солнце в кармане.

– Дань, это уже невозможно, – Кирилл прижимает ко лбу ладонь, зажмуриваясь и подтягивая ноги на кровати к себе. – Они меня заебали… Маленькие гремлины. Даня, с тетрадкой на кровати напротив, поднимает не менее уставший взгляд на Анатольева. – Меньше недели осталось. Ты еще ныть будешь, что все так рано кончилось, а мы лишь двух парочек застукали. – Киреев снова утыкается в тетрадку, перепроверяя все записи, которые надо было сдавать администрации через пару дней. Он, в отличие от Кирилла, стянул с ног кроссовки, перед тем как залезть с ногами на застеленную кровать. – Спорим, что нет? – огрызается Кирилл. – Я никогда плакаться по трем неделям трезвости по причине «ближайший магазин слишком далеко, чтобы бегать туда часто, а нормально закупаться нельзя, потому что за распитие штрафы размером с одну зарплату». – Да ладно тебе, – стонет Киреев, откладывая тетрадь без надежды разобраться с документацией, – нормальные тут дети, как везде. Без жести. Да и ты сам хотел быть вожатым – сам говорил. – Я думал, – он устремляет взгляд в сторону Дани, – что вожатый это про уважение и веселые игры на улице. Не про облеванные кровати, отнимание курева и «Кирилл Батькович, а у вас девушка есть?» после свечки. Без вот этой хуйни, когда в четыре утра сидишь делаешь плакатик про вред курения на конкурс от отряда, а сам бы дунул уже от усталости. – Ты что, никогда в лагеря не ездил перед этим? – вздергивает бровь в ответ Даня. – Даже в учебно-показательных такая херь. И даже в олимпиадные смены, где требования по развлекалову пониженные. На это Кириллу ответить нечего – он теребит кончик шнурка кеда, а после утыкается носом в коленки, прикрывая глаза. – Ебень. – выдыхает он. – Ну а че ты хотел, – хмыкает Киреев, поднимаясь и падая на кровать рядом с Анатольевым. – Но могу за тебя их стаскать на ужин, а ты передохнешь слегка. После оставим кого-нибудь на дозор на часок, а сами умотаем к озеру, хочешь? – Мгм, – отзывается Кирилл. Даня пихает его в бок, а после утыкается в его плечо лбом. – Хочу на озеро. И курить. – Что курить ты хочешь я даже не сомневался. – фыркает Даня. – Все, давай тогда, делай свой вдох выдох, а потом перед свечкой свинтим. Он соскакивает с кровати, натягивает кроссовки и в последний раз кидает взгляд на Анатольева. Тот все так же утыкается носом в свои дурацкие джинсы – потертые и запыленные. Примерный вожатый называется.

***

Юркая толпа детей следует перед Даней не очень ровными парами, переговариваясь и перешучиваясь. Он то и дело одергивает Димку – самого мелкого, с выбитыми передними зубами и шепелявостью, – возвращая к отряду. – Даниил Александрович, – тянет Люба, специально идя чуть медленнее, чтобы оказаться к нему ближе. – А где Кирилл? Мы его с обеда не видели. – Он отдыхает, – Даня обнадеживающе улыбается ей, хотя даже обнадеживать то не в чем. – Не все же с вами бегать, всем отдыхать надо. Завтра утром, на зарядке, будет с вами, обещаю. – На мизинчиках? – своими большими глазами она смотрит ему в душу, протягивая руку. Киреев протягивает свой мизинец, кивая. – Конечно, котенок. В главном корпусе Дане приходится проявлять двойную внимательность – за себя, и за Кирилла, который, в общем и целом, ее особо не проявлял, когда они в этих походах вдвоем, но хотя бы создавал вид серьезного и важного вожатого. Он ждет, когда вся небольшая орава выстоится по парам, а после запускает в столовую на втором этаже по три пары, в два подхода, чтобы чуть облегчить наплыв детей. Правила такие – хотя, кажется, в отряде на 11 человек эти правила были почти бессмысленными, так как их и так было немного. Последним поднимается и он, просит запаковать ужин и для Кирилла, потому что ему «не здоровится», и, под шумок, относит все обратно в «Фисташку» – один из трех корпусов, приятного зеленого цвета, где обитал их отряд (первый этаж, кодовое название «Смешарики»), оставляя еду на столике у входа в вожатскую комнату. Подношение древнему и чрезвычайно прожорливому богу Дионису в обличии Кирилла Анатольева, не иначе. После повторяющееся действие – собрать всех 11 апостолов, исключая Иуду, уехавшего домой раньше всех из-за аллергии то ли на пыльцу, то ли на продукты в столовой, отвести обратно в Фисташку, проконтролировать, что дошли все 11, ответить на все смешные и повторяющиеся вопросы и на ближайшие полтора часа оставить их в покое, вверив в руки Димке со второго этажа, вожатого отряда под кодовым названием «Фиксики» (в первый день они успели расхерачить лампу в холле Фисташки на втором этаже, играя в волейбол мячом для баскетбола). – Кирь, – Даня пихает сопящего Анатольева в бок. Тот придремал в тех же кедах на кровати, не закрывая штор и просто улегшись поверх покрывала. – Пошли, у нас целый час свободный. Анатольев в ответ лишь выразительно посылает его нахуй, бормоча что-то про маму, любовь и Лакалют. – Окей, – выдыхает Киреев. – Анатольев, курить идем? – Курить? Идем. – Другое дело. Погнали, пока время есть.

***

Выжженая солнцем трава шуршала под ногами, пока они спускались по склону. Мотивацией Кирилла было то, что если они пойдут по лестнице, то их будет слишком хорошо видно из лагеря. Аргументом это было слабым, потому что от забора их было видно почти везде, но Даня не протестовал и просто шел рядом, пока Анатольев, дорвавшийся до свободы, курил последние привезенные сигареты. Придется потом бежать в магазин во время дневного перерыва, чтобы он не превратился в долбанного берсерка без малейшей жалости к человечеству. – Ну и хуйня, – выдыхает Кирилл, подводя итоги смены, а после перескакивая через яму. – Просто оголтелый пиздец. – Да ладно тебе, нормально все, – Даня протягивает руку, заимствуя у Анатольева сигарету на пару затягов, а после возвращает обратно, устремляясь к старенькому причалу. – Смена почти кончается, все без происшествий, еще и на закат успели. Анатольев сразу же усаживается на причал, свешивая ноги прямо над водой. Его кеды зависают в паре сантиметров над тиной, отражаясь в чистых участках. Киреев усаживается рядом, складывая ноги в форме лотоса, чтобы не замочить их – да и в шортах деревяшки неприятно царапали икры. Они сразу спелись, как приехали. Да, Даню пиздец бесила ворчливость Анатольева – того, в свою очередь, бесило, что Киреева любили все и сразу. Хороший универ, стипендия, примерность-показательность. Он, словно, работал чисто на энергии солнца и радости. Детям нравился, администрация втыков не выдавала, везде все успевал. Утырок. Но как-то в одной комнате они сжились. Сначала Даня курил за Фисташкой, там, где не было камер. Кирилл его не сдал, просто начал курить молча рядом. После, когда Анатольев крупняком влетел, не стал его сдавать администрации, а максимально вложился в то, чтобы она и родители ничего не узнали. Оказалось, что он, кроме классики джаза еще и рэп слушал – Кирилл начал продвигать свою музыку ему в плеер и как-то пошло-поехало. За две недели они сдружились, да так крепко, что даже самим непонятно было. Свечки, подхваты, бессонные ночи – видимо, работа с детьми сближает похуже общих интересов. Они успели вместе выпить – когда сбегали в перерыве в магазин, Анатольев купил по бутылке пива, что, конечно, полноценной попойки не заменяло, но душу порадовало. Успели вместе поотчитывать детей, вместе их по прикрывать и прочей херней заняться. Кирилл помогал рисовать плакаты, Даня – учить песни. Еще и на свечках пел. В принципе Анатольев, наверное, никогда и не слышал, чтобы на гитаре играли так. Нежно, что ли. Каждую струнку цеплял и ценил, в ноты вдавался, перебирал. Не херачил, как это было в тусовке у Кирилла, когда они играли ту же самую «Батарейку», просто пьяные и не очень музыкальные. Играл. И кудряшки у него были смешные – волосы вились, когда он вылезал из воды, вытирая их наспех. Дошло до того, что, как оказалось, с Даней было комфортно и физически – он не доебывал и обнимал каждого встречного. Может от того его дети и любили – он был добрый и похожий на плюшевого медведя. Если бы плюшевый медведь еще курил, играл на гитаре и любил джаз. Кириллу, с непривычки, странно было – обниматься он не привык, особенно трезвый, а тут это выступало главным методом поддержки. Киреев обнимал и на этом все – проблемы исчезали. И таких касаний, вне объятий, было миллион, а Анатольев и смирился. Сам начал похлопывать по плечу, трепать по волосам. Странно было – но спокойно и правильно. – Куда поедешь после? – спрашивает Даня, разглядывая небольшую стаю уток на другой стороне озера. – Да обратно во Владимир, думаю, – пожимает плечами Кирилл. – Там скучно, но дом же. Да и на хату в Москве у меня ни бабок, ни сил, ни времени. Но зато будет что друзьям рассказать. Киреев задумчиво кивает. Анатольев настораживается. – А ты? – Он смотрит в сторону скрывающегося за деревьями солнца, гадая, что именно разглядел там его друг плюшевый медведь. – Тоже домой, думаю. Учеба, все дела. Но ты можешь заскакивать, если в Москве будешь. – Он усмехается. – Единственное, что кровать у меня только одна, но есть диван. – Ох уж ваши московские двушки площадью двадцать метров. – Анатольев пихает Киреева в бок. – Зато свое! – важно поднимает палец Даня, смеясь, – пусть и в ипотеку… – Ага, – выдыхает Кирилл, – удачи тебе, раб системы, с твоей ипотекой. – А вот и удачи мне! – Киреев пихает друга в ответ. Какое-то время после они молчат, пока солнце садится. У них столько свободного времени, думает Кирилл, но это даже не удивительно, что тратят они его на созерцание (как бы сказал Даня) или втыкание (как бы сказал Анатольев). – Дань, – тянет Кирилл. – А? – тот поворачивает голову и в его голубых глазах играет янтарь. – А поцелуй меня, – он хитро блестит глазами, с явным вызовом и, может, даже иронией. – Чего? – Киреев непонимающе хмурится. Анатольеву хочется дать заднюю, но он продолжает валить напролом. – Ну смотри, – он кладет ладони на чужие щеки и тянет Даню на себя, целуя его в пухлые губы. Кожа второго вожатого теплая от согревающего закатного солнца, и Кириллу кажется, что он целует сам огонь. Ну или целую звезду. Киреев, в ступоре, не вырывается. Он распахивает глаза, замирает и просто смотрит на то, как острый и точеный Анатольев целует его, искренне и прямо. Отталкивать не хочется, прижимать к себе страшно – вдруг это зашедший далеко прикол, шутка такая? Анатольев отстраняется. Облизывает губы, смотрит на остолбеневшего Даню и смеется. Нервно. Испуганно. – Ну вот так, ты понял? – он всегда сможет сделать вид, что просто напился, ведь так? Или что это было на спор. Или еще что-то. Все, кроме реальности. Все, кроме чувств. Приходится проморгаться и прийти в себя, перед тем как удается вообще понять, что именно говорит ему Кирилл. А после он повторяет «поцелуй меня», но в этот раз Даня, – обрушившийся внутри, испуганный до смерти и не чувствующий почвы и причала под собой Даня, – его целует, прижимая ближе к себе, кладя ладони на щеки и чувствуя привкус табака на чужих губах. Им некуда бежать – он это знает. К сожалению или к счастью, им некуда бежать, но он целует раз за разом, чувствуя, что Кирилл целует его в ответ не думая, забираясь под форменную огромную футболку пальцами и не выпуская свое солнце из рук.

***

Когда они забираются по склону обратно, солнце уже давно прячется за горизонтом. Они торопятся – до свечки минут пятнадцать, а им надо собрать весь свой отряд, поблагодарить вожатого «Фиксиков» и не задохнуться. У Дани сердце стучит аж в ушах – он не уверен, из-за Кирилла, плетущегося следом и сводящего его с ума, или из-за крутого склона, на который им надо взойти вдвоем. Безумие. Это все – безумия без края и конца. Они проходят через заднюю калитку – про нее не знали дети, зато вожатые и другие сотрудники использовали как средство для побега, – быстро проходят мимо задней части столовой и выходят к Фисташке, не забывая погладить приходящего с дачных участков кота. Дима – храни бог его смертную душу, – уже собирает детей по парам, когда они, запыхавшиеся, появляются на пороге. Даня широко улыбается и искренне его благодарит, пока Кирилл убегает в вожатскую, для того чтобы забрать нужные для свечки вещи и гитару. А также посмотреть, насколько сильно опухли у него губы. Ну и умыться, потому что иначе это был бы просто сон. Люба что-то шепчет Маше, своей подружке. Та внимательно-внимательно смотрит на Даню, который устанавливает тишину и расспрашивает, как прошли их свободные часы, пока вожатые отлучались. После кивает, понимающе и с видом великого спецагента, и делает знак подруге помолчать. Вокруг костра они садятся предпоследними – после них приходит только группа со второго этажа Лазури, синего здания. Маша присаживается рядом с Киреевым и дергает его за рубашку, которую любезно притащил для него Анатольев. – Даниил Александрович, а вы к озеру ходили что ли? Люба видела вас у озера. – Да, котенок, а что такое? – кивает Даня, сдерживая импульс тревоги в груди, улыбаясь. – А что вы делали с Кириллом? Я никому не скажу, просто интересно! – шепчет она куда-то ему в ухо, пока место у костра гудит детьми. Киреев об этот вопрос спотыкается. Поднимает взгляд на пытающегося усадить на места мальчишек Анатольева, после снова смотрит на Машу, улыбается чуть шире и быстро подбирает ответ из самых приличных и нейтральных. – Мы с Кириллом обсуждали, какой сюрприз вам сделаем в конце смены. Он ведь так скоро! – Правда? – Детские глаза загораются любопытством и интересом. – А какой сюрприз? – А тебе все скажи, – смеется Даня, с ощущением, что с его спины стаскивают целую гору. – Ну пожа-алуйста! – тянет Маша. – Я правда-правда никому не скажу! – Нет, котик, – качает головой Киреев, – сама посмотришь в конце смены. Какой сюрприз, если про него все знают заранее. Даня играет несколько нот, заканчивая этот разговор. Они тонут в гуле, но постепенно все отряды успокаиваются. Начинается свечка – дети передают по очереди небольшого плюшевого грифона, рассказывая о проведенном дне. Кирилл мямлит что-то о важности отдыха и друзьях. Даня, через весь отряд, поддерживает его, докидывая что-то о заботе и прочее. После свечки и во время отбоя Кирилл отправляет Даню спать, а сам остается дежурить до полуночи. Через час Киреев выбирается из комнаты, утыкаясь в чужое плечо и придремывая на небольшом диванчике в холле. Анатольев старается не дышать, боясь спугнуть свою карманную звезду.