу уединения. И если идея прогуляться в попытке сбросить с себя душные разговоры, крутящиеся вокруг одного и того же, упрямо отказывающиеся двигаться дальше, спустя десять минут под палящим солнцем начала казаться откровенно провальной, то когда он видит небольшой музыкальный магазин с пластинками, настроение поднимается щекочущей волной. Он не знает, какие именно пластинки хранит Чимин в своей коллекции, не знает, будет ли подобный подарок уместным, но порыв сделать приятно укореняется до того плотно, что Юнги слышит перезвон колокольчиков и приятную прохладу кондиционера раньше, чем успевает этот порыв проконтролировать. Внутри оказывается пусто, кроме единственного посетителя, слишком глубоко погружённого в выбор между пластинками Queen и The Smith, чтобы заметить его приближение. — Если не знаете, что выбрать — можете отдать эту мне. Юнги тянется взять Queen чисто из соображений того, что к ней тянуться ближе, но Чимин хватается за несчастную пластинку с такой силой, будто от этого зависит его жизнь — не меньше. Хорошо, что он оборачивается до того, как послышится неприятный хруст. Глаза трогает узнавание, сменяющееся хитрыми искрами на самом дне, а губы растягиваются в улыбке. — И что мне за это будет? Этот Чимин — без украшений, в дневном свете и обычной одежде — действует на Юнги примерно так же, как и Чимин, с ног до головы закованный в соблазн. С одной лишь поправкой: того Чимина хотелось до звучных шлепков кожа о кожу, сорванных связок и стянутого в узел удовольствия. Этого хочется целовать с нежностью, мягко проминая талию из-под задравшейся футболки и держать за руки, чтобы согреть вечно холодные ладони. — Я готов выслушать любые требования. — Тогда я хочу свидание. Его слова расползаются в груди солнечным пятном, таким огромным и неожиданным, что невольно вытекает наружу, просачиваясь в улыбку и ответные отблески в глазах. Чтобы не заметить чужой интерес нужно было быть совсем уж слепым и тупым, а Юнги таковым не являлся. Но то, что за этим интересом стоит что-то большее, чем банальное развлечение на одну ночь, радует до пресловутых бабочек в животе сильно. — Хорошо, — он пользуется тем, что хватка слабеет, и отбирает обе. — Идём. — Прямо сейчас? Удивлённый Чимин отделяется от уже известных двух новым слоем: его глаза расширяются, а рот очаровательно округляется. Этого Чимина тоже тянет поцеловать. Совсем коротко, чтобы удивление снова сменилось улыбкой. — А почему нет? Как по мне, погода идеально располагает к тому, чтобы набить живот мороженым. На упакованные в подарочный пакет пластинки Чимин косится с подозрением и осторожностью, боясь себя выдать, но Юнги всё равно замечает, поэтому решает не отказывать себе в удовольствии его подразнить. На улице, под палящим солнцем щёчки Чимина румянятся, пока он одновременно хвастается повышением и жалуется на повышенный объём работы с кучкой совсем уж зелёных новичков, и это вызывает до того мощный прилив нежности, что Юнги с разочарованием отмечает мятные стены нужного им здания. Которое, впрочем, вымывается моментально, потому что рассматривая разнообразие вкусов на выполненном в пастельных цветах меню Ben&Jerry, глаза Чимина блестят, будто он впервые оказывается в подобном месте. Юнги приходит сюда не впервые, но и постоянным клиентом его назвать сложно — чаще всего он оказывался затащенным силком неугомонными племянницами, которые, пользуясь его добротой и безотказностью, привыкли набирать кучу разных вкусов сразу. У Юнги от количества позиций рябит в глазах, поэтому он покупает себе с самым популярным сейчас вкусом, и не сдерживает царапающий горло смешок, когда им оказывается Cherry Garcia. Чимин вскидывает на него недоуменный взгляд. — Ты чего? От первой пробной ложки шоколадного мороженого по его губам растекается влага, и всё внимание Юнги сужается до чужого рта. Он чувствует себя завороженным, обращённым в безмолвную статую для одной лишь цели — смотреть на Чимина, выхватывая мелкие детали, и терпеть невыносимую боль от ломающихся костей в желании прикоснуться. И он соврёт, если скажет, что эта цель ему не нравится. Момент, чтобы ответить, он упускает. Чимин тащит его на улицу: чужие пальцы смыкаются на запястье, посылая уже знакомую волну жара по всему телу, заставляет волоски встать дыбом — Юнги и подумать не мог, что его кожа в этом месте настолько чувствительна. Мысль, что дело тут исключительно в Чимине, отдаёт чем-то бесконечно правильным, несокрушимым, и он цепляется за неё с отчаянием утопающего. Вот только стоит им снова оказаться на улице, как пальцы соскальзывают с какой-то совершенно чужеродной неловкостью. Чимин словно нарочно набивает рот мороженым, убегая от нужды объяснять своё поведение, а Юнги и не думает спрашивать, потому что это столь сильно не похоже на бесстыдно флиртующего Чимина из клуба, что он невольно теряется. — Тут неподалёку есть парк. Прогуляемся? И берёт разговор на себя. Мороженое постепенно тает, но это не имеющие значения мелочи, когда Чимин сбрасывает сковывающую неловкость, смеётся колокольчиками на глупые рассказы Юнги о том, как пятилетние племянники — две очаровательные девочки близняшки — пользуются его добротой, всю дорогу к парку. Там он находит дерево с самым широким стволом и раскидистой листвой, шлёпается прямо на траву и не прекращает улыбаться. — Поверить не могу, что ты согласился залезть в костюм клоуна и позволил использовать себя в качестве лошадки, ползая по полу. В будний день в парке лишь пожилая пара по другую сторону небольшого озера и выгуливающий разом пять собак парень, и это помогает создать иллюзию уединения. Притвориться, что кроме них двоих нет никого не только в городе, но и в целом мире. Пожалуй, Юнги с лёгкостью смог бы сделать это, даже находись здесь всё Чикаго, особенно, когда Чимин ослепляет и греет ничем не хуже солнца. Особенно, когда на самом деле ему не нужно притворяться, чтобы видеть одного лишь Чимина. — Почему это? В ответ Чимин пожимает плечами и набирает мороженого с горкой. — Обманчивое первое впечатление? — Неужели я выгляжу настолько злобным, что способен разрушить детский праздник? — Нет. По крайней мере, со мной. — И каким же я выгляжу с тобой? Взгляд Чимина стекает густым, раскалённым ликёром, выжигает воздух из лёгких, пьянит до лёгкого головокружения, заставляя думать, что кроме вишни в его мороженом спряталась капелька алкоголя. — Безотказным. Собиравшийся было сорваться смешок тает на языке мелкими песчинками под осознанием, что Чимин прав. Сложно не заметить, когда взгляд Юнги с удушающим отчаянием отказывался ложиться на что-либо кроме Чимина, когда смотрел так, словно он — демон искуситель, к ногам которого Юнги готов пасть без сомнений, и при этом вынужденная тесниться в человеческом теле нежность. Сложно не сделать вполне очевидные выводы. Юнги хмыкает. — Хочешь сказать, что попроси ты меня надеть костюм клоуна, а затем покататься на моей спине, я бы тебе не отказал? Чужие глаза горят чем-то опасным, тем, что Юнги думал осталось в алой подсветке клуба, звоне бокалов и повышающихся ставках. Чимину не нужно открывать рот, чтобы Юнги догадался, что именно тот собирается сказать. Толку от мороженого нет, оно не помогает затормозить плывущие не в ту сторону мысли, а лишь усугубляет состояние, тая на языке чёртовой вишней, делая картинки ярче и насыщеннее. Желаннее. Чимин клонит голову к плечу, скользит языком по губам, а в глазах плещется хитрость, в которой Юнги распознаёт своё поражение. Не отказал бы. Не исключено, что ещё немного — и сам примется об этом умолять. — Да, именно так. Хотя я не уверен, что хотел бы видеть тебя в костюме клоуна, но вот прокатиться я не против. — Боюсь, моя спина покажется тебе не самым удобным… сиденьем. — А кто говорил о спине? Не то, чтобы Юнги требуется подтверждение столь неприкрытого намёка, но то, как чужой взгляд жидким огнём течёт с лица к паху выжигает любые, самые незначительные сомнения. От этого взгляда сводит низ живота возбуждением, мучительно и одновременно сладко. Он скользит в ответном. По тёмным волосам, поражающе мягким на вид, по глазам, похожим на ярко светящиеся полумесяцы и румяным щекам. По измазанным в шоколаде влажным губам, по медовой коже шеи и спрятанной под белой обтягивающей футболкой татуировке. А затем ниже. На Чимине преступно короткие шорты, демонстрирующие крепкие бёдра — по пути сюда Юнги попались по меньшей мере четверо парней и с десяток девушек в таких же, но их голые ноги не вызывали никакого интереса, не говоря уже о желании увидеть их у себя на плечах. — Нравится? — Нравится. — Я о мороженом, — вот только хитрый прищур и блестящие от влаги губы, растянутые в улыбке, говорят о другом. — Я тоже. Юнги ловит себя на мысли, что, на самом деле, он имеет в виду не только мороженое или нереальные бёдра Чимина, а всего Чимина. Целиком. Не только его тело — Юнги отчего-то лишь сейчас замечает, какие у него очаровательные маленькие руки, которые наверняка будет бесконечно приятно держать в своих, — но и его смех, голос и все те мелочи, что ему предстоит узнать. Сидя в этом парке, прямо на траве, из-за которой джинсовые шорты точно покроются зелёными пятнами, напихивая в себя мороженое в таком количестве, что схватывает обморожение, Чимин выглядит по-настоящему свободным. И даже если Юнги до сих пор не до конца понимает, о чём Чимин говорил тем вечером в казино, теперь он видит и ему этого достаточно. — Притормози, — смеётся он, глядя как Чимин морщится от ударившего в мозг холода. — Не могу, это слишком вкусно. — Тогда тебе стоило взять ещё одно. — Лучше я украду твоё. Подхватывая игривое настроение, Юнги сопротивляется, когда Чимин тянется к его ведёрку, одёргивает руку, заводя её за спину. А затем перестаёт дышать, потому что Чимин размазывает по своим коленкам и ладошкам зелень травы, обдаёт морозным шоколадом лицо. Его щёки покрываются стыдливыми пятнами, и это совсем не вяжется с предлагающим его оседлать Чимином. Как и то, что, осознав как они выглядят со стороны — Юнги с заведённой за спину рукой, стоящий на четвереньках Чимин, находящийся запредельно близко к чужому лицу, что не составит никакого труда, чтобы чуть поддаться, смешивая вишню с шоколадом, — он отстраняется с такой скоростью, словно сама их поза — величайшее преступление. — Ты в порядке? — Я… Да? — он давит из себя кислую улыбку, совершенно притворную, от которой бабочки в животе замедляются, погибая одна за одной, отравленные тревогой. — На самом деле, нет. Совсем не в порядке. Он смотрит прямо в глаза, смотрит с угасающими от эмоций звёздами, которые Юнги не до конца удаётся распознать, но в них есть что-то от боли и разочарования. Усталости. В образовавшейся между ними тишине, с отдалённым собачьим лаем и приглушёнными звуками города, Юнги слышит, как у него с опасным треском разрывает рёбра. Тянет Чимина обнять, но с его реакцией на такую мелочь, как их держащиеся руки, он не решается, заставляя себя прирасти к земле и не двигаться. Иногда и слова могут ощущаться объятьями. Осталось их найти. — Я просто… — начинает Чимин, совсем тихо и неуверенно, — это глупо, я понимаю, но ничего не могу с собой поделать. — Это не глупо, Чимин. Что бы тебя ни тревожило — это не глупо. Твёрдости в голосе едва ли хватит, чтобы его в этом убедить и вымыть каждую болезненно бьющуюся мысль, но Юнги достаточно и совсем крохотной капельки, которая, если Чимин всё же решится высказаться, окатит все горящие в нём тревоги подобно пожарному гидранту. А пока он слабо улыбается на тихую благодарность в чужих глазах. Которая тушится о слабое: — Мне стыдно, что тебе приходится видеть эту сторону меня. — Какую ещё сторону? — Уродливую. — Что? — Юнги вовремя прикусывает язык, чтобы с него не сорвалось грубое «что за бред ты несёшь?», которое возымеет прямо противоположный эффект тому, чего он добивается. — Я не совсем понимаю, о чём ты, но в тебе ничего уродливого нет, Чимин. И я говорю не только о твоей внешности. — Извини. Ты, наверное, думаешь что-то вроде «это точно тот парень, которого я хотел в клубе?». — Я не… — Всё в порядке, Юнги, — снова эта кислая, затянутая печалью улыбка. — Я ведь этого и добивался. А теперь не могу банально взять тебя за руку, — Юнги даже не успевает спросить почему, убедить, что это нормально — быть другим в реальной жизни, далёкой от притворства подпольного казино. — И меня это бесит. Бесит, что общество отказывается принимать меня за того, кто я есть. Бесит, что все должны жить по принятым в обществе стандартам подобно машинам, а те, кто отличаются — не больше, чем поломка в генетическом коде, которую нужно исправить. Бесит, что я ехал сюда за свободой, и при этом сам продолжаю себя ограничивать. — Это всё ещё не делает тебя уродливым. Чувства, какими бы противоречивыми они ни были — не уродство. Хотеть, чтобы в тебе в первую очередь видели человека, а не мужчину, который любит других мужчин — не уродство. И уж тем более, не уродство то, что ты никак не избавишься от цепей, в которые тебя заковало общество. Вполне реально научиться жить с этими цепями. Вопреки им. — Разве это не лицемерие? — Что именно? — То, как открыто я с тобой флиртовал, чтобы в итоге бросить твою руку, словно я… не знаю… брезгую её брать. — Я бы назвал это неуверенностью. Или страхом. Но никак не лицемерием, — он пожимает плечами, надеясь, что этот небрежный жест добавит убедительности его словам. — То есть, тебе не противно? — Мне было немного непонятно и, возможно, обидно, но не противно, — и добавляет, видя, как рот Чимина открывается, явно собираясь в очередной раз завалить его извинениями: — И нет, я больше не обижаюсь. — Хорошо, — соглашается он, коротко кивая. Он всё ещё смотрит прямо в глаза, но Юнги замечает то, как его пальцы нервно дёргают плотный джинс. — Просто мне неловко от того, что это наша третья встреча, а я уже вывалил на тебя всё своё дерьмо. — А мне приятно, — он опирается на руки за спиной, отпуская ведёрко, и смотрит на то, как в глазах напротив разливается галактика, — что несмотря на столь короткое знакомство ты не побоялся открыться. Юнги хочется, чтобы она осталась там навсегда. — На самом деле, я поражён, — вдруг говорит Чимин, плюхаясь рядом. — Ты так спокойно обо всём говоришь и, видимо, совершенно не стесняешься того, что тебя привлекают мужчины. — Потому что мне плевать на мнение посторонних людей. Если я тебя сейчас поцелую, ни та пожилая пара, ни тот парень не обратят внимания, — то, как щёки Чимина наливаются румянцем от такого простого слова, как «поцелуй», забавит Юнги до счастливой улыбки, демонстрирующей дёсна. — Даже будь здесь куча народа, кто-то мог бы посмотреть с неприязнью, но они забыли бы об этом уже к вечеру. Да и если нет, то какое мне дело. Меня не касаются их жизни, а их не касается моя. — Это звучит так просто, что я чувствую себя идиотом. — Америка куда проще Кореи в этом вопросе, пусть многие всё ещё скептически настроены в сторону нетрадиционных отношений. Тут людям по большей части плевать. Не уверен насчёт других городов и штатов, но в Чикаго точно. Не то чтобы Юнги много знает о том, какие ужасы переживают люди, испытывающие влечение к собственному полу в Корее, он и здесь не видит дальше собственного круга общения, но то, что Америка менее консервативна в этом вопросе — это точно. Пускай и со своими нюансами тоже. Но на улице тысяча девятьсот восемьдесят четвёртый год, газеты всё ещё неустанно обсуждают ориентацию Фредди Меркьюри и открытое заявление Элтона Джона о его бисексуальности, как будто это случилось только вчера, а не почти десять лет назад, и, возможно, в следующем десятилетии, целующиеся под раскидистым деревом в парке два парня больше не будут выглядеть в глазах окружающих заразной болезнью. — Да, ты прав. Я здесь уже лет восемь, но никак не могу отбросить всё то, что родители вдалбливали в меня на протяжении всей жизни. Я хочу любить того, кто меня привлекает, а не взять в жёны девушку, на которую у меня даже не встанет член. Юнги, вопреки серьёзности их разговора, прыскает от смеха. Пак Чимин действительно нечто. То, как он умудряется сочетать в себе смущение от упоминания поцелуя на публике, развратные и совершенно недвусмысленные намёки, бесконечно очаровательную нежность, а теперь ещё и откровенные высказывания, бьёт Юнги внезапной, опьяняющей влюблённостью. Крошечной, едва заметной каплей, которая не нуждается в особой подпитке, чтобы вскоре разлиться внутри океаном. Шумным, глубоким и бескрайним. Чимин в ответ игриво шлёпает его по бедру, отчего Юнги смеётся только сильнее. — Извини, — со смехом выдыхает Юнги. — Извини. Я просто не могу понять, как ты можешь быть таким… — Каким? Прищур скрывает от Юнги галактику, но он с радостью довольствуется чужой заразительной улыбкой и вернувшимся в прежнее настроение Чимином. — Многогранным. Ярким. Красивым, — на каждое слово Чимин мучительно медленно стирает расстояние между ними, до тех пор, пока не ловит дыхание своими губами, а Юнги начинает казаться, что все слова засасывает в пропасть. — Нежным. Соблазнительным. Перехватывающим дыхание. Он кладёт ладонь Чимину на шею, осторожно, опасаясь своими действиями разогнать сгущающееся напряжение. Но Чимин в ответ лишь рвано выдыхает ему в рот, заполняя лёгкие ароматом шоколада, который смешивается с вишней на языке. Юнги ловит, как его взгляд смещается к губам, и делает то же самое, прикрывая глаза и готовясь ощутить чужую мягкость. Вот только всё, что ему достаётся — вдруг образовавшаяся пустота. И донельзя хитрая улыбка отстранившегося Чимина, сидящего с ведёрком Cherry Garcia в руках. — Это чертовски подлый отвлекающий манёвр, Пак Чимин. — Это чертовски вкусное мороженое, Мин Юнги, — он смотрит на то, как невозмутимо тот смешивает остатки своего шоколадного с его вишнёвым, и Юнги замечает новый слой, который стоило заметить гораздо раньше. Дразнилка. — Почему не ешь? — Не люблю вишню. Чимин давится смехом и с набитым ртом спрашивает: — Зачем тогда взял? — Я попросил самый популярный вкус и мне дали это. Чимин в ответ смеётся сильнее, а Юнги думает, что с его губ он бы с радостью попробовал ненавистную вишню. Чуть позже он всё же её пробует, но с засунутой силой в рот ложки, вызывая своим искривлённым лицом новый приступ смеха. И улыбка у него не спадает всё то время, что они жарятся под солнцем, и даже когда они стоят на входе в парк, не решаясь разойтись в разные стороны. И когда бросает игривое: — Знаешь, я тут подумал и решил, что это не считается. В следующий раз хочу пойти на настоящее свидание, — затопляя Юнги теплом. Пластинки он прижимает к груди с пятнами румянца на щеках и всезнающей улыбкой.***
Юнги ведёт Чимина на свидание на только вышедших «Охотников на привидений» с Биллом Мюреем. А затем в дорогой ресторан. И ещё раз на тот же фильм, потому что Чимин, оказывается, без ума от привидений, мужчин в мешковатых комбинезонах и Билла Мюрея. И каждый раз Чимин повторяет одно и то же, с лукавыми искрами в глазах, походящих на звёздное небо, что в следующий раз он хочет пойти на настоящее свидание. Это превращается в некую игру. Они держатся на опасной грани совершенно бесстыдного флирта, а рубашки Чимина с каждой встречей открывают всё больше кожи. И если Чимин коллекционирует пластинки, то Юнги коллекционирует проведённое с Чимином время. У него есть сорок три дня со знакомства, двадцать семь встреч, смешавшиеся в один бесконечный отрезок времени часы и минуты. И ни одного поцелуя. Юнги лишь позволено согревать вечно холодные руки в своих, когда никто не видит: в темноте кинотеатра, в существующем только для них тесном салоне машины и пустоте коридора у двери чужой квартиры. Потому что, несмотря на весь этот сносящий подобно урагану флирт, оставляющий в нём лишь чистое, ничем не разбавленное желание, Чимин всё ещё опасается собирать покрытые омерзением и брезгливостью взгляды людей, которые кричат громче любых слов. И его комфорт для Юнги значит больше, чем какая-то там возможность держаться за руки на людях и наконец ощутить мягкость чужих на своих. Он принимает правила этой игры, испытывающей выдержку их обоих. Ведь Юнги видит, как с каждой встречей глаза Чимина задерживаются на его губах всё дольше.***
Компания девушек в ярких обтягивающих майках и запредельно коротких шортах, вышедшая из подъезда Чимина, задерживается в паре шагов от его машины, слишком явно привлекая к себе внимание. И, быть может, не будь Юнги так занят размышлениями об их с Чимином отношениях, с радостью дал бы им понять, что попытки строить глазки абсолютно бессмысленны. Они ходят на свидания, видятся в клубе, соревнуясь за победу и деньги, и Юнги солжёт, если скажет, что ни разу не представлял, как они празднуют эту победу после. К концу ночи, когда образ Чимина с непрерывным флиртом выжигается под кожей раскалённым возбуждением, это едва не единственное, о чём он думает. Представляет, как он целует Чимина, прижимая к стене. Представляет, как его ладони скользят под распахнутую рубашку, как губы накрывают разгорячённую кожу. Представляет потяжелевшее дыхание и тихие стоны, стоит прикусить не дающие Юнги покоя ключицы и обхватить упругие ягодицы ладонями. Представляет, как идеально Чимин сожмёт его внутри. Вот только, вопреки всему, их отношения не спешат обрастать ярлыками. Они даже друзьями себя не могут назвать. Всего лишь знакомые, которые ходят на ненастоящие свидания, с каждой встречей влезая всё глубже друг другу в душу, и не скрывают разделённую на двоих нужду оказаться в одной постели. Так Юнги за эти два месяца узнаёт едва ли не каждую мелочь о жизни Чимина до Америки. Выслушивает о любви к музыке и журналистике, зародившиеся ещё в начальной школе, пока внутри жидким мёдом тянется тепло. Хмурится, когда узнаёт об отпускаемых в сторону Чимина комментариях о его миловидном личике и как он не должен потратить его впустую; о сальных взглядах, особенно задерживающихся на губах и заднице. Приглушает злость рассказами об успехах в университете и быстрому поднятию по карьерной лестнице, благодаря упорству, таланту и умениею сходиться с людьми. Это помогает понять, отчего Чимин столь цепко хватается за принятые в обществе нормы: отличник, радующий родителей своими достижениями, ни единожды натыкающийся на несправедливое отношение со стороны людей лишь потому, что выглядит гораздо мягче других парней. А когда одним вечером Чимин, разглядывая отражение хрустальной люстры в бокале красного вина, бросает печальное: — Не уверен, узнала она или просто догадывалась, но в какой-то момент мать начала приглашать на ужин девушек, рекламируя нас друг другу, словно мы не люди, а товар на полке магазина, — то всё складывается в предельно ясную, ожесточённую реальностью картину. О себе он говорит лишь после прямых вопросов, когда Чимину надоедает их односторонний обмен. Юнги он надоедает тоже, но его жизнь до того скучная, что он не сразу находится с тем, чем можно поделиться с человеком, с которым хочешь провести если не всю жизнь, то хотя бы её внушительный отрезок. Впрочем, истории о любимых племянницах сыпятся из него почти неконтролируемо, до той степени, что в какой-то момент он начинает задаваться вопросом, интересно ли Чимину их слушать, но тот в ответ возмущается на подобные мысли и просит показать упомянутый альбом с фотографиями. На следующую встречу Чимин перебирает те с яркой улыбкой, от которой у него позже болят щёки, и, подцепляя пальцами ту, где они запечатлены втроём — Юнги с близняшками на руках, обнимающих его за шею, — со слабо уловимой грустью тянет: — Ты был бы хорошим отцом. — Возможно, никогда об этом не задумывался. — Почему? — Если ты не заметил, то меня не привлекают женщины, чтобы заводить с одной из них семью, — он игриво щёлкает Чимина по носу, вызывая напускную обиду. — Да и мне хватает племяшек. Я люблю детей, когда они не мои. Он не берётся сказать, какие цели преследовал Чимин, заводя этот разговор, но Юнги отчего-то думается, что ему попросту нужно было подтверждение того, что его не бросят ради жены и кучи детишек. И это делает всё сложнее — Юнги правда не знает о чём и думать. Чимин выглядит заинтересованным в чём-то большем, чем одноразовый секс или секс без обязательств — в противном случае они переспали бы ещё в первую ночь. Впрочем, в их игре на выдержку, он заинтересован тоже. Юнги уважает и принимает его решение не спешить, понимает укоренившуюся слишком глубоко тревожность и навязанное обществом мнение, но не то чтобы это сбавляло силу, с которой выкручивает кости, когда он смотрит на пухлые, желанные губы. Когда Чимин демонстрирует всё больше открытой кожи. Как сейчас. Юнги замечает недовольные взгляды непонятно на что надеющихся девушек и резкую показательную невозмутимость, стоит Чимину плавно скользнуть на сиденье рядом. На нём та самая алая рубашка, в которой Юнги встретил его впервые, и на фоне красной машины и того же цвета обивки салона, он почему-то выделяется, разрастается до размеров вселенной, не позволяя сосредоточить внимание на чём-либо, кроме себя. Он сжимает расстояние между ними буквально за секунду и за ту же секунду возвращает его обратно, позволяя ремню безопасности оплести грудь. На щеке сладостью догорает поцелуй. Возможно, Чимин умеет читать мысли, а может, точно так же задыхается от загустевшего в воздухе напряжения до такой степени, что это становится пыткой, а не чем-то приятным и вызывающим опьяняющее возбуждение, раз он решил наконец сделать хоть что-то выходящее за рамки негласно установленного контакта. И когда Юнги украдкой мажет по нему взглядом, совершенно не выглядит смущённым. Наоборот — ловит взгляд своим и улыбается с мигающими алыми чертёнками в глазах. Пусть он в этот раз натягивает на себя слой из соблазна, тот самый, сводящий с ума чуть сильнее остальных, Юнги знает, чего ему стоило решиться на этот мелкий жест. Чимин тычет в радио, затыкая распинающегося о новостях Голливуда мужчину, пускает по салону тихую песню неизвестного Юнги артиста, и её слова текут вишнёвой сладостью между чужих губ — Юнги хочется завернуться в этот звук с головой и не слышать больше ничего. Но вместо этого он прибавляет скорости, когда они выезжают на трассу из города, пользуясь тем, что на улице полночь и почти полное отсутствие других машин. По мере того как стрелка на спидометре касается всё больших значений, голос Чимина становится громче, увереннее, а улыбка и взгляд, которым он время от времени проезжается по телу Юнги, всё развязнее. Это невольно заставляет вспомнить, как впервые оказавшись в его машине, Чимин сначала опасался что-то ненароком сломать, а затем принялся восторгаться невиданными ранее технологиями, потому что: — Это радио выглядит, как из фильмов о далёком будущем. Ну, знаешь, когда машины будут летать, а нас заменят роботы. — В каком это фильме ты видел летающие машины? — Не помню, — он пожал плечами, не отрываясь от тыканья по всем кнопкам, вызывая у Юнги слабую боль в висках от какофонии звуков и обрывчатых слов радио ведущих. — Может, это была книга. Вот только их дорожное приключение долго не длится. Личный концерт Чимина срывается пиликаньем, оповещающем о стремительно опустошающемся баке. И прежде чем Юнги успевает сообразить, какого чёрта происходит — он точно помнит, как заезжал заправиться пару дней назад, — как пиликанье прекращается, а машина глохнет. Прямо посреди опустошённой трассы. Они какое-то время сидят в тишине, стихает и музыка, прерываясь посреди высокой ноты, а затем Чимин вдруг смеётся. — Это и есть твой сюрприз? — Почти, — мрачно роняет он, не разделяя веселья. — Я снял нам домик возле озера, вдали от людей, с милой беседкой на берегу, в которой мы бы поужинали завтра при свечах. Пару дней в действительности были недели назад, а вот как раз позавчера на заправку должен был заехать брат, одолживший машину для каких-то дел — Юнги особо не вслушивался, у него и своих по горло, а только кинул ключи и предупредил о низком наполнении бака. Сам он после этого машиной не пользовался, предпочитая такси, но, похоже, стоило. Залезть проверить бак стоило тоже. — Так вот почему ты интересовался моим графиком. — Я подумал, что раз тебе некомфортно выставлять наши отношения на публику, то будет неплохо провести хотя бы несколько дней вдали ото всех. Он с волнением отслеживает реакцию Чимина, по-глупому опасаясь, что он сейчас нахмурит брови и объявит: никаких отношений нет, ты сам себе всё придумал. Но Чимин лишь мягко улыбается, накрывает своей ладонью его и склоняет голову к плечу. — Тогда давай поужинаем прямо тут. — Что? — Разве это не идеально? Мы одни на, чёрт знает, сколько миль, вокруг темнота, чем тебе не романтика? Всё, что нужно для настоящего свидания. Его ошеломление наверняка просачивается наружу, потому что Чимин выглядит слегка позабавленным, и не даёт собрать услышанное в цельное предложение — слова разбегаются по черепной коробке, словно играя в салки, и, кажется, даже смеются над нерасторопностью Юнги, — выскальзывая на улицу. Юнги поднимает двери, небольшой багажник, и вылезает следом. На капоте Чимин раскладывает плед, не особо привлекательным пакетом с продуктами закрывает номера, и забирается сверху сам, свесив ноги. В захватывающей все чувства осязания разом фантазии, Юнги находит себя стоящим между его разведённых ног, с руками на бёдрах и своими губами на чужих, но в реальности он наклоняется к пакету, вынимая оттуда бутылку шампанского, вылавливает на дне штопор, и какие-то конфеты в коробке. Всё остальное его наполнение: либо сырые продукты, которые он не довёз в первый раз, либо недостающие в доме мелочи. Как, например: — Свечи доставай тоже. — Не боишься случайно уронить их на плед и взорвать нас? — Юнги ворчит притворно, испытывая искрящееся наслаждение от их несерьёзных препирательств. Он готовится к тому, что Чимин очаровательно надуется и попросит не вспоминать тот случай, когда он задел локтем бутылку вина и оно разлилось алым пятном на паркете ресторана, заляпав белоснежную скатерть и даже попав Юнги на ботинки. Но Чимин цепляет его пальцы своими, то ли не рассмотрев в вопросе намёк, то ли нарочно тот игнорируя, и тянет на себя, чуть отодвигаясь, чтобы Юнги сел рядом. — Разве это не добавляет романтики? Как там обычно в сказках бывает? Они жили долго и счастливо и умерли в один день. Юнги хмыкает, открывая бутылку шампанского, и вливает шипящую жидкость в подставленные бокалы. — Я бы предпочёл сначала прожить это долго и счастливо, а то выходит как-то нечестно. С тобой. Это остаётся недосказанным, повисает в душном летнем воздухе, оседает коротким удивлением в тёмных глазах напротив, и вымывается столь же быстро, как и появилось — с первым глотком шампанского и занятыми зажиганием свеч пальцами. Реакция Чимина на каждый намёк или прямое высказывание о стремлении Юнги всё же повесить на них весьма однозначные ярлыки, которые отпечатаются на коже несмываемой меткой, как вечное обещание принадлежать друг другу, обескураживает всё сильнее. Это походит на неверие. Не в искренность слов, а в само желание быть вместе. Словно Чимину нужно что-то большее, чем слова и действия, доказывающие намерения Юнги, чтобы действительно поверить в то, что он может подобное желание вызывать. Из-за этого Юнги чувствует, как с каждым днём погружается в эти вязкие, липкие попытки понять, существуют ли ещё способы помочь Чимину вырваться из цепей, намертво сковывающих ту свободу, о которой он жаждет. Которые послабляются лишь в приглушённом свете казино, шуме голосов и запахе алкоголя. Та самая свобода. Пусть и мнимая, призрачная, скоротечная. — В детстве я часто залезал ночью на подоконник и любовался небом, — голова Чимина вздёрнута к рассыпанным по тёмному полотну звёздам, бокал лениво покачивается, зажатый пальцами, опасно близок к тому, чтобы пойти шипением на чужой рубашке. — Но всё время засыпал и падал, за что меня потом отчитывала мама. Правда, несмотря на это и не сходящие синяки, я чувствовал себя по-настоящему счастливым. Словно мне одному известна тайна, которую хранит ночное небо. Чимин поворачивает к нему голову, смотрит с тоской, отражающейся слабыми бликами огоньков расставленных по пледу свечей, а Юнги тонет, не предпринимая никаких попыток спастись. Не желая спасаться. Собственные мысли напоминают Юнги о любовных романах, которыми любит зачитываться мать — ему хочется растянуть это мгновение на бесконечность, любуясь тем, как в глазах напротив разливаются звёзды. Как красиво двигаются полные губы, заполняя воздух словами, звук которых до Юнги долетает с опозданием подобно замедленной съёмке. — Это глупо, да? — Почему? — Разве небо стало бы рассказывать свои тайны какому-то там мальчишке? — А вдруг ты был его единственным другом, скрашивающим одиночество? Друзьям принято делиться секретами. Даже безмолвными. Даже если тебе кажется, что они не имеют значения. Юнги не до конца уверен в смысле собственных слов, тот заглушается под размазывающим его в ничто взглядом, который впитывает каждую интонацию, каждое слово, каждый мелкий жест скользнувшего по губам языка, играющих с ножкой бокала пальцев. — Расскажешь мне свой? — Я в тебя влюблён. Признание вылетает изо рта раньше, чем Юнги успевает его осознать. Но вместо того, чтобы сделать воздух плотным, забивающим лёгкие без возможности дышать, оно, кажется, разгоняет июльскую духоту, оседающую на коже чем-то отвратительно липким, даже когда небо наливается ещё большей темнотой, прежде чем залить всё вокруг предрассветной дымкой. — Это не секрет, Юнги. Чимин прячет плавно расползающийся по щекам румянец за дерзостью в глазах и вишнёвой сладостью звука собственного голоса — разделяй их чуть больше пространства, Юнги бы обязательно повёлся. Он слезает с капота, не прерывая гляделки, растекающиеся по венам приторным ликёром, становится между расставленных ног, ощущая как неприятно твёрдость бампера впивается в его собственные. Голос густеет, отдаёт хрипотцой, вызывая беззвучный стон, выскользнувший сквозь приоткрытые губы, когда Юнги говорит: — Твоя очередь. Чимин перед ним выглядит до безумства податливым, словно глина — прикоснись и можно слепить величайший шедевр искусства, который после придётся ревностно охранять от желающих поглазеть на него ценителей. Вот только Юнги не решается, лишь смотрит с затапливающей радужку темнотой. Потому что и без рук Юнги на его теле, Пак Чимин — настоящее произведение искусства. Плавящее разум совершенство. — Хочу попробовать конфету. Юнги выгибает бровь. — Конфету? — Да, — Чимин расставляет ноги шире и аккуратно двигается к краю, чтобы плед не потянулся вслед за ним, опрокидывая бутылку и свечи, и размазывает следующие слова по губам Юнги: — Нужно ведь чем-то закусывать. Коробка конфет всё ещё плотно обёрнута плёнкой, отчего-то внушая иррациональный страх того, что лижущая жаром низ живота атмосфера растворится. Но вопреки опасениям, короткая, шуршащая пауза заволакивает глаза Чимина возбуждённой половокой. От Юнги не скрывается его попытка задавить всхлип, когда он ловит взглядом зажатую между длинными пальцами круглую конфету, которую прикладывает к чужим губам. Чимин послушно раскрывает рот, позволяя положить сладость на язык. Юнги не отрывается от его глаз, пропитанных чем-то бесконечно порочным, создающим впечатление, что во рту у него совсем не конфета. Не убирает пальцы от его лица, лишь смещает их так, чтобы большим касаться нижней губы. Надавить, размазывая крошку от шоколада, когда Чимин проглатывает, выпуская из чужих лёгких рваный выдох, оседающий тяжестью в паху. А затем он делает шаг назад. Выхватывает секунду, чтобы мазнуть взглядом по соблазнительно выпирающим ключицами, упорно продолжающим привлекать к себе внимание из-за глубоких вырезов распахнутых на несколько пуговиц рубашек. По усыпанным кольцами пальцам, всё ещё удерживающим бокал шипящего шампанского. По впитывающему в себя огонь свечей ожерелью. Возвращается к помутневшим глазам, испачканным в шоколаде губам — Юнги выжигает внутренности от желания его слизать. — Хочешь меня? Вопрос застревает в горле, не позволяя словам сформироваться в полноценный ответ. Он обязательно посмеётся над Чимином и его треснувшей выдержкой позже. А пока: — Хочу. — Я тоже хочу тебя, Юнги, — Чимин выдыхает прямо в губы, когда он снова становится меж его разведённых ног. — Просто безумно. Я думал о тебе, пока трогал себя. Ни единожды. После каждого свидания, — в голос снова проскальзывает сатури, покалывает кожу разрядами электричества, и Юнги ведёт, как от не одной бутылки виски. А Чимин решает уничтожить его окончательно, когда растягивает по губам всего два слова: — Нет. Чаще. Ныряя с головой в плотную, затянутую разделённым на двоих желанием атмосферу, Юнги ожидает, что Чимин сотрёт то подобие расстояния между их грудными клетками и полноценно коснётся губ своими, но он продолжает говорить. С пробивающей рёбра печалью, которая тонким слоем приглушает возбуждение. — А ещё я ужасно напуган. Не мнением общества, всё же со временем к этому вполне можно привыкнуть, да и в будущем положение должно стать лучше. — Тогда что тебя тревожит? — спрашивает Юнги, мягко касаясь чужой щеки, поглаживает кожу большим пальцем, невольно скользит к нижней губе. — Ты мне очень нравишься. Я бы даже сказал, что влюблён в тебя. И мне страшно, что ты исчезнешь, как только мы переспим. — Я так не сделаю. — Но другие же делали. — Я — не другие, Чимин, — он рад, что ему удаётся сдержать рвущуюся на язык обиду; её опережает твердость в собственных поступках и намерениях. — Если ты ещё не заметил. Даже займись мы сексом в первую же ночь, я не нашёл бы в себе силы отступиться. Я бы следовал за тобой за каждый столик в этом чёртовом казино, с радостью проигрывая. — А если бы я прекратил туда ходить? — Я бы отыскал тебя и позвал на свидание. — На настоящее свидание, — Юнги усмехается, растирая по чужой коже влагу. — Раз я тебе так сильно нравлюсь, значит ты такой же странный. Такой же бракованный, как и я. — Что за бред? Мы оба нормальные люди, и плевать, с кем нам нравится спать или заводить семью. И вот тогда Чимин его наконец целует. Прижимается губами к губам Юнги, совсем не так, как он представлял себе их первый поцелуй. В нём нет ни капли страсти, ни крупицы той жажды, что текла жидким огнём по венам считанные минуты назад — только бесконечная нежность и солёная влага на губах. Это, на удивление, оказывается в разы лучше. Приятнее. Значительнее. Жаль лишь длится недолго, не позволяя полноценно насладиться ни чужой мягкостью, ни отзывчивостью — режущий слух звонок телефона разбивает сначала тишину, а затем и весь настрой. Юнги неохотно отстраняется, чтобы опереться коленом о переднее сиденье и поднять трубку, глядя на спину, тонкую талию и затянутые в чёрные брюки ягодицы всё так же сидящего на капоте Чимина. Не без раздражения выслушав возникнувшие на работе проблемы — непонятно только почему в пол второго ночи, — он пользуется возможностью вызвать водителя. А затем ловит смешинки в глазах Чимина, когда возвращается к нему, теперь не опасаясь положить ладони на его бёдра. — Чего смеёшься? — Это так нелепо, что наш первый поцелуй прервал телефон. Откуда он у тебя? — Мне нужен для работы, — тело под его руками отзывается на прикосновения, подставляясь, а Юнги, кажется, потеряет сознание прямо сейчас. — Я отдал за него три с половиной тысячи долларов, между прочим. Притягивая Чимина за шею для поцелуя, Юнги вдыхает готовый было сорваться с губ насмешливый комментарий. У него будет время поглумиться. Потом. А пока Юнги сминает пухлые, сладкие от шампанского и шоколада губы, стараясь держаться на самом краю грани, заходящей дальше влажных поцелуев и нежных прикосновений. На это у них тоже будет время.***
Когда протяжный звук дверного звонка утихает, а за стеной слышится сначала глухость удара о что-то тяжёлое и последующие ругательства, Юнги ловит себя на извивающемся в животе склизком сомнении. Они с Чимином не договаривались о встрече, но с тех пор как подобравший их на дороге водитель отвёз в снятый дом, прошло полторы недели, и, вернувшись в привычный, рутинный мир, они больше не виделись. За время, потраченное на дорогу, возбуждение улеглось, и оказавшись в доме, Юнги чувствовал лишь огромный сгусток тепла, которому было слишком тесно в его теле. И за неимением возможности этот сгусток заглушить или выплеснуть, он разложил продукты, выбросил сгоревшие свечи и подготовил комнату, пока Чимин был в душе. Быстро ополоснулся сам и нырнул в постель, утягивая одетого в одну лишь лёгкую хлопковую футболку Чимина в объятья, тычась носом ему в шею, чтобы вдохнуть запах геля для душа — точно такой же, каким пах и сам Юнги. В существующем лишь для них двоих пространстве, растянувшемся на два дня, Юнги с трепетом собирал поцелуи, в счёте которых сбился ещё примерно на первом. Чимин ластился всё то время, пока Юнги готовил ужин, обнимал со спины и обжигал шею своим дыханием, прошивая с головы до кончиков пальцев на ногах мощной волной уюта. А когда он улыбался сквозь блики свечей на фоне освещённого луной озера, нахваливая вкус еды и устроенную романтическую атмосферу, Юнги ощутил, как та самая капля влюблённости, ставшая океаном, становилась глубже и обширнее. Поэтому расставаться было тяжело. Невыносимо. Чимин не брал трубку ни домашнего, ни рабочего телефона на протяжении нескольких дней, чтобы одним вечером устало выдохнуть и пожаловаться на количество работы. — Я не понимаю, как их вообще взяли, — послышался звук протянутого по паркету стула, а затем облегчённый стон. — Мне пришлось полностью переписывать три статьи и ещё две нещадно править. С этого момента я ненавижу буквы, ненавижу неподготовленных новичков, ненавижу свою работу. Юнги не скупился на слова поддержки, перемешивая овощи на сковороде, хвалил и говорил, что все усилия позже окупятся, а Чимин разминал стопы, зажав телефон между ухом и плечом. Юнги хотелось бы сделать это своими руками, забросить чужие ноги себе на бёдра и мять до тех пор, пока из тела не уйдёт всё напряжение. — Ты можешь, — вклинился Чимин, разгоняя застывшую перед глазами картинку. — Я бы не отказался от массажа. И не только. И поэтому он решил принять это весьма расплывчатое приглашение. Завтра суббота, а значит они встретятся в казино, притворяясь вызывающими друг у друга азарт соперниками, и Юнги, узнав, каково это касаться и целовать Чимина, вряд ли сумеет пережить наполненную искрящимся взаимным напряжением ночь, расплывающуюся на языке опьяняющей вишней. Он знает, что Чимин не выдержит тоже. Из дома он захватил бутылку дорогого шампанского, купленного непонятно по какому поводу, так и оставшуюся бесцельно стоять на полке, которую едва не забыл в машине. От бурлящего волнения ему хочется смеяться, но смешок лишь дерёт остротой горло, не спеша обращаться в звук. Этот шаг — скрытый недосказанностью, тонким намёком — значит для Чимина слишком многое, чтобы Юнги вот так просто взял и облажался. Конечно, они не станут заниматься ничем подобным прямо сейчас, но желание доказать, что ему можно доверять, что он не причинит боль — никакую из всех возможных, — распирает грудную клетку с каждым вдохом всё сильнее. В их выходные вдали от цивилизации, Юнги останавливался как только глаза Чимина заплывали от удовольствия, а из губ рвались стоны, чтобы не приносить своими действиями возможный дискомфорт. И внезапно для себя наткнулся на разговор о партнёрах, никогда не интересовавшихся ни состоянием, ни желаниями Чимина, продолжая безмолвно напирать. И о тех, кто сбегал, потому что их не спешили пускать в постель, обжёгшись неудачным опытом. За распахнутой дверью Чимин стоит в одном шёлковом халате, алом и открывающем больше, чем скрывающем, со слегка покрасневшими щеками и поплывшим взглядом, отчего Юнги догадывается, что он только вышел из душа. Внутри пахнет ароматическими свечами, приглушённый свет стоящего в углу кухни торшера и тихая музыка из радио заставляют мысли скользнуть в догадках, что его ждали. Как будто Чимину не нужна была договорённость, чтобы чувствовать его приход. — Мы не будем пить этой ночью, Мин Юнги. Чужая ладонь, всё ещё влажная после душа, отбирает бутылку шампанского, но, вопреки своим словам, он тянется за штопором, чтобы её открыть. А затем делает то, чего Юнги не ожидает — выливает содержимое в раковину, отзывающуюся шипением. И лишь когда последняя капля стекает с горлышка, бросает бутылку в мусорное ведро за дверцей шкафчика и поворачивается лицом к Юнги, опираясь ягодицами о кухонную тумбу. Смотрит с вызовом. И бросает твёрдое: — Ты ведь осознаёшь, что я не хочу от тебя просто секса? — но звучит он всё равно до ужаса расслабленным и мягким, и что-то в этой мягкости подталкивает Юнги к определённым выводам. Едва ли половоку в глазах вызвал горячий душ. Даже его походка кажется развязной и томной, подтверждающей каждую растекающуюся вязью мысль. Он прикусывает кончик языка, удерживая явно неуместное сейчас «разве мы уже не убедились в этом ни единожды?». Потому что если Чимину это нужно — Юнги готов убеждать его сотни, тысячи раз, пока он окончательно в это не поверит. — Я тоже не хочу от тебя только секса, Чимин. Между поцелуями — в губы, шею, грудь и рёбра, растянувшуюся по ним татуировку, напоминающую о важности не обращать внимание на мнение других людей, — Юнги расширяет свою мысль. Он шепчет всё то, что раньше существовало лишь в его голове: о том, как сильно он хочет растянуть их время вместе на отдающую приторной сладостью вечность; как мечтает засыпать и просыпаться рядом, вжимаясь друг в друга телами. Шепчет о бесконечности настоящих свиданий, на которые он сводит Чимина. Не прекращает восхищаться чужой красотой, нежностью и необъятной многогранностью, когда ставит его на колени и проходится поцелуями по выпирающим позвонкам, спускаясь ниже. Думает, что губы Чимина на его губах ощущаются, как что-то бесконечно правильное, когда он поворачивает его на спину, чувствуя тесный жар и расползающееся по грудной клетке тепло.
