Белая псина

Глава 1

"Принципы"

      – Ругаться матом – удел глупых и очень неграмотных людей. Разве я хоть раз выражался при тебе такими словами, ты, паршивая псина? – Себастьян недовольно покачал головой, но с лица его не слезла улыбка. Она делила лицо на две неравные части от уха до уха и придавала сходство с акулами. Подумав об этом, Бард поёжился.       – Н-нет, – голос прозвучал хрипло. В нём слышались и дикая усталость, и кислота подступающего к горлу ужаса. Бард прекрасно знал, что его ждёт, но все равно вздрогнул, когда за ошейник, сдавливающий горло, дёрнули. Нельзя отводить взгляд, – понял он, – Нельзя смотреть на то, как паяльник выжигает на животе красочное "пиздец".       Бард смутно помнил, как и в какой момент попал в это место. Он никогда не был популярным, никогда не отличался красотой или особенной, по отношению к другим рабочим завода, харизмой. Михаэлис – этот саркастичный урод – приехал к ним вечером двенадцатого марта, чтобы встретиться с начальством и обсудить что-то такое, что держали в тайне даже от управляющего цехом, но босса на месте не оказалось – в полдень его увезла скорая. Всё это случилось так быстро, что рабочие далеко не сразу осознали, что именно произошло. Себастьян успел объявить о переводе кадров, зам директора подписала какие-то бумаги, и тринадцатого числа был объявлен список вошедших. Список, с которого всё началось...       Услышав своё имя, Бард с сожалением заметил, что его фамилию спутали и, пока документы не испорчены окончательно, он твёрдо решил заявить об этом. После недолгого собрания зам отправилась в кабинет, и перехватить удалось только Михаэлиса. Вспоминая тот хищный оскал, которым Себастьян смерил его в их первую встречу, кровь в венах холодела. Он был голоден...       – По всем вопросам вы можете обращаться ко мне.       Говоря это, Михаэлис не преувеличивал. Он даже не всегда нуждался в просьбах – хватало одного вида затравленного усталостью лица, чтобы проблема вдруг решалась сама собой. У Барда появились деньги, дорогой телефон, часы, сгладились острые углы конфликтов, вызванные непростым характером и, в конце концов, исчезла надобность думать о завтрашнем дне. Бард ещё не догадывался, насколько крепко зависит от внимания нового начальника, но тот и не думал упрекать его. Вызовы в кабинет перестали иметь нить пугающего ожидания – всё происходило одинаково: Бард пересекал порог, садился на стул и, не смея оторвать взгляда, смотрел на Себастьяна. Его часто хвалили, поощряли премиями, но в должности повышать не спешили. Скоро абсурдность ситуации дошла до того, что Бард, будучи простым рабочим, свободно получал в два раза больше управляющего цехом. Вопросов у бухгалтеров не возникало – на бумаге его зарплата мало отличалась от зарплаты остальных.       В середине мая распекающее почти по-летнему солнце резко выжгло из сотрудников рабочий настрой. Бард особенно остро почувствовал, как упали доходы... При следующем вызове на ковёр в глазах возник немой вопрос, но произносить его вслух Бардрой не решался. Где-то в глубине себя он понимал: то, что происходило до сих пор – та странная похвала, частое внимание, деньги – ничего из этого, на самом деле, не могло быть нормальным.       – Бардрой, – низкий голос прорезал тревожную тишину, – Ты стал работать значительно хуже. Мне это не нравится.       – Я знаю. Я обещаю исправиться.       – А если я не поверю?       Бард опешил. Он явно не ожидал такого ответа, и потому нелепо завис, почесывая затылок. Себастьян рассмеялся:       – Расслабься.       И Бардрой расслабился.       Двадцать шестого мая они посетили один из дорогих ресторанов, двадцать девятого – театр, потом, в начале июня, сразу два клуба. Снова ресторан, музей, концерты... Зарплата Барда росла, но Михаэлис запрещал платить за кого бы то ни было, пока они вдвоём, и в этом "расслаблении" ощущалась странная нота недосказанности. Они не говорили о том, чего ждут друг от друга, но с каждым днём встречи приобретали всё более интимный характер. Это начинало напрягать и нервировать. Взгляды, касания, мимолётные фразы... Барда оберегали так, как оберегали самое главное сокровище.       Минул вечер восьмого июля. Холодный дождь пробирал до самых костей, но Бардрой и не думал жаловаться – он вышел слишком рано и, пожалуй, в том, что промок до нитки, виноват сам. Мысли занимало не это... Последние две недели начальник вёл себя иначе, чем обычно, и назначенная на сегодня встреча, вероятно, должна была всё прояснить.       Липкие капли пробрались под рубашку. Одну из. С июня их количество в гардеробе значительно возросло. Себастьян покупал, не думая. Покупал, только увидев нужный стиль и подходящий размер, любимый цвет, который Бард назвал случайно, когда его об этом спросили. Он редко начинал говорить сам, кроме того... Понять, где заканчиваются границы дозволенного и начинается та самая запретная зона, он не знал, но вопросы со стороны начальника сыпались с невероятной скоростью. Любимый цвет, еда, напитки, счастливое число, мечты... Через полтора месяца их общения казалось, что спрашивать больше нечего, но Бард ошибся.       Чёрная Toyota подъехала через двенадцать минут. Она подняла брызги луж и затормозила в паре метрах от сотрудника. Стекло опустилось.       – Здравствуй, ты у... Бард, боже мой, садись.       Бард не стал спрашивать, что именно хотел сказать Себастьян. Во взгляде его, однако, читалась досада. С чем она была связана, пока догадаться оказалось трудно. Дверь автомобиля захлопнулась, но машина не спешила трогаться с места.       – Ты вымок, – глухо произнёс Михаэлис.       – Да, хаха... Я перепутал время и вышел с работы пораньше. Убьёшь меня за это?       На лицах обоих мелькнула улыбка.       – Может быть. Я не прощу тебе твою простуду. Посмотри на меня.       Только сейчас Бард осознал, что за всё время с начала встречи избегал зрительного контакта. Такое случалось и раньше, тем не менее, это впервые заботило начальника.       – Бард, я попросил посмотреть на меня, – серьёзно напомнил Михаэлис. Не дождавшись реакции, он поднял лицо подчинённого, зажав подбородок между средним и большим пальцами, – Что случилось? Ты часто уходишь с работы пораньше. В такой ливень стоило вернуться в здание.       – А, это... Нет, ничего. Я просто подумал, что лучше выйти заранее. Ты не любишь ждать. Да и...       – Смотри на меня.       Бард сглотнул и вдруг рассмеялся:       – Пха ха, прекращай это, я не пиздюк какой-то. Мне 32 года. Я сам могу о себе позаботиться.       Начальник взглянул на него, словно выискивая ложь.       – Не можешь.       – ...Себастьян.       – Я шучу, – Барда отпустили и повернули ключ, – Сегодня хороший день.       Происходящее после с трудом восстанавливалось в памяти. Они уехали в ресторан, Бард напился и, кажется послал кого-то нахуй. На пол капала кровь, но вовсе не его, нет... Он помнил дикое возбуждение, неоновые вывески ночного клуба и чьи-то обнажённые тела. Помнил, что когда его стошнило, он ткнулся лбом в ткань чёрной и уже наполовину растёгнутой рубашки. Грудь распирало удушие.       – Тише...       Бард пришёл в себя уже в номере дорогой гостиницы. Тело его горело, а перед глазами неумолимо мутнела чья-то фигура. Лишь по голосу удалось догадаться, что Себастьян его не бросил.       – Такой большой, а за бокалом не следишь.       – А?.. Себастьян... – Бард попытался сфокусировать взор, но тщетно, – Блять, что произошло?..       – Это кетамин, дорогой. Наркота.       – Я не... Я не помню...       – Ты напился, я поймал какого-то идиота, пока тот пытался споить девушку. Он так испугался, что рассказал обо всех бокалах, в которые подсыпал сахарок.       – Себастьян... Зачем ты меня... позвал? Объясни мне, что всё это значит...       – Что именно? – не понял Михаэлис.       – Зачем все эти встречи? Я просто твой сотрудник.       – Так давай решим этот вопрос. Я всё забывал спросить... Ты же не против отношений?       – С кем?       – Со мной.       – Что?..       Бард не верил собственным ушам и был готов поклясться, что слышит, как в них колотится собственное сердце. Зрачки расширились от ужаса. Он побелел.       – Это несмешная шутка...       – А кто сказал, что я шучу?       – Прекрати... Только не говори, что...       – Ты мне нравишься, Бард. Ты уже мой, но пока ещё был не в курсе.       Михаэлис согнулся над распластанным телом, сжал в поцелуе верхнюю губу Барда, и тот промычал так громко, что сам не поверил в звучание осипшего голоса. Во рту Себастьяна проступила кровь. Он отстранился, тут же отвесив Барду увесистую пощёчину.       – Это не то поведение, которое должно быть. Как ты смеешь...       – Это мерзко! – оторопел Бард.       – Как интересно... – живо отозвался Себастьян, – То есть... Не задавать вопросов о своей зарплате, принимать каждый подарок, комплимент, говорить их в ответ и терпеть ласку, – на этих словах он сел ближе и кровавыми губами поставил печать на лбу, – Это нормально?       Рабочий под его его руками дёрнулся:       – Я не просил!       – А я не жду просьбы. Разе тебе жилось плохо эти несколько месяцев?       – ...меня тошнит от каждого твоего, блять, слова.       – Вот так ты принял моё признание и доброту... – Михаэлис горько улыбнулся, – Но у тебя ещё есть шанс извиниться       – За что мне извиняться?.. Эта мерзость меня не касается.       – Касается. Напрямую, мой милый Бард. Очевидно, кетамин отбил у моей детки слух. Я повторю. Ты мой. Ты принадлежишь мне. Я лишь оповестил тебя о начале наших отношений, вот и всё.       – ...Иди нахуй.       – Котёнок, мы не используем бранные слова.       – Я сказал, чтобы ты шёл нахуй! Я сваливаю! – Гаркнул Бард, но, в попытке встать, стремительно полетел на пол. От давящей боли в голове поплыло перед глазами, – Себастьян... Что всё это значит?..       – Белая псина проиграла.       Той же ночью сотрудники гостиницы молча наблюдали, как Михалис тащит на плече бессознательное тело. И даже в том случае, если бы Бардрой пытался кричать, на стойке регистрации не сорвалась бы гробовая тишина.

***

      Десятое июля. Мокрая плитка, холодные пальцы. Бард медленно открыл глаза, но в них ещё не разошлись чёрные пятна. Ему казалось, что тело повесили за ноги, и сейчас вся кровь от них отливает, иначе объяснить отвратительный озноб в ступнях и закатывающиеся от пульсирующей боли в висках глаза было нельзя. Он попытался собрать обрывки минувших дней воедино, но получилось плохо – при попытке выпрямиться, в каком бы положении он ни находился, Барда стошнило на себя.       – Где... я? – наконец выдавил он, хлюпая от обилия жидкости во рту, хотя губы совсем пересохли.       – Теперь ты дома, – спокойно отозвался чей-то голос.       – Кто со мной... говорит?       – Твой хозяин.       – Х-хозяин?..       Бард почувствовал, как мокрая тряпка скользит по груди и животу. Давление на руки ослабло, и он свалился бы на пол, не подхвати его тот, кто находился с ним в комнате.       – Тшш, осторожно. Идём в постель.       Бардрой нашёл в себе силы открыть глаза, игнорируя подступающую к горлу тошноту. Он далеко не сразу смог разглядеть лицо незнакомца. В ушах, тем временем, стучало. Первым, что предстало взору, оказалась серая плитка. Она тянулась от пола до потолка и занимала сразу две стены. Слева от двери располагался смеситель и лейка душа, на белом клетчатом полу – слив.       – Не вытягивай так голову, насмотришься ещё, – приказал голос.       В комнате тускло-оранжевым светом горела лампа. Заключенная в стальную решётку, она отражала от себя её мрачную тень. Бард понял, что засмотрелся, когда его мягко встряхнули. Он перевёл взгляд на улыбчивое лицо, стало совсем тошно.       – Эй, посмотри на меня. Давай...       – Себастьян... Сукин ты сын...       – Тшш. Веди веди себя прилично.       – Ты сдохнешь, урод... Слышишь? Я обещаю, что ты сдохнешь...       Тело вдруг сдернули с постели и отшвырнули куда-то к сливу. Ледяная вода не хуже кипятка ошпарила кожу, но выползти из под её напора оказалось невозможным.       – Все мы однажды сдохнем. Не делай свою смерть преждевременной.       – Д-да я бы лучше сдох, чем... Ыгх!       Тяжёлая туфля заехала Барду прямиком в скулу, затем сломала нос и несколькими ударами прошлась по телу. Он свернулся в комок, чтобы спрятать от ударов живот и глаза, но этот жест Михаэлису не понравился – он поднял рабочего за волосы, почти поставив на ноги. Собственная намоченная рубашка не смущала ни капли. Когда Барда бросили о стену, из лёгких выбило воздух. Он хотел было сползти вниз, но встретил на своём пути преграду удушия. Себастьян сжимал сильно. В нём не клокотал страх оставить багровые и фиолетовые отметины, а Бард знал – они останутся.       – Ты – дрянная крыса, посмотри на себя... Да ты не человек. Ты даже не его подобие.       – Пусти, – сквозь зубы прорычал пленник. Он пихнул начальника в грудь. Хватку это не ослабило, зато до опасного огня в глазах разозлило. Вторая ладонь сжалась в тяжёлый кулак и теперь бешенно колотила в печень. Бард чувствовал ярость, но что ярость? Всю её заглушал почти животный страх.       – Хв... тит... пожалуйста....       – Умоляй громче, я не слышу тебя.       Рука на горле чуть расслабилась, Бард, вместо слов, молча подался вперёд. Коснулся своими губами чужих. Удары прекратились.       – Оглушил. Умничка.       Стоило снова почувствовать горло, как лёгкие обожгло первым вдохом. Жив... Себастьян придержал рабочего за плечо, когда тот изогнулся в приступе рвоты, а после толкнул обратно под душ: обжёг кипятком, компенсируя, открыл ледяной шквал, вылилось какое-то мыло.       – Воняешь.       Бард не слышал. Всё его внимание пиивлекала к себе ноющая печень. Даже не разбитый нос – о нём он забыл почти сразу. А это... Это забыть будет тяжелее.       Проявив великое добродушие, Михаэлис насухо вытер дрожащее тело, поднял на руки и, в конце концов, устроил его в постели.       – Котёнок, – помедлив, начал Себастьян, – Ты же понимаешь, почему я так сделал, правда?       В ответ послышалось молчание. Кулак сжался на волосах.       – Бард, я ненавижу не только те моменты, когда кто-то опаздывает, но и те, когда меня игнорируют. Ты же не такой? Я всё ещё жду ответа.       – Д-да, – понимая, что ещё одного сеанса воспитания не выдержит, Бард закрыл лицо ладонью, – Д-да, я п-понимаю...       – Вот и умничка. И не делай такое лицо, – Михаэлис слизал с щеки пленника солёную дорожку, – Это возбуждает.