Мермония

АКТ I: Фурина больше не сидела на месте. Она мерила шагами комнату, от стены к стене, как хищник в клетке. Её движения были резкими, дёргаными, полными сдерживаемой энергии. Её одеяние цеплялось за углы мебели и с тихим треском рвалось, но она этого не замечала. Книги с сорванными обложками валялись на полу, как павшие солдаты. Карты созвездий были разорваны в клочья, исписанные свитки скомканы и брошены по углам. Её взгляд, горящий сухим огнём, упал на очередную книгу, раскрытую на странице с туманными предсказаниями. На той самой строчке, которую она расшифровывала почти десять лет. «Грех можно лишь смыть равной жертвой». Бессмыслица. Ещё одна поэтическая уловка, ведущая в никуда. И что-то внутри неё не просто оборвалось. Оно взорвалось. — А-А-А-А-А! Она схватила тяжёлый том и со всей силы, накопленной за пятьсот лет отчаяния, швырнула его в стену. Книга ударилась с глухим стуком, рассыпавшись веером пожелтевших страниц. Но этого было мало. — ЛОЖЬ! — кричала она, обращаясь не к стенам, а к невидимой, но вечно присутствующей Фокалорс. — ВСЁ ЭТО БЫЛО ЛОЖЬЮ! Она смахнула с огромного стола целую гору свитков и астролябий. Серебряные инструменты с грохотом покатились по мраморному полу. — Пятьсот лет! Ты дала мне пятьсот лет этой лжи и пустых надежд! Ты верила в меня?! Или тебе просто было любопытно, когда я сломаюсь?! Она подбежала к столику, где стояла изящная ваза с увядшими люсьеттами, и с силой сбросила её на пол. Хрусталь разлетелся на тысячи осколков с пронзительным звоном. — Ответь мне! Хватит молчать в своём божественном безразличии! Её голос срывался. Она металась по комнате, как в агонии. — Ты знала! Ты с самого начала знала, что я не найду никакого способа! Знала, что все эти книги — мусор, все мои поиски — пустая трата времени! Зачем?! ЗАЧЕМ ТЫ УСТРОИЛА ЭТОТ ФАРС?! Она остановилась перед большим фонтейнским зеркалом и увидела своё отражение — растрёпанные волосы, горящие безумным огнём глаза, искажённое яростью лицо. — Тебе было весело?! — выплюнула она своему отражению, а на самом деле — Той, что стояла за ним. — Наблюдать, как я бьюсь, как бабочка о стекло, ищу выход там, где его никогда не было?! Пять веков! Ты хоть представляешь, что это такое?! Она схватила серебряный подсвечник и с воплем запустила его в зеркало. Отражение разлетелось на сотни острых, дрожащих осколков, как и её собственная душа. В наступившей после звона тишине, прерываемой лишь её тяжёлым, надрывным дыханием, когда она уже готова была рухнуть от бессилия посреди этого разгрома, в её голове прозвучала мысль. Всего четыре слова. Не её мысль. «Представление ещё не окончено». Фурина замерла на полувздохе. Ярость, кипевшая в ней секунду назад, схлынула мгновенно, словно её окатили ледяной водой, оставив после себя звенящую, мёртвую пустоту. Она медленно обвела взглядом комнату, которую сама же и разрушила. Разбросанные книги. Осколки. Всё это… реквизит. Представление… Её взгляд стал пустым. Он сфокусировался на двери, ведущей в зал суда. К Оратрис. Суды… Спектакли… Её яркая, эпатажная роль… Вера людей, их эмоции, направленные на неё… на подставную фигуру… Истина пришла как удар обухом по голове. Короткий, оглушающий, от которого темнеет в глазах. Энергия. Оратрис Меканик д'Анализ Кардиналь. Её страдания, её игра, её ложь, её вера, вера всего народа в неё… всё это было не препятствием. Всё это было… топливом. Она медленно опустилась на пол, прямо среди осколков зеркала и разорванных страниц. Её тело сотрясала крупная дрожь, но это была уже не ярость. Моей задачей было не найти способ. Моей задачей было быть способом. «У Фокалорс на тебя большие надежды.» «И желает она участия твоего» «Как и знаю, что не ошибался в тебе, Дитя. Потому что я вижу, что у тебя, Фурина, чистое сердце» АКТ II: Суд над Богом Воздух в Опере Эпиклез был натянут до звона, как струна скрипки за мгновение до того, как она лопнет. Свет, обычно такой праздничный, сегодня бил безжалостно, выжигая все тени. Он превратил свидетельскую трибуну в эшафот, а ту, что сидела на ней, — в главную жертву спектакля. — Итак, — голос Нёвиллета, усиленный магией зала, был лишён малейшей краски, но его пальцы так сильно вцепились в подлокотники судейского кресла. — Я задам вопрос ещё раз, и я требую прямого ответа. Кто вы, леди Фурина? Фурина вскинула голову. Её тело напряглось, как тело животного, готовящегося к прыжку. На лице промелькнула и тут же исчезла тень паники, сменившись маской высокомерного недоумения. Она издала короткий смешок, но он прозвучал слишком высоко, слишком натянуто. — Какая восхитительная постановка, месье Нёвиллет! Просто браво! — она захлопала в ладоши, её перчатки издали глухой звук. — Кто я? Я та, чей день рождения вы были вынуждены посещать пятьсот раз подряд. Я ваш Архонт. Или вы настолько усомнились в вашей богине? Уголки её губ были изящно изогнуты в улыбке, но глаза… её глаза не улыбались. Они метались по залу, ища поддержки, ища привычное обожание, но натыкались лишь на стену непонимания и страха. Её пальцы нервно теребили оборку на рукаве. Нёвиллет даже не пошевелился. Его лицо было неподвижной маской, но в глубине его фиолетовых глаз бушевала ледяная буря. — Пророчество у нашего порога. Дети боятся засыпать. Взрослые смотрят на небо с ужасом. А вы… вы спорили о цвете занавесок в бальном зале. Вы утверждали, что торт на последнем приёме был недостаточно сладким. Вы вели себя так, будто всё это — лишь очередная скучная пьеса, финал которой вам давно известен. — Истинное божество не поддаётся панике, — парировала Фурина, чуть приподняв подбородок. Нервный тик у виска выдавал её с головой. — Или оно просто не знает, что делать, — голос Нёвиллета упал, стал ниже, почти шёпотом, но этот шёпот прокатился по залу, как похоронный колокол. — Потому что оно — не божество. Не так ли? Воздух вышел из неё, как из проколотого шара. Улыбка сползла с лица. Её рука, застывшая в изящном жесте, бессильно упала на колени. — Как… вы… смеете… — каждое слово давалось ей с трудом, будто она тащила их из глубины себя. Нёвиллет медленно поднялся. Каждый его шаг по направлению к ней отдавался в её ушах ударами сердца. Он не подошёл, он навис над ней, тенью правосудия, от которой негде было укрыться. — Я слышал вас, Фурина. Пятьсот лет. Я слышал ваш фальшивый смех, видел ваши отрепетированные слёзы. Но я также слышал, как вы ломаете ногти о каменные стены своих покоев, когда думаете, что вас никто не видит. Я чувствовал ваше одиночество, такое бездонное, что оно отравляло воздух во всём дворце. Боги могут быть жестоки. Могут быть равнодушны. Но они не бывают так отчаянно, так по-человечески несчастны. Он знал. В этот миг что-то внутри неё окончательно сломалось. Она вскочила на ноги, её стул с грохотом отлетел назад. Она больше не смотрела на Нёвиллета. Она повернулась к залу, к своему народу, к тысячам лиц, которые сейчас смотрели на неё с холодным любопытством и зарождающимся ужасом. — Нет… пожалуйста… — её голос сорвался в отчаянный, умоляющий крик. Она протянула руки к ним, словно пытаясь ухватиться за их ускользающую веру. — Я старалась! Я правда старалась! Все эти годы! Для вас! Я читала книги, я искала… я верила… Пожалуйста, поверьте мне! Не оставляйте меня! Но в их глазах она видела лишь своё отражение — отражение обманщицы. Их недоумение сменялось разочарованием, а разочарование — холодной яростью преданных детей. Она снова повернулась к Нёвиллету, её лицо было мокрым от слёз. — Я так устала, Нёвиллет… Пожалуйста… закончи это… Взгляд верховного судьи дрогнул. Именно в этот момент, в этой оглушительной тишине публичного краха, Опера Эпиклез ожила. Низкий, мощный гул пронёсся по залу, заставляя вибрировать каменные плиты. Оратрис за его спиной вспыхнула холодным светом. Машина, не знающая сострадания, собрала свой урожай: веру, обращённую в прах; страх, достигший пика; и отчаяние той, что была готова умереть, лишь бы прекратить свою игру. Вердикт прозвучал не в ушах, а прямо в сознании каждого присутствующего. ГИДРО АРХОНТ ВИНОВНА. Пауза, растянувшаяся в вечность. ПРИГОВОР: СМЕРТНАЯ КАЗНЬ. Толпа в ужасе вскрикнула. Нёвиллет застыл, как изваяние, его глаза расширились от шока. Он не ожидал этого. Он не хотел этого. А Фурина… Фурина, стоявшая на коленях в центре этого хаоса, вдруг затихла. Судорожные рыдания прекратились. Она медленно вытерла слёзы тыльной стороной ладони. Затем она подняла голову, посмотрела на Нёвиллета, на испуганный народ, на сияющую машину правосудия. И на её лице появилась улыбка. Её роль была сыграна. Занавес. Колоссальный сгусток энергии, заряженный окончательным вердиктом, вырвался из Оратрис, устремляясь невидимым мечом к небесам, которые нужно было покарать. Истинный режиссёр этой пятисотлетней трагедии уже готовился к своему финальному монологу. АКТ III: Реальность треснула. Грохот Оперы, крики толпы, сияние Оратрис — всё это смешалось в единый, размытый мазок цвета и звука, а затем исчезло. Нёвиллет обнаружил, что стоит в месте, которого не было на картах. Это было сердце машины. Бесконечное, спокойное пространство, где пол был гладкой поверхностью воды. Под потолком, сотканным из чистого звёздного света, висел безмолвный механизм правосудия. И в центре всего этого, на троне из сгустившегося света, сидела она. Фокалорс. Рядом с Нёвиллетом, в нескольких шагах, стояла полупрозрачная, дрожащая астральная проекция Фурины. Она выглядела потерянной, её взгляд был прикован к своему оригиналу. — Добро пожаловать, — голос Фокалорс был тихим и лишённым всякого напряжения. Она говорила не только с Нёвиллетом, но и с ней. — Прошу прощения за беспорядок снаружи. Финальный акт всегда получается немного хаотичным. Нёвиллет хотел было заговорить, задать тысячу вопросов, но Фокалорс подняла руку, говоря «я слушаю». — А приговор… — выдохнул он. — Смертная казнь… — Разумеется, — Фокалорс улыбнулась грустной улыбкой. — За обман богов полагается смерть. Оратрис вынесла приговор Гидро Архонту. Не бедной маленькой Фурине. Мне. И этот приговор — ключ, который высвободит всю накопленную энергию, дабы вернуть силу тебе, Гидро Дракон. А затем посмотрела на Фурину. — Ты, должно быть, очень устала, — сказала она. — Пятьсот лет. Это так долго, даже для бога. Не говоря уже о человеке. Фурина вздрогнула. В её призрачных глазах отразилось недоверие. Она ожидала чего угодно — насмешки, триумфа, холодного объяснения, но не… нежности. Фокалорс встала с трона и медленно подошла к ней, её сияющая фигура излучала свечение. Она остановилась так близко, что почти касалась своей человеческой копии. — Я знаю, что ты меня ненавидишь. И ты имеешь на это полное право, — её голос был тихим, как шёпот прибоя. — Но я хочу, чтобы ты знала правду. Я не наслаждалась твоей болью. Я проживала её вместе с тобой. Каждую бессонную ночь. Каждую фальшивую улыбку. Я была твоим зрителем, твоим суфлёром и твоим сокамерником. Мы были в этой тюрьме вместе. Она протянула свою сияющую руку и коснулась Фурины. И в этот раз прикосновение было не холодным и властным, а тёплым. Таким, какого Фурина не ощущала никогда. — Ты спрашиваешь, любила ли я тебя? — в глазах Фокалорс отразились все звёзды этого нереального мира. — Как я могла не любить? Ты — это я. Моя самая сильная часть. Моя храбрость, моё упрямство, моя способность чувствовать. Ты — всё то, от чего мне, богине, пришлось отказаться, чтобы придумать этот план. Я любила тебя, как любят самое дорогое воспоминание. Как любят ту часть души, которую пришлось отсечь, чтобы выжить. Фурина не ответила. Но дрожь её астрального тела прекратилась. Впервые за долгие века она смотрела на свою создательницу без страха. И в этот момент над головой Фокалорс из света и закона начал материализовываться гигантский, сияющий меч правосудия, остриём вниз. — Приговор вынесен, — без капли страха сказала Фокалорс, не отводя взгляда от Фурины. — Он должен быть приведён в исполнение. Чтобы освободить всех. И чтобы освободить тебя. Она сделала изящный шаг назад и склонилась в реверансе, её рука приглашала к танцу. — Подари мне этот последний танец. Как моя равная половина. Позволь нам снова стать одним целым, хотя бы на эти последние мгновения. И Фурина, словно ведомая инстинктом, который был глубже её памяти и её боли, ответила на приглашение. Её призрачная фигура сделала ответный реверанс. Они начали танцевать. Их движения были идеально синхронны, как у двух зеркал, отражающих друг друга. Меч правосудия медленно опускался, как занавес в последнем акте. Нёвиллет смотрел, застыв. Танец не прекратился, когда остриё меча коснулось сияющей макушки Фокалорс. Оно прошло сквозь неё беззвучно, как свет проходит сквозь воду. — Живи, Фурина, — прошептала Фокалорс в самый последний миг, и этот шёпот был адресован только ей. — Живи по-настоящему. Астральная проекция Фурины замерла, оставшись одна посреди этой сияющей пустоты. Она стояла неуверенно, неуклюже, но впервые за пятьсот лет — цельной. Её призрачный силуэт начал таять, уносимый потоком света обратно в реальный мир, где её ждала её первая настоящая, человеческая жизнь. Позаботься о моей маленькой скрипке, Нёвиллет. Она заслужила немного тишины. А теперь… пусть опустится занавес.