i had a sweet dream

      День оказывается выматывающим: встреча Ната со Стюартом (который оказывается нормальным и таким же язвительным; Жан только убеждается, что у них и правда это семейное), обсуждение дальнейших действий — Ичиро, проценты, контракт, почти свобода — и охрана от его отца. Жан не знаком с ним — Нат бы сказал, что и слава богу, — но рассказы и слухи дали понять, что да как.       Жану кажется, он не заснёт. А если и выйдет, то ночь наполнится кошмарами. Чем же ещё — после такого-то дня?       Радует уже то, что Кевин и Ко уехали напиваться и развлекаться. Их звали с собой — он уверен, из странного подобия вежливости, — но ни Нат, ни Жан не горели желанием. Собственно, Жан не уверен, что его компания желанна. Мелкий вратарь при любом удобном случае прожигает его взглядом. И Жан хочет думать, что не понимает его смысла.       Но он понимает.       А Нат — не замечает.       Будь у Жана на то настроение, он обязательно бы ухмыльнулся, глядя в глаза этому карлику и обнимая, а лучше целуя Натаниэля.       Так что с какой стороны ни посмотри, но их отъезд — благо. Это значит, что не придётся притворяться перед Кевином, что всё окей, после встречи со Стюартом.       Жан как бы ошибается.       Он быстро засыпает и видит сны. Да такие, что просыпаться не хочется.       В них — они с Натом. Зашли дальше, позволили себе больше.       Реальность сна горяча. Она влажная, заставляет задыхаться и стонать, цепляться за чужие плечи, двигаться на чистых рефлексах, прижимать к себе — так, чтобы ближе, так — чтобы в себя вплавить-вдавить.       В этих снах всё так хорошо, так непривычно, что хочется скулить. А Жан и скулит, получая за каждый звук, сорвавшийся с губ, поцелуй: в челюсть, смазанный в подбородок, горячий и влажный в губы. Их пальцы переплетены. На каждый стон — сжимание пальцев, горячий выдох.       На губах — НатНатНат и ещё, и не останавливайся, пожалуйста, не останавливайся, ты…       И когда Жан просыпается, то понимает, что дышит часто и шумно, что в горле сухо, а в штанах... Ну... Как-то всё совсем наоборот?..       Нат спит позади. Тихо сопит ему куда-то в шею-затылок, а его рука расслабленно перекинута через его талию. Она давит, но не давит, от неё горячо. И после увиденного от этого тепла он дрожит.       Жан не думает, что последствия этих снов удастся унять, ничего не делая. Типа просто подышать, попредставлять что-то для отвлечения. Подумать об экси: учитывая прошедший день, это действительно должно быть тем, о чём он должен думать.       Но… Экси? Типа… какое, к дьяволу, экси?..       Он ёрзает, пытается сдвинуться — отодвинуться — от Ната, чтобы не мешать, не разбудить. Чтобы не касаться, не падать в мысли-фантазии-воспоминания о снах.       Не выходит.       Он медленно вдыхает, столь же медленно выдыхает. Закрывает глаза. Осторожно берёт Ната за руку — по чуть-чуть касаясь всё больше и больше, чтобы не разбудить — и пытается убрать её с себя.       Выходит хреново. Нат мычит ему в ухо; выдох его проходится по нервам, посылает мурашки от уха к шее, вдоль позвоночника, спиралью взвивается у копчика, концентрируясь в паху. Волна возбуждения накатывает такой силы, что Жан вздрагивает. Жмурится. И сухо сглатывает.       — Жан?       Шёпот Ната делает только хуже. Или лучше. Тут как посмотреть.       — Кошмар?       Жан думает, что тут, наверно, лучше бы кошмар. Впервые так думает.       Ему кажется — он в себе сомневается как никто, — Нат относится к нему как-то иначе. Как-то... легче. Не так, как сам Жан — к нему. Жану кажется, он непривлекательный. Кажется, что Гнездо было, и так там всё и осталось. Как бы-ло. Легко, для отвлечения, чтобы забыться — как единственный из вариантов.       Дальше поцелуев у них ничего не заходит.       И объятий. Это считается?..       И Жан, конечно, чем-то там, где-то там понимает — видит это всё в синющих глазах, — что Нат просто даёт ему время попривыкнуть: к нему, к прикосновениям без боли, к... к удовольствию. К нему.       Нат в этом изумителен.       От того, как он соблюдает границы, которых даже сам Жан порой не ведает, хочется сжаться в комок и расплакаться — от счастья-облегчения-неверия.       Что кто-то может к нему прикасаться из симпатии, что не последует после боли, что кто-то считает его чем-то важным. Драгоценным? Достойным подобных прикосновений.       Нат — он кажется иногда чем-то слишком. Невероятным. Несуществующим. Не-воз-мож-ным.       Жан до сих пор иногда натурально подвисает, засмотревшись на него. И дело не во внешности.       Рука Ната на нём напрягается, обретает вес; он прижимает его к себе — жар тела позади заставляет тяжело сглотнуть, — мажет поцелуем где-то рядом с ухом. Жан глотает стон-хнык, подавляет желание прижаться к нему задницей (вдавиться, вплавиться, прижаться, потеряться).       — Жан? Ты в порядке?       Голос обеспокоенный.       Жан хрипит своё «да», но Нат не верит, похоже: осторожно, медленно — давая время привыкнуть, и это уже так обычно, так безумно привычно — ведёт рукой по его животу, вверх, вверх к груди.       Ладонь останавливается поверх сердце.       Которое замирает. Жан боится, выдаст.       Жан сглатывает, чувствуя, как рот отчего-то наполнился слюной. Её так много, и... Он вздрагивает от пронёсшихся кометой мыслей: поцеловать, облизать, вылизать.       Oh, mon Dieu.       Нат-В-Реальности — не меньшее искушение, чем Нат-Из-Снов: такой же горячий, внимательный.       — Нат, — говорит сдавленно, — н-не... Стой.       Ладонь останавливается. Нат — тоже. Отстраняется, отодвигается всем телом — даёт пространство.       — Что мне сделать? Уйти? — его обеспокоенный шёпот бьёт по ушам, и Жану стыдно за то, что заставил волноваться.       — Нет! — это он, он должен встать, уйти, сам справиться с проблемой.       — Что тебе снилось? Что-то плохое? — Нат чуть молчит; будь это кошмар, его голос сейчас успокоил бы его, вернул в реальность. Но... — Гнездо?       О, и да и нет.       — Нет. Это не был кошмар.       Его облегчённый выдох опаляет затылок.       Жану всё ещё стыдно.       — Что тогда?       И как, как ему сказать? Натаниэль же, он же не будет... заставлять? давить? Нет! Ни за что.       Только не Нат. Он — никогда.       — Если ты не хочешь говорить, то...       Жан жмурится до цветных пятен и решается. Он дрожащей рукой слабо — чтобы у него был выбор отказаться, всегда был выбор, — обхватывает руку Ната, ведёт её вниз: от груди, чувствуя каждый палец сквозь футболку, к паху, к возбуждённому члену. Ну... Ситуация не стала лучше. Никак. Жан лёгким движением ведёт руку Ната — которую так хочет ощутить здесь, здесь, здесь, — кончики его пальцев порханием касаются его члена, и Нат застывает. Телом, рукой, дыханием. Жан это чувствует.       Стыдно.       — Я... Мне нужно в ванную.       Жан дёргается вперёд, к краю кровати, но Натаниэль перехватывает его поперёк груди, удерживает на месте.       Натаниэль. Какое красивое имя! Если бы не обстоятельства, если бы не их жизнь, он шептал-выкрикивал бы его?       А встретились бы они?       — Не паникуй, — говорит Нат низким голосом. Со сна или от проблемы Жана, тот не знает.       Но да. Точно. Это она, паника.       Он боится отвращения.       Нат переходит на французский; на нём иногда как-то... проще. Будто ни одна вещь в комнате, ни одна стена не поймёт, о чём разговор.       Иллюзия тайны комфортна.       — Я могу отпустить, но если хочешь... — Нат замолкает; Жан чувствует движение его губ кожей. До приятных мурашек. — Могу помочь?       — Как? — Жан спрашивает резко, огрызается. От тихого выдоха в шею вновь пробегают мурашки: Нат усмехнулся.       — Хм... Дай-ка подумать...       И эта рука накрывает его член поверх свободных шорт, в которых он заснул. Давит, гладит.       Oh, mon Dieu!.. C'est tellement chaud!       Жан стонет, выгибается, вдавливается в его ладонь.       — Мне перестать?       — Нет, нет...       И после начинается какая-то пытка. Приятная, сладкая пытка. Жан не смеет открыть глаза, только стонет, ощущая вокруг себя объятия Ната, его руку на себе, дыхание, шёпот, его тёплый запах.       не сдерживайся. у тебя красивый голос. сердце моё. всё хорошо? тебе нравится, тебе приятно? а так?       Шорты, трусы — всё давно спущено едва ли не до колен; горячая рука Натаниэля двигается на его члене, сжимает настолько правильно, что у Жана звёзды в глазах. Жан всхлипывает — как во сне, — а Нат беспорядочно целует его — тоже как во сне. Его шея и ухо горят от этих лёгких, но таких безумно горячих поцелуев.       В какой-то момент Жан, забывшись, перестаёт цепляться за простынь, за одежду. Ему нужно коснуться Натаниэля. Он дрожит, заводит потяжелевшую руку назад, впиваясь в одежду Ната, тянет его на себя. Вжимает в себя.       Ему нужно чувствовать его, так, так нужно… хотя бы немного…       Нат, кажется, не ожидает от него подобного, потому что поддаётся. И его бёдра врезаются в него.       От ощущения твёрдого члена на его заднице Жан закатывает глаза, громко, вообще не сдерживаясь стонет, едва слыша заложившими ушами ответный низкий стон Ната.       — Н-нат, ты... — Жан не договаривает. Он сглатывает, выгибается. Он хочет.       — Да, — глухо отвечает Нат, прикусывает кожу на его шее; Жан в безумную секунду надеется, что останется какой-то след.       Боже, сделай это, просто пометь меня, пожалуйста, чтобы каждый раз, когда я буду видеть это в зеркале, я вспоминал этот миг, твою руку, твоё тепло, пожалуйста, да, Нат…       И в этот миг будто что-то трескается.       Они оба перестают сдерживаться: Жан трётся ягодицами о член Натаниэля, а тот лишь сильнее вжимается в него.       Поцелуи становятся чем-то не влажным — мокрым, потому что Нат оставляет короткие полосы кончиком языка на его коже. И всё горит, горит, горит.       Нат стонет. Снова легонько кусает.       — Жан, — собственное имя ещё никогда не казалось ему чем-то весомым — таким, каким оно звучит в этот миг. Бла-го-го-вей-но. — Какой же ты…       И Жан хочет спросить — какой, какой он? беспорядочный? грязный? жаждущий? И не твоя ли в этом вина?       Всё длится и вечность, и миг: ему, кажется, не хватало именно этого — осознания, что Нату это тоже нравится. Какие-либо сомнения просто умирают в трении, жаре, шёпоте, они растворяются в удовольствии, тихих стонах, под пальцами Жана, которыми он мёртвой хваткой вцепился в Ната, не позволяя отстраняться больше необходимого.       Когда он кончает, то слышит своё имя хриплым голосом, это плавящее mon coeur и обрывки других фраз, среди которых он чётко слышит только tu es magnifique en tout.       Догоняя удовольствие, он продолжает притираться к Нату, в какой-то момент понимая, что он тоже кончил. От осознания этого факта он издаёт тихий стон. Они лежат так какое-то время, и Жан наконец-то приходит в себя.       Он берёт под контроль свои эмоции и тело и рассеянно думает, как он вообще смел думать, что безразличен Нату?..       Глу-пый.       Натаниэль целует его в плечо, убирает руку с его опавшего члена, но вскоре возвращается, неловко натягивая на него нижнее бельё и шорты. Вытер его сперму с ладони?       О, всё наверняка липкое, теперь им обоим точно нужно в душ, но... Только вот Жану уже никуда не хочется.       Хочется развернуться, увидеть его лицо.       Что он и делает, тут же задыхаясь.       Свет луны из окна и так и невыключенная настольная лампа (после Гнезда, если есть возможность, они оставляют её) вполне дают разглядеть Натаниэля. На румяном лице — томное удовольствие. У него опухшие губы, словно они целовались часами — искусанные, наверняка искусанные! — и тёмные глаза, в которых столько эмоций, что собрать их воедино сложно. Там... столько всего.       Жана с разгону в грудь бьёт обожание, сбивает с ног — фигурально — мягкость, расплавляет скрытая тревога — всё ли хорошо? правда-правда? — и мягко добивает облегчение. Он моргает. Натаниэль невесомо целует его в нос, потом в губы. Ухмыляется.       — Порядок? — шепчет. Жан кивает. — Больше не беги... Если не хочешь, конечно.       Жан закатывает глаза. Он знает, что за ухмылкой кроется несказанное «если это действительно то, чего ты хочешь, я отступлю».       С подначкой легче.       Жан резко выдыхает, расслабляется окончательно, обнимает его. И прижимает к себе.       — Придурок, — фыркает он. Сердце в груди бьётся ровно, спокойно. Ему и самому до умопомрачения спокойно. — Вали в душ.       Нат продолжает ухмыляться, игриво скалится и прикусывает его подбородок.       Дикий, дикий лис. Как Жан вообще мог надеяться, что он останется с Воронами?       Его же не удержать. Взял его, лис рыжий, в зубы и утащил в свою нору.       — Только вместе с тобой.       Жан вздыхает, прикрыв глаза. Он чувствует себя жадным, когда ловит себя на мысли о совместном душе — ведь там тоже можно… да?       — Через минуту. Просто... Дай мне минуту, Нат.       — Да хоть три, — легко отвечает тот и притягивает его к себе. Его подбородок трётся о его макушку, и это ощущается донельзя правильно. Жан закрывает глаза и улыбается.       На душе ве-ли-ко-леп-но.