Белая псина

Глава 2

"Путь к сердцу"

      Десятое июля. Десятое... На стене висит вырванный календарный листок с вечной датой. Бард пытается понять, сколько времени прошло, пока он был в отключке, но мысли в голове решительно путаются. Он с трудом моргает.       Перед глазами возникает стального цвета потолок. Он мрачный и в туском свете лампы не имеет конца и края, хотя стены оканчиваются во вполне естественных местах. Бард запоздало обвёл комнату взглядом, и ему это не понравилось. Прежде всего, в лицо бросилось странное оформление: две стены (справа от двери и по линии койки напротив) были заклеены светло-голубыми, почти сиренвыми обоями, в то время как стена, имеющая дверь и левая, прилегающая к ней – серой плиткой. При виде этой плитки Барда замутило. Он осторожно нагнулся к краю постели и увидел на полу небольшой тазик. Было не трудно понять, для чего предназначалась посудина. Склонившись над ней, Бард почувствовал, что вместе с блевотой на дне окажется собственной желудок. Ему хотелось сесть на пол, чтобы не напрягать шею, но, дёрнувшись, он запоздало осознал – правая кисть прикована к бортику тяжёлой кровати. Бардрой закашлялся. Горькая желчь облила его и обожгла горло.       – Ты проснулся, малыш. Чудесно.       Тяжёлая дверь отворилась с замков. Бард знал, кому принадлежит этот голос, но никаким усилием воли не мог заставить себя поднять на вошедшего голову.       – Ты снова измазался?       Кожу кольнула память о кипятке.       – Нет, – глухо произнёс Бард, и сам удивился, как жалко это звучит.       – Хорошие мальчики не обманывают, – Михаэлис покачал головой, – Я хочу осмотреть тебя.       – Иди, не надо...       – Солнышко, ты долбаёб? Ложись ровно.       На этот раз голос нового начальника прогудел строго и с нажимом. Когда он заметил, что Бард не спешит подниматься над тазиком, кулак вновь сошёлся на волосах и дёрнул, приказывая лечь. Одеяло убрали куда-то в ноги, вытерли грудь.       – Почему я... Голый?..       – А почему ты должен быть одетым?       – Я человек...       – Почистим тебе ушки. Ты, псина, не человек. Тебя нужно часто купать и водить в туалет. Если дергать одежду при осмотрах или наказаниях, это займёт лишнее время, которое я мог бы потратить непосредственно на тебя, а не тряпки.       Рука Себастьяна надавила на печень, потом – на живот. Бард позеленел и быстро, на сколько позволяло состояние, коснулся чужого запястья. Сил сдавить или убрать конечность не было.       – Не мешай.       Пальцы скользнули к лицу, проверяя слизистые.       – ...П-пусти меня в туалет. Я хочу в туалет.       – Сначала осмотр. Чувствуешь жажду или холодный пот?       – Я чувствую, что вот вот обоссусь. Пусти меня в туалет, блять.       В комнате повисло молчание, а после Барда треснули по избитому лицу с такой силой, что голова ударилась макушкой о бортик кровати и повторила траекторию ещё дважды. Себастьян больше не говорил. Бардрой старался делать вид, что ему не больно.              Когда осмотр подошёл к концу, руку Барда отцепили от койки и приказали встать, жестом махнув на горшок.       –...Это шутка? Себастьян, отведи меня в туалет.       – Я могу унести горшок, если хочешь. Но учти, что мочиться, в этом случае, тебе придётся под себя.       Несмотря на слова, Михэалис толкнул пленника к невысокому пурпурному горшку. Бард опасно пошатнулся.       – Садись, – отрезал Себастьян, – Если у тебя проблемы с кишечником, меня не затруднит поставить клизму, но не думаю, что тебе это понравится.       – ...сукин сын, – прорычал Бардрой под нос, но послушно поднял крышку и сел. Голова протестовала каждый раз, когда он покидал постель, и сейчас головокружение ощущулось наиболее сильно.       Послышалось тихое журчание обработанной организмом воды и ещё какие-то звуки от которых пленник поежился, но Михаэлис остался невозмутим. Заметив, как бледнеет Бард в секунды, когда тужится, он осторожно поправил его волосы и коснулся лба.       – Умничка. Ещё посидишь или...       – В-всё...       Хотелось сказать "или", но, осознавая свое положение, делать этого рабочий не стал. Себастьян помог ему подняться с горшка, кивнул самому себе о чём-то и закрыл крышку. Пленника снова отвели к сливу, где позволили сесть. Плитка оказалась почти смертельно холодной.       – Потерпи, сокровище.       Из лейки душа полилась тёплая вода. Бард с трудом сфокусирвал взгляд на дальнем углу, когда Михаэлис, снял её и приступил к купанию.       Наконец, Бардрой заметил небольшой деревянный стол и из этого же материала табурет. В противоположной стороне он, к своему удивлению, увидел небольшую стойку с вешалками. Она была пуста.       Слова нового хозяина доносились через призму отвратительного самочувствия. Телом крутили так, как считали нужным, с осторожностью мыли ушибленную голову и промакивали разбитые участки. Немая покорность со стороны подчинённого, очевидно, порадовала Себастьяна, потому что он в какой-то момент погладил Барда по волосам и прижал щекой к своей груди. Стоя на четвереньках, Бард потерял всякую грозность, но не сопротивлялся. Михаэлис злил его, и отрицать это было глупо, но шок от того, кем оказался порядочный человек, которому в одно время хотелось довериться полностью, заставлял притихнуть в замешательстве.       Длинные пальцы хозяина скользили где-то сзади, хотя больно не делали. Хлюпал гель для душа.       – Я приготовил твою любимую курочку с запечёнными овощами, – произнёс Себастьян между делом, – Думаю, пока обойдёмся без десерта. Ты так давно не кушал, что я переживаю, как бы...       – Себастьян... Отпусти меня...       – Нет.       Полотенце промокнуло всё тело. Барда не заставили вставать – просто молча подняли на руки и перенесли в постель.       – Подожди немного, солнышко. Я принесу еду, ты должен поесть.       – Себастьян, я не голоден...       – Нет, ты голоден.       Михаэлис вышел. Барда не пристягнули, надеясь на благоразумие и желание согреться после душа. Когда двери открылись снова, рабочий стоял почти на полпути к стулу. Увидев Себастьяна, она отрывисто выдохнул, и ноги его подкосились.       Себастьян поставил поднос на стол, а после навис над пленником, наступая на правую кисть.       – Что ты делаешь?       – П-прости! Прости! Я п-просто...

Просто надеялся вырубить тебя табуретом.

      –...Я прАА! ААА! – кости щёлкнули, затем захрустели и поползли в стороны. Слезы боли выступили на глазах, но Себастьяна нисколько это не смущало.       – Положи левую ладонь ребром на пол.       Бард отчаянно прижал руку к себе, но тогда Себастьян встал на пах.       – Я сказал положить ладонь, пока твои пальцы не пришлось выбросить в урну.       – Н-нет! Прекрати! Хватит!       Михаэлис убрал ногу. Он видел, как Бард опять зеленеет, и пронизывающая жалость заставила улыбнуться.       – Маленький мой, это для твоего же блага.       Сломанную кисть оставили в покое, резко прижав к полу здоровую. Она пыталась вырваться, схватить обидчика за ногу, расцарапать его кожу в кровь, но была бессильна. Хруст звучал не так громко, но Барда все равно оглушило. Он выгнулся, потом опал, горло сковал немой ужас, и крик потерял всякие звуки.       Михаэлис понимающе выдохнул:       – Это сейчас больно, зато в голове урок уляжется. Ну, ну, – он хищно улыбнулся и уселся на полу рядом с сотрясающимся в диких и беззвучных рыданиях телом. Руки дёрнули. Теперь кости окончательно прорвали кожу – на пол быстрыми каплями спускалась кровь.       Бард запрокинул голову, даже открыл рот в шокированном вскрике, но вдохнуть побольше воздуха не получилось – хозяин соединился с ним в жадном поцелуе.       Прошла минута. Две. Час. День.       Когда Себастьян отстранился, губы Барда опухли, а взгляд сделался мутным и шокированным. Он хотел что-то сказать, но едва ли мог выдавить из груди хотя бы стоны боли. Ему пришлось пролежать на холодной плитке ещё долгие пятнадцать минут, пока Себастьян доставал аптечку и работал с ранами. Наложение сверху гипса заняло ещё около двадцати минут на каждую руку.       – Люблю. Угу? Бард, это только для твоего блага. Я знаю, что ты вспыльчивый, а если бы в меня прилетело стулом, мы могли бы поссориться. Видишь, ничего не произошло. Ну, котёнок, давай, успокаивайся...       Рабочий уже лежал в постели, стараясь подавить нервную икоту. Ему было не столько больно, сколько страшно. Этот монстр рядом с ним оправдывал такое любовью? Но как можно так поступить, если любишь? Почему сейчас, сломав пленнику обе руки, Михаэлис целует его в макушку и из раза в раз повторяет нежное "люблю"?        Бард принял укол, наивно веря, что боль пройдёт. Это правда помогло, но голова затуманилась ещё сильнее.       – Как сильно опухли твои глазки... Ты всё такой же красивый, как в день нашей первой встречи. Ты помнишь, когда мы встретились?       Губы коснулись мокрых век, слизывая слёзы и издавая характерный звук. Бард не ответил. Испугавшись, что рука хозяина вот-вот ударит его по больным кистям, он ткнулся в чужую грудь.       – М-мне б-больно говорить...       – Хм. Интересно.       Ответ не был удовлетворительным. Когда Бард понял это, он поспешил добавить:       – Расскаж-жи мне, пожалуйста...       Рабочий вытерпел ещё один долгий поцелуй, прикладывая усилия, чтобы не толкнуть Михаэлиса хотя бы ногой. Он знал, что сейчас в невыгодном положении.       – Ты был так красив, когда плакал на похоронах своей матери... Мы были слишком юны, чтобы осознать всё это. Сколько тебе было? 16?       – Закрой рот, – проскрипел Бард сквозь зубы, – Не упоминай её...       – А яй яй... Может, тебе следует говорить со мной на вы? – лицо сжали в руках, впиваясь ногтями в кожу, – Жалкий щенок.       – Пожалуйста... Просто не говори о ней, она бы не хотела знать, что её сын...       – На вы, милый.       – Но С-себастьян...       – Хозяин. Не перечь хозяину.       Себастьян отошёл к подносу и вместе с ним сел на постель. Пленник беспомощно глянул на свои руки, и в животе похолодело.       – Открой рот. Нужно поесть.       – Меня тошнит... Не нужно.       – Я могу измельчить это в блендере и вливать в твою глотку через воронку. Надеюсь, ты не этого добиваешься? Мне будет грустно, если котёнок откажется кушать.       – Н-нет, я...       Михаэлис встал, и Бардроем овладела паника.       – Я п-поем! Я правда поем!       – Вот и чудненько!              Себастьян знал, что такое нежность. Нежность – это то, что он столько лет чувствовал к Барду. То, что заставляло его сердце биться быстрее и понемногу сходить с ума. Ложка в руках Михаэлиса двигалась медленно, часто даже останавливаясь у собственных губ, чтобы оценить, не слишком ли горячим было блюдо. Оно, естественно, давно остыло.       Бардрой дважды сдержал рвотные порывы. В отличие от Себастьяна, он думал только о том, как обойти уловки ебанного психа и сбежать туда, где безопаснее всего, – домой.

Но ведь этого и есть твой дом. Со мной ты в безопасности.

      Он поёжился, отгоняя мысли. Эти слова не должны были вызывать у Бардроя столько ужаса, но обе руки сломаны, тело жутко ноет, голова тяжёлая от сотрясения... Это только начало. Было страшно представить, что станет с ним дальше.       – Бард?       Рабочий вздрогнул, понимая, что уже более десяти секунд игнорирует протянутую вилку.       – Извини, – выпалил он.       – Детка, что я говорил о тоне?       – Простите... Голова кружится. Я не смогу доесть. Сп-пасибо, что покормили меня.       Переборов себя, Бард ткнулся губами в руку хозяина, оставил поцелуй сначала на ней, а затем – на щеке.       – Оч-чень вкусно...       Себастьян засиял.       Верно. Себастьян псих, но он влюблённый псих. В своём нынешнем положении шансов на побег мало, но если разработать хороший план...       – Люблю тебя, котёнок. Рад, что ты покушал. Не хочешь в туалет?       Эта улыбка показалась пленнику слишком неестественной, но ждать другой от сумасшедшего он и не планировал. На последнем слове, произнесённом собственными губами, Бард едва не скривил лицо. Он знал что за такую выходку прилетит, а выдержать ещё что-то сегодня уже не мог.       – Нет, хозяин.       – Хорошо.       Когда двери за Себастьяном закрылись, Бард перевалился через кровать, и тазик принял весь его обед. Или ужин. Или завтрак.