Вечера на хуторе близ Диканьки

Александр Христофорович сидел в кабинете, закинув ногу на ногу, перо без особой цели крутя в пальцах. Бумаги перед ним лежали аккуратно, чернила подсыхали, свеча за стеклом потрескивала, но, разумеется, никакой работы не велось. Он думал. То есть — корчился, страдал, язвил сам себе, и мысленно ставил госпожу Данишевскую в такие положения, что даже цензурь на это не придумали. > «Нет, ну надо же… Гоголю – губы. Гоголю – взгляд. А мне… мне как всегда — рваную душу, стену, спину, и извечную рубрику “чуть не трахнулись, но мораль победила”.» Он нервно усмехнулся, опрокинул в себя глоток остывшего чая, и пробормотал себе под нос: — Чёрт возьми… хоть бы раз мне выпала та партия, где я не “тот, кто стоит в углу и страдает с острым профилем”. Он уже собирался вылить чернила на отчёт Гоголя, как в кабинет с абсолютно бесстрастным лицом зашёл Вакула. — Николай Васильевич просил передать, — спокойно, будто сообщал о погоде, — он направился к хате ведьмы. Ульяны. Попросил, чтобы я сопроводил вас. — Ну разумеется, — хмыкнул Бинх, вставая. — Почему бы и нет? Я только что страдал, теперь, видимо, самое время умирать. Ты хоть предупреждай, Вакула, когда сообщения у тебя такого рода. А то ты как хоронщик с утра. Вакула никак не отреагировал. Идти они начали молча. Минут через пять Бинх не выдержал. — А он, собственно, туда один пошёл? Или с письмом на лоб «я самец и смерть мне не страшна»? Вакула промолчал. — Ну-ну, молчи, железо. Я вот думаю, — продолжал Бинх, наступая в грязь с таким видом, будто мстил земле, — когда вы, в Диканьке, вдруг решаете, что наступило время общения с потусторонним, почему вы все бегаете ко мне? У меня лицо, что ли, как у человека, который обнимается с нечистью на регулярной основе? Наконец, показалась хата. Тихо. Мрачно. Тусклый дневной свет упирался в покосившиеся ставни, в траву, что будто оживала при их приближении. И тут — крик. Резкий, душераздирающий, будто кто-то нечто выдирал из себя — голос, сердце, жизнь. Бинх встал как вкопанный. — Ну прекрасно, — процедил он. — Сейчас нас всех и закопают. А Гоголь, между прочим, даже черновик не допишет. --- Когда Бинх с Вакулой сломя голову вбежали в хату, воздух будто застыл. Александр Христофорович резко остановился, чуть не оступившись — перед ним раскинулась сцена, от которой поджилки вмиг ослабли. На полу, в полумраке, лежала девушка — Ульяна. Из-под простенькой белой рубахи пробивался тёмный алый след. В её груди, чуть левее, торчал длинный деревянный кол — не как орудие мести, а как последнее средство спасения. Лицо её было спокойным, почти светлым, будто в смерти она обрела наконец то, чего при жизни лишилась. Лишь чуть приоткрытые глаза выдавали, что смерть пришла внезапно. Гоголь же… Господи. Гоголь валялся на коленях рядом. Его рубашка была испачкана тем же багровым пятном, но не целиком — словно он не убивал, а пытался удержать жизнь. Дрожащими пальцами — окровавленными, он что-то судорожно писал прямо на деревянных досках пола. Черты его лица были осунувшимися, а глаза — как у человека, пережившего ад. Бледный. Влажный от пота. Словно в один вечер постарел на десять лет. Бинх стоял, хватая воздух ртом, как рыба, выкинутая из воды. Молчание давило на уши. Даже Вакула — молчал, напряжённый, словно перед обрядом. И вот Гоголь, будто очнувшись, вскинул голову. Посмотрел на Ульяну. На кровь на собственных руках. На надпись, неровную, дрожащую — "Sumito dolis ongis metromini vins". И наконец — встретился взглядом с Александром. Взгляд был всё ещё затуманенным. Но Бинху и не нужно было пояснений. Взрыв чувств, страха, недоумения, злости и чего-то почти жалости — всколыхнуло в нём почти звериное. Он шагнул вперёд. – Это. Мать его. Что? — сквозь зубы процедил он, словно каждое слово могло врезаться в плоть. --- – Неужели вы хоть сколько-нибудь не запомнили лицо убийцы? – голос Бинха звучал уже не раздражённо, а почти устало. Он слышал подобные «не помню, не заметил» уже слишком часто — и каждый раз они звучали как отговорки. – Нет… он был в капюшоне, и всё произошло так быстро… Когда я зашёл, он выскочил в окно, кажется, – пробормотал Гоголь рассеянно, всё ещё не вполне придя в себя. – Кажется, – с холодной усмешкой повторил Александр. – Ну конечно. Как удобно. Николай Васильевич обиженно прикусил губу, но промолчал. – А… Леопольд Леопольдович, быть может, вы знаете, что это за язык? – внезапно оживился Гоголь, протягивая листок с надписью, повторявшей ту самую, что он вывел в забытьи на полу. Бинх издалека видел лишь корявые чёрные завитки — явно латынь или что-то очень на неё похожее. – Хмм… да, похоже на латынь, – буркнул доктор, внимательно вчитываясь. – Но я, признаться, в ней не силён, – он пожал плечами и вернул листок обратно. – Тесак, помоги-ка мне… – сказал Леопольд, наклоняясь над телом. С Тесаком они аккуратно поддели тело Ульяны, но тут же остановились: что-то не давало ей подняться, будто удерживало. – Господи-помилуй… – пробормотал Тесак и, побелев, стал креститься как заведённый. И было от чего. К полу была пригвождена её правая рука — длинным серебряным гвоздём, неровно вбитым прямо в доску. – А гвоздь-то… Господа, серебряный, – выдохнул Леопольд, подняв его, будто реликвию, на свет. – Позвольте… – Бинх протянул руку и осторожно взял вещицу. Гвоздь был старый, с вычурной чеканкой, странно тёплый, будто не хотел покидать тело ведьмы. – Так эть, только ведьм заговорёнными серебряными гвоздями и приковывали, – пробубнил Тесак, отшатнувшись, будто ожидал, что Ульяна оживёт. – Значит… Василина была права. Ульяна ведьма. Пособница Всадника. И это — прямое доказательство, – уверенно сказал Гоголь. Бинх смерил его долгим, хищным взглядом, в котором читался не только скепсис, но и раздражение. – Допустим. Но вот меня другое интересует, – он повернулся к Гоголю чуть боком. – Николай Васильевич, вы вообще уверены, что убийца вам не… померещился? Тот даже не понял сначала, что его упрекают. А потом медленно выпрямился, обдав Бинха ледяным взглядом. – На что вы намекаете? – Нет, ну что вы… просто интересно, – с тонкой, почти ленивой усмешкой отозвался Александр. – Такие вещи ведь… случаются. – И зачем же мне её убивать? – хмыкнул Гоголь. – Я что, по-вашему, тайный адепт Тьмы? – Ну допустим… Ульяна, как вы говорите, была пособницей Всадника. А вы… ну, к примеру, тоже. Вот она и прознала. Решила вас сдать. А вы её… – он не закончил, а только чуть развёл руками и медленно моргнул. Намёк повис в воздухе с отвратительной тяжестью. – Вы тратите время на пустые теории, – холодно отрезал Гоголь, – а тем временем по деревне ходит настоящий убийца. Я видел его своими глазами. – Конечно. Того, чьего лица вы даже не запомнили… – фыркнул Бинх. Он крутанул в руках серебряный гвоздь, словно думая, вбить ли его в ещё кого-нибудь, и вернул Леопольду. Вышел наружу вслед за Вакулой и Тесаком, которые уже несли тело на носилке, завернув его в плотную холстину. Следом вышел доктор, прихлёбывая самогон из фляги, и молчаливый, тёмный Гоголь. – Немедленно прочешем всю деревню, – сказал Бинх, глядя куда-то мимо. – Это сейчас не так важно, – резко перебил его Гоголь. – Важнее отправить девушек на хутор до темноты. – Я хочу ещё взвесить все за и против, – не глядя на него, сказал Александр. Мягко, но решительно. – Может, вы как-то быстрее будете взвешивать? – рявкнул Гоголь. – Стемнеет скоро. И что тогда? Не дожидаясь ответа, он развернулся и ушёл. Бинх даже не пошевелился, только почесал висок и тут заметил рядом Тесака. – Александр Христофорович… так что, дивчин на хутор сбираем? – тихо спросил он. – Не знаю. Пока сомневаюсь… – Вы ж сами сказывали, что идея Господина дознавателя здравая… – А я пока в самом Господине дознавателе сомневаюсь, – сухо бросил Бинх. Он развернулся и направился обратно в контору. Тяжёлые ботинки глухо цокали по глинистой дороге, под ногами хлюпала уже расползающаяся в смятении грязь. Ветер усилился. Где-то вдали захлопнула калитка. "Вот ведь мерзость..." — думал он, сжимая кулаки в карманах. С одной стороны — Гоголь. Вечно что-то расследует, спасает, сует нос, пишет странные бумажки в бреду. А с другой... всё уж слишком ловко выходит. Слишком много совпадений. И ведь всегда он оказывается рядом. Всегда. "Может, он просто безумец, — думал Бинх, — а может… не совсем безумец. Может, игрок. В чью-то ещё игру. Чужую. Тёмную. Играет всерьёз." Он остановился у дверей конторы. Вздохнул. И всё же не мог заставить себя думать о Гоголе как о враге. Не хотелось. Но… если окажется, что он заодно со Всадником — то уж лучше бы Александр сам вбил ему этот серебряный гвоздь. ––– Уже начинало неумолимо темнеть. В окне почти не различались очертания деревьев, только размытые силуэты чернели в багровом остатке закатного неба. Тени ложились по углам комнаты, вытягивались вдоль стен и мебели, будто прислушивались к тишине. Гоголь стоял у стены в своём номере. На обоях, будто вместо икон, висели наброски лиц — портреты всех убитых девушек. Грубые, но выразительные — каждая со своей судьбой, своей болью. В самом центре теперь была и Ульяна. Её рисунок Вакула только что принёс, положив молча на стол и быстро уйдя, как будто сам не хотел на него смотреть. Николай Васильевич провёл рукой по волосам и сделал шаг назад. Его взгляд задержался на её лице — будто спящей, почти мирной. «Ты тоже теперь молчишь», — подумал он. Знакомый холодок коснулся его спины. Воздух рядом с кожей стал липким, сладким, будто на мгновение сгустился — и вдруг: — А знаешь… а я тебя прощаю. И на Лизку твою совсем не злюсь, — весело, почти мурлыча, прошептала Оксана прямо в ухо, полуобняв его со спины. Её волосы щекотали ему шею. Гоголь даже не дёрнулся — только сжал челюсть. — Всё равно вы вместе не будете. Она ведь за-му-жем, — протянула она с игривой насмешкой. — Да и не единственный кавалер ты у неё. А вот я, — она обошла его, волной скользнув по воздуху, — свободна как… — В каком смысле — не единственный? — Гоголь нахмурился, резко обернувшись. Он Алексея вообще не считал соперником. Но Оксана не уточнила, только многозначительно улыбнулась, кружа его, будто хищная кошка. — А сам как думаешь? С чего это стало быть, ваш… офицер любви так тебя недолюбливает? – её голос стал почти масляным. В глазах плясали чертики. — А? Гоголь опешил. Молча покачал головой, отступая на шаг. — Бинх?.. Брешешь ты. С чего бы Александру Христофоровичу… Он вдруг замолчал. И в голове — как будто лампочка, дрожащая перед взрывом, — вспыхнули обрывки сцен: Их молчаливые переглядки за обедом. Как Бинх вдруг бросил на него взгляд, когда Лиза взяла Гоголя за руку. Как он вчера, вопреки всей своей резкости, чуть не сорвался, узнав, что Лизе грозит опасность. "Елизавета Андреевна", как он подчёркнуто её называл… с мягкостью. Да и почему он в ту ночь — прислушался именно к её просьбе? Почему согласился, когда она умоляла спасти его? И почему так резко, слишком странно отреагировал, увидев их сегодня вместе? Николаю в тот момент показалось что Бинх его живьём сожрёт, прямо там.... Картинка медленно, но неотвратимо складывалась. — Нет… не может быть… — прошептал он. — Да и я никогда не видел их вместе… — Ну-ну, — хмыкнула Оксана, отлетая к окну, будто довольная, как хорошо всколыхнула воду. Он отвернулся, с усилием выныривая из мыслей. — Ладно, — выдохнул. — Я в общем-то, о другом хотел спросить. Он подошёл к столу и взял длинный, расписанный символами осиновый кол — тот самый, что торчал в груди Ульяны. Странная, резная древесина, чуть пахнущая благовониями, холодила пальцы. Он протянул его Оксане. — Посмотри на это. Узнаёшь? Он едва не договорил, как Оксана вдруг резко отпрянула. — Убери это от меня! — выкрикнула она, словно сломавшись изнутри, — Это… это осина со святой земли! Заговорённая против нечисти! За что ж ты так меня мучаешь, изверг?! Её голос словно стал чужим. Надломленный, ломающийся, то высокий, то металлический. В одно мгновение она взмыла вверх, повиснув у самого потолка, будто страх буквально вытолкнул её из тела. Её глаза побелели, черты исказились. Гоголь ошеломлённый, попятился. — Прости… я не знал, — тихо сказал он, осторожно отставляя кол. Он обернулся к ней: — Зато теперь точно ясно… Ульяна была ведьмой… Но договорить не успел. Оксаны уже не было. Ни шороха, ни ветра. Будто и не было её вовсе. Только чуть качалась занавеска — и в углу, где она парила, воздух был заметно холоднее. А на стене… Портрет Ульяны внезапно оказался чуть смещён. И будто… чуть, совсем чуть — улыбался. ––– – Все хаты переворошили, однако упыря этого так и не сыскали, – глухо и с сожалением подвёл итог Тесак. Голос его прозвучал в тишине, как глухой удар по пустому ведру. Даже стены, казалось, зевнули от усталости. Александр Христофорович молча налил себе в рюмку. Стекло задрожало в пальцах, как будто само устало. Он залпом опрокинул водку, поморщился, и только тогда откинулся на спинку стула. — Дивчин… на хутор сбираем? — робко пробормотал Тесак, будто мальчишка, спрашивающий отчима разрешения уйти гулять. Бинх медленно повернул к нему голову. В его взгляде было столько тяжёлой, усталой ярости, что Тесак чуть было не отступил назад. Лучше бы он промолчал. Лучше бы вообще не рождался сегодня утром. – Тесак, да чтож ты меня весь день терзаешь?.. – голос Бинха был сухим, как бумага, и таким же легко воспламенимым. Он откусил кусок яблока, разжёвывая с усердием — не чтобы насытиться, а чтобы водка в голову не ударила слишком сильно. Дверь вдруг резко распахнулась. Треск старых петель, и на пороге, как ночной сквозняк с дурными вестями, возник Гоголь. Весь в ветре и пыли, с глазами, горящими будто он бежал не от, а к чёрту. Он запыхался, дышал резко, неровно, словно догонял саму судьбу по дороге. — Александр Христофорович, — выпалил он, — я всё понял. Убийца… он вернётся. Чтобы завершить обряд. Бинх чуть приподнял бровь. Казалось, он в этот момент сдерживал желание закатить глаза. Или — просто сплюнуть на пол. То ли от бессилия, то ли от раздражения. Он налил себе ещё. – Куда вернётся? – спокойно, даже вежливо уточнил он, будто вежливость — последняя нить, удерживающая его от крика. Гоголь чуть покачнулся, глаза метались — и вдруг, голосом каким-то хриплым, но твёрдым, прошептал: — Идёмте. Мне нужна ваша помощь. --- Тьма сарая сгущалась вязко, как мёд в ледяную зиму. Александр Христофорович стоял в укромной тени, стискивая в руках ружьё так, будто оно было последним доводом разума в этом безумии. Рядом, как нервный тенор перед выходом на сцену, мялся Гоголь — он теребил потухшую лампу на стене, готовый в любой миг вспыхнуть светом. На другом конце прятался Яким — по уши зарывшись в сено, как бывалый зверолов, что знает: час жертвы близок. Снаружи, у самого входа, терпеливо караулил Вакула с Тесаком, глядя в темноту с тем особенным прищуром, который может быть только у кузнеца и бывшего драгунского ефрейтора. Ненадолго воцарилась тишина. Из тех, что режут слух — накануне шторма. Бинх в глубине души, конечно, проклинал всё это представление: и глупость ловушки, и необоснованность догадок. Но слово дал — и молчал. И вот — скрип. Почти ласковый, но зловещий, как предательство старого друга. Дверь сарая отворилась с ленивым скрежетом, и в помещение бесшумно проскользнула тень. Высокий мужик в капюшоне. Он быстро окинул взглядом помещение, задержался на безмятежно храпящем докторе, после — на неподвижном теле Ульяны, лежащем на столе. И осторожно, словно не хотел потревожить призраков, поднял её на руки. Но уйти не успел. Ружьё в руках Бинха вздрогнуло и навелось. Гоголь мигом зажёг лампу. Свет хлынул в сарай, режущий, беспощадный. Незнакомец, не моргнув, швырнул в них тело девушки — с тем холодным расчётом, что обескуражит. Сам же рванул к двери, но там его уже ждали. Из сена вынырнул Яким, а снаружи загородил проход Вакула, как стена из дуба и злобы. Разворачиваясь, тень снова метнулась — но наткнулась на надвигающегося Бинха. Незнакомец с ловкостью бродячего акробата опрокинул стол, отрезая офицеру путь. Бинх, не растерявшись, ловко перепрыгнул через препятствие — благословен будь невысокий рост — и уже заносил саблю над головой пресловутого убийцы, как тот резко отскочил. В следующее мгновение — хватка. Вакула вцепился в него сзади, как тиски. Яким — с воодушевлением крестьянина, наконец поймавшего барина — стучал по нему палкой. В бок, по спине, в ухо. Со всей любовью. Но тот оказался не прост. Резко отклонившись назад, он буквально оттолкнулся ногами от стены, провернувшись сальто, вывернулся из захвата. Приземлился у противоположной стены и, не теряя времени, рванул прочь. Там уже стояли трое: Тесак, Яким и сам Бинх, оружие в руках, решимость в глазах. Но, чёрт побери, мерзавец и тут не растерялся. Он вновь юркнул — будто ветер по канаве. Оттолкнул Тесака, сбив того с ног, и уже почти выскользнул… но споткнулся. Буквально на ровном месте — о крепкую, как судьба, руку Вакулы. Со скрипом, со злым хрустом — рухнул на пол. Бессознательный. Бинх бросился к нему и приставил саблю к горлу. Лезвие дрожало — не от страха. От тяжёлого дыхания. Из угла донёсся осторожный топот шагов. Гоголь, всё это время прижатый к стене, будто пыльный обоями ангел, приблизился, вгляделся в лицо незнакомца и молча кивнул. Это — он. И в ту же секунду с другой стороны послышался храп. Глубокий. Мирный. Бомгарт. – Поразительно, – фыркнул Бинх, опуская саблю. – Мы здесь дрались как львы… а эта грелка с водкой даже не проснулась. Он с ядовитой нежностью посмотрел на мирно посапывающего доктора, чья реальность, казалось, не содержала вообще никаких тревог. – Николай Васильевич, – голос Бинха чуть смягчился, – должен сказать теперь, что я имел некоторые подозрения на ваш счёт, — он чуть замялся, – Прошу меня простить великодушно. Признаю свою ошибку. Он кивнул — коротко, резко. Почти по-военному. Извинения были настоящими. – Но вам эть не впервой, – с ехидной ухмылкой добавил Яким. Бинх медленно повернул к нему голову. Взгляд — тяжёлый, как пуля. Но слов не последовало. Он только глубоко вдохнул и опёрся рукой о стену. Всё ещё не верил, что поймали. Всё ещё не верил, что не Гоголь. И, пожалуй, всё ещё не верил, что с этой ночью — всё. ––– Кабинет наполнялся гнетущей тишиной. Посреди него, на скрипучем стуле, сидел связанный «гость» — тот самый, что накануне пытался утащить тело Ульяны. Спокойный, как будто это он взял в плен остальных, а не наоборот. Лицо не выражало ни страха, ни раскаяния. Только какая-то тупая, тяжёлая усталость, вперемешку с презрением. Рядом стоял молчаливый Гоголь. А вот Александр Христофорович — нет. Он не стоял. Он буквально вибрировал от злости. Подперев стол локтями, он смотрел на пленника, как на таракана, которого нельзя сразу раздавить — сначала нужно задать пару вопросов. — Ну?.. Кто ты такой, черт подери? Имя. Звание. Чин. — резанул воздух голос Бинха. Молчание. — Ты так весь день будешь молчать, аки агнец? — ядовито, почти по-театральному спросил он, насмешливо выгибая бровь. Пленник молчал. Только смотрел. Исподлобья. И этим взглядом, зараза, будто сквозь кожу лез. — Ты отвечай, морда, коли тебя спрашивают! — теряя терпение, Александр резко схватил его за подбородок. Был бы сам не на службе — уже врезал бы без разговоров. Но тут влез Гоголь, как обычно, с мягкой попыткой втиснуть здравый смысл в диалог с огнем. — Насколько я понимаю… Ульяна была ведьмой, — сказал он, заслонив собой пленника. — Вы… убили её. Но не просто так, а для… обряда? — Обряда, — с отвращением передразнил Бинх, откидываясь назад. — Николай Васильевич, вы не слушайте этот бред от старых дев. Он — не жрец и не колдун. Он — душегуб. Простой, вонючий, — он сжал кулак, — мерзкий душегуб. Пленник снова молчал. Только фыркнул едва заметно. Гоголь, не растерявшись, достал из внутреннего кармана лист с каким-то текстом. Развернул и показал. — Вам это знакомо?.. — произнёс он, устало, почти что с мольбой. На листе: «Sumito dolis ongis metromini vins» — текст, в котором было больше угроз, чем букв. Пленник мельком взглянул, что-то пробормотал на мёртвой латыни. Его губы растянулись в усмешке. — Что?.. — опешил Гоголь. — Всё ясно, — глухо буркнул он сам себе. Александр тем временем чуть не вывернул глаза на лоб. — Да он над нами просто ИЗДЕВАЕТСЯ, — заорал Бинх, чуть отойдя и сложив руки в локтях — Это язык тьмы. Темная латынь, — наконец заговорил пленник с едва заметной ухмылкой. — Ага. И ты, видимо, великий Архимаг пятой луны? — скривился Бинх. — Это вам всё равно не понять, — холодно бросил тот. — Как говорится: «Ежели слепой ведёт слепого, оба упадут в яму». Евангелие от Матфея. Глава пятнадцатая, стих четырнадцатый. Александр Христофорович замер. Поднял бровь. — Это кто ж тут, прости господи, слепой?.. — процедил он с такой угрозой, что Гоголь машинально шагнул назад. — А откуда вы так… хорошо знаете священные писания? — осторожно спросил Николай Васильевич. Пленник хмыкнул. — Хома Брут. По образованию — богослов. По призванию — экзорцист. Тишина. Потом, как грохот грома: — Экзорцист? ТЫ? — Бинх рассмеялся. — Да у тебя морда не спасителя, а конокрада! — Я, между прочим, призван на церковную службу, гоняюсь за нечистью! Три года почитай, я за этой ведьмой таскался — и ведь почти поймал, как вдруг вы!.. — Хома поджал губы, будто его обидели. — Прекрати, — перебил Бинх. — Ты свои убийства под епитрахиль прячешь? С колом по бабам ходишь? Ловко, ловко… Он взял со стола тот самый кол, которым была убита Ульяна, и стукнул им по доске. — Нет тебе веры, псевдо-экзорцист! Нет! И в этот момент — как будто что-то щёлкнуло. Хома, который всё это время ловко теребил запястья за спинкой стула, резко рванулся вперёд. Верёвки соскочили. Как? — неясно. Будто сам сатана помог. Он схватил кол и в один прыжок оказался у Гоголя. Конец кола — прямо у горла Николая Васильевича. — Только дёрнись — и я его убью, — прошипел Хома, глаза горели. — Ах ты сукин… — начал было Бинх, но Хома повернулся к нему: — В клетку. Быстро. Саша вскипел, как самовар на костре. Но, скрипя зубами, вытащил саблю — и бросил её на стол с таким звуком, будто приговор выносил. — Надо будет — я тебя руками порву. Он медленно зашёл в изолятор. Сам. Не сводя тяжёлого взгляда с Хомы. — Если хоть один волос упадёт с головы Николая Васильевича, — процедил он, — я тебя на столбе повешу! Замок лязгнул и клетка захлопнулась. — Ключи! — потребовал Хома. Александр не глядя высунул руку сквозь прутья, швырнув ключи на стол. Всё ещё угрожающе приставляя к шее Гоголя кол, Хома медленно вышел из обезьянника, прикрывая за собой дверь. – Нет...— с глухой яростью прошептал Бинх, –...я тебя не повешу...Я ТЕБЯ В ЗЕМЛЮ ЗАКОПАЮ! ЖИВЬЁМ! --- Клетка скрипнула под весом ярости. Александр Христофорович сидел внутри, как лев в цирке — только без арены и аплодисментов. Зато с адским желанием оторвать кому-нибудь голову. — Ах ты, сраный инквизитор, недоэкзорцист!.. — рыкнул он в сторону закрытой двери. — Да чтоб ты сгорел в собственном епископате, козлина ты закопчённая! Он вскинулся, ударив кулаком по металлической решётке, та взвизгнула в ответ. — Меня, главу полиции, в клетку, мать твою! Писаку в заложники! Да я тебя… Он не успел договорить — в коридоре зашаркали чьи-то размеренные шаги. В приоткрытую дверь неспешно вошёл Тесак, насвистывая себе под нос какую-то шизофреническую мелодию, вперемешку с бормотанием: — …а череп собаки я спрятал в печи… а ножичек в сене, ааа на мельнииии… Увидев Бинха в клетке, он остановился, как вкопанный. — Александр Христофорович?.. — искренне удивился он, будто нашёл генерала в бочке. — Где они?! — рявкнул Бинх, не отвечая на глупости. — Кто? — Тесак моргнул. — Освободи меня! Ключи там, на столе,— заорал Бинх так, что пыль посыпалась с потолка. Тесак попятился, взглядом быстро выхватив ключи на столе, и, не задавая лишних вопросов, вскрыл клетку. — Освобождаю, осв… освобождаю, — забормотал он, отступая назад и уступая дорогу командиру. Бинх вырвался наружу, расправляя плечи, будто сейчас кого-то укусит за глотку. Глаза — как у зверя, только что сбежавшего из капкана. Он сорвал с вешалки плащ, накинул его, будто надевает не ткань, а месть, и резко опустил треуголку на голову. — Пусть собирают отряд казаков, — бросил он через плечо. — Одни — прочёсывают деревню, найдут эту мразь, Хому Брута. Только осторожно — у него в заложниках Николай Васильевич. Он задержался на секунду, сжав кулаки. — Другие — пусть собирают всех девок, у кого хаты были помечены. Погрузить и везти на хутор. Без лишних разговоров и задержек. Тянуть больше нельзя. Тесак, казалось, сразу протрезвел. — Вразумел, — коротко кивнул он и исчез в коридоре, как будто его ветром сдуло. Александр, всё ещё кипя изнутри, шагнул к двери. Его плащ взметнулся, как чёрные крылья. Треуголка низко нависла над глазами. Лицо было каменным. Каменным и злым. Решимость — как холодное железо. Он вышел на улицу. Дабы искать и карать. ––– Тесак нервно озирался. На улице было не по-ночному шумно: лязг колёс по камням, крики, лошади фыркают, кто-то шепчет молитвы, кто-то ругается… Последняя девка — перепуганная, в одной накидке — залезала в повозку, оглядываясь на дом, как будто навсегда его покидает. Сбоку, из темноты, раздался отчаянный, материнский крик: — Куда это вы мою дочку на ночь глядя увозите?! — визгнула баба, бросаясь ближе, размахивая руками. Тесак обернулся, нахмурившись, и процедил сквозь зубы, не смотря на неё: — Приказ начальника полиции. Больше нечё сказать. Женщина всхлипнула и отступила, а он всё ещё смотрел, как повозка трогается с места, колёса хрустят по гравию, девка в кузове судорожно крестится. В этот момент громко застучали копыта — и Тесак, вздрогнув, обернулся: Александр Христофорович. С плащом, развевающимся, как у чёрта, восседал на лошади, как будто он — сама справедливость в гневе. — Всех девок собрали? — бросил он коротко, даже не глядя на Тесака. — Да, Александр Христофорович, — вытянулся тот, — всех, кого хаты были помечены. До последней. — Хорошо. Везите. Повозки заскрипели и двинулись в сторону хутора. Тесак, как будто набравшись смелости, шагнул ближе: — Александр Христофорович… а злоумышленника с Господином Гоголем нашли? — в голосе — смутная надежда, будто всё ещё можно повернуть вспять. Бинх посмотрел на него исподлобья. — Ищем, — отрезал он. И пришпорил коня, скрываясь в чернильной темноте деревни. ––– Небо над Диканькой чернело. Грозовые тучи висели низко, так что казалось — ещё немного, и они раздавят землю. Над покосившейся деревянной церквушкой, притаившейся возле кладбища, вороны кружили, громко и зло каркая, словно предвкушая пиршество. Хома Брут шагал по заросшей дорожке, тяжело дыша. На руках он нёс тело Ульяны — хрупкое, бездыханное, но отнюдь не безвредное. За ним поспевал Гоголь, спотыкаясь, всё чаще оглядываясь на небо, где вот-вот должна разразиться буря. Они ступили внутрь храма — и мир будто сменился. Холод бил до костей. Откуда-то из-под пола тянуло гнилью и чем-то ещё… чуждым, как будто тут лежало нечто давнее, мёртвое, но не забытое. Свечи в канделябрах сами собой дёрнулись, едва Хома перешагнул порог. Он осторожно уложил ведьму на алтарь, как подношение, как вызов. В церкви повисла гнетущая тишина, которую нарушил лишь дрожащий голос экзорциста: — Миссия наша не безопасна, — сказал он, глядя на свою деревянную руку. — В последний раз, когда я встретился с Вием, всё закончилось этим... Он с глухим стуком постучал по протезу, и звук этот — глухой, как набат — разнёсся под сводами церкви. — Так кто он такой... этот ваш Вий? — тёмно, с тревогой спросил Николай, прикрывая ворот от ледяного ветра, просачивавшегося сквозь щели. — Подземный демон. Он — как чума. Он даёт силу всякой нечисти: ведьмам, упырям, теням. Его глаза… если он посмотрит — погибнешь, — торопливо загонял засовы Брут, оглядываясь, как будто Вий уже дышал в затылок. — Я охочусь за ним не первый год. И всё время — тщетно. — А Ульяна... — Николай осёкся. — Вы используете её как приманку? — Да. Она одна из сильнейших. Если позовёт его — он явится. И тогда… я его уничтожу. Или он — меня. Брут опустился на каменный пол, с глухим стоном, и начал спешно чертить кровью и мелом защитный круг. — И почему вы уверены, что в этот раз будет иначе? — скептически бросил Гоголь. — В прошлый вы остались без руки. В этот — хотите остаться без головы? Хома не ответил сразу. Он достал пожухлый листок — тот самый, с непонятной надписью. Бумага была пыльной, будто выдранной из гроба, и дрожала в его пальцах, как живое существо. — Это — заклинание. Только оно одно способно остановить Вия, — глухо сказал он. — А если оно не подействует? — ещё тише спросил Николай. Тишина затянулась. И тогда Хома, уже не глядя, сухо произнёс: — А если Христос не воскрес, то и проповедь наша тщетна… Он открыл молитвенник. Вокруг сгущалась тьма, словно церковь, ветхая и забытая, оживала, впуская в себя нечто чужое и древнее. — Скорее, входите в круг! — рявкнул Хома. Гоголь шагнул, но что-то его остановило. В голове — образы. Мать у иконы, воск капает со свечи, отец, шепчущий молитву... Звук — "тёмный", как будто произнесённый не голосом, а мышлением земли под ногами. — Да что ж вы… — Хома рванул его за плечо и втащил в круг. Замыкал черту — время истекало. Снаружи — первый раскат грома. А где-то под землёй — будто кто-то стучал по крышке гроба. --- Они сидели в гробовой тишине. Воздух в церкви был недвижим, и сама тишина словно дышала чем-то зловещим — как если бы стены, пропитанные молитвами и страхом, вслушивались в их разговор. — Скажите… а с вами ничего странного не приключалось? — глухо спросил Хома. Его голос резанул пространство, будто нож по пергаменту. — Ну… может, сны, видения… что-то, что не из этого мира? Гоголь обернулся, чуть сбитый с толку. — Почему вы спрашиваете? Хома не сводил с него взгляда. — Чувствую сторону вашу… тёмную. Словно под кожей что-то шевелится. — Он опустил глаза, затем тихо добавил: — Может статься, она нам сегодня и поможет… этой ночью. — Уверен, вы ошибаетесь… — прошептал Николай, почти умоляюще. — Уверен, что нет, — с безмятежным мраком ответил Брут. Где-то над головой ветер рванул черепицу, и звук этот эхом разнёсся по старым стенам, напоминая вскрик мертвеца. Церковь будто затаилась, слушая их. Ожидая. — Послушайте, долго нам ещё сидеть? — раздражённо бросил Николай, ощутив, как давление тьмы растёт. — Здесь… как в склепе. Хома молча перекрестился и, не открывая глаз, прошептал: — Терпением вашим спасайте души ваши. Евангелие от Луки. Глава двадцать первая. Стих девятнадцатый. Николай нервно усмехнулся. — Хватит. Бинх был прав. Нельзя было вам верить. — Он встал, отряхивая штаны. — А из-за вас я ещё и пошёл на должностное преступление… Он сделал шаг к выходу из круга, но рука Брута схватила его неожиданно крепко, с силой, какой не ждали от калеки. — Стойте! Куда вы!? Гром грянул, сотрясая церковь. Свечи вздрогнули, и тут… Гроб с телом Ульяны задрожал. Из-под крышки высунулась когтистая рука, черна, будто опалённая, с ногтями, похожими на осколки обсидиана. Она дёрнулась… И с хрустом сбросила крышку. Тело Ульяны поднялось. Медленно. Противоестественно. Её голова склонилась, затем резко повернулась к ним. Глаза — две чёрные бездны, из которых смотрели чужие души. Рот — разорванный, полон чёрной жижи и зубов, как у мертворождённого зверя. Спутанные волосы волочились за спиной, шевелясь, будто жили сами по себе. Хома перекрестился дрожащей рукой и, не отводя взгляда, пробормотал: — Да выживет каждый из нас… несмотря ни на что. Гоголь, не оборачиваясь, с усмешкой, но с заметной дрожью в голосе, бросил: — А это из какого Евангелия? Хома сглотнул, глядя на ведьму, которая уже ступила ногой за алтарь, издавая глухое рычание. — Из Евангелия от Хомы Брута… Ведьма заходилась в шипении, её губы растянулись в нечеловеческой усмешке, а в глазах плясали чертинки — шальные, дикие, древние. Свет погас. И стало слишком поздно что-то менять. ––– На хуторе стояла густая, вязкая тишина, словно сама ночь затаила дыхание. Лишь приглушённый девичий смех из сеновала да лёгкое шуршание сена нарушали это затишье — не пугая, а наоборот, наполняя ночь иллюзией покоя. Двое казаков, что несли караул внутри амбара, перемигнулись и добродушно усмехнулись, слушая девичьи пересуды — кто-то там щебетал о «хлопцах с глазами как ночное небо». Снаружи один из постовых присвистнул, прильнув к щели между досками: — Эй, пан, чё эт там за веселье такое? — Да пойди разбери этих дивчин, — отозвался товарищ с ленивой улыбкой. И вдруг — тишина лопнула. Откуда-то из глубины леса, как из самой преисподней, прокатилось утробное ржание — ни лошадиное, ни человеческое, но точно живое, голос твари, что не знала жалости. Казаки вмиг напряглись, усмешки сползли с лиц. Один вскинул ружьё, другой инстинктивно перекрестился, сбиваясь на скороговорку: — Господи Иисусе… милуй нас… Из темноты, как из сгустка сгнившей ваты, выплыла фигура — всадник на вороном жеребце. Округ него колыхалась тень, как чёрный туман, а в глазах зверя пылали угли, не отражающие света. Всадник был неподвижен, словно вырезан из ночи. Плащ его развевался сам по себе, не подчиняясь ветру. Он смотрел прямо на хутор, и взгляд его жёг, хоть глаз под капюшоном и видно не было. Казак выронил крестик, и тот упал в пыль без звука. Он сжал ружьё так, что побелели пальцы. — То… он… — прошептал кто-то сзади. Ночь раскрыла пасть. ––– Церковь стонала от ветра — каждая доска, каждая щель словно отзывалась на происходящее приглушённым скрипом. С потолка сыпалась старая пыль, а свечи, хоть и были укрыты от сквозняка, дрожали, будто от страха. Ульяна — уже не женщина, но тварь с глазами углями — двигалась по кругу, крадучись, как зверь, и меряя их шагами, как узников. Её изломанная фигура покачивалась, будто в ней сломалось что-то человеческое, и лишь тень ведьмы теперь вела её тело. С каждым шагом её улыбка ширилась, обнажая чёрные, кривые клыки. Хома Брут, в панике схватив молитвенник, вскочил на ноги и срывающимся голосом принялся читать: — "Exorcizamus te, omnis immundus spiritus..." Гром разорвал небо. Словно не сами тучи, а что-то сверху — взревело от ярости. Пол церкви задрожал. Старые иконы в углу упали со стены. Ведьма засмеялась — хрипло, жутко, не по-человечески. Она шла, медленно, почти с наслаждением, по краю круга, как кошка, дразнящая добычу за стеклом. Но её глаза то и дело отрывались от Брута и скользили к Гоголю, в чьих зрачках отражалась паника, отвращение… и что-то ещё. — "Libera nos a malo..." — продолжал Хома, усиливая голос, хотя тот дрожал, как голос школьника перед приговором. И вдруг ведьма резко остановилась. Наклонила голову, точно прислушиваясь... ––– Ночь прорезал грохот выстрелов. Казаки стреляли один за другим, в отчаянной попытке остановить нечто неостановимое — фигуру Всадника, выросшую из самой тьмы, чёрную как сажа, с пылающими глазами, и мечом, который не отражал свет, а пожирал его. Пули влетали в него, как в туман — беззвучно, бесполезно. И вот, в одно мгновение, он был уже рядом. Хрип, визг, хруст костей. Меч — рубил, резал, калечил, как будто сам был живым, влекомым ненавистью к жизни. Сарай содрогнулся от вопля ужаса и боли. Внутри — тишина. Лишь плаксивые всхлипы девчат, сбившихся в кучу, словно цыплята под грозой. Два оставшихся казака — молоды, но лица как у стариков, выцветшие от страха — стояли, направив ружья в дверь. Один прошептал: — Будем стоять, как на Полтаве... — Аминь, — коротко ответил второй. И тут грохот сверху. Крыша треснула, осыпая всех соломой и пылью. Оттуда, сквозь дыру, медленно, судорожно, сверху вниз, сползла человеческая фигура. — …П-помогите, — прохрипел Микула, весь в крови, лицо посерело, губы дрожали. Его рука вцепилась в край доски, глаза вытаращены, полный ужаса и мольбы. Он не успел договорить. Рывок. Хлопок. Его утащило обратно вверх. Стук. Скрежет. И тишина. Казаки вскинули ружья и открыли огонь по крыше — беспорядочно, вслепую, пытаясь заглушить не столько шаги, сколько крики позади, от которых волосы вставали дыбом. И девки, и воины — все молились, каждый своему Богу, но ночь молчала, а тьма приближалась. ––– Хома не прекращал молитву — его голос срывался, но он продолжал, будто сам воздух сжимался от напряжения. Вокруг круга ведьма ходила всё быстрее, ступая на пол, как на раскалённые угли. Вдруг она резко взвилась — и с хриплым рёвом ударила когтями по защитному кругу. Вспышка. Там, где прошлись её когти — остались разрывы, багрово-огненные, как ожог на самой ткани реальности. Пахнуло серой и мёртвым мясом. Ульяна заскалилась — широко, до ушей, демонстрируя рот, полный острых, акульих зубов, точно вырезанных в аду. В её глазах металось пламя древнего зла — и Гоголь на миг осознал: это не просто ведьма. Это — вратарь бездны. Он сглотнул, судорожно, и в этот момент впервые отчётливо увидел: невидимая ранее грань — защитное поле, тонкое, как лёд весной, но пульсирующее жизнью, отделяла его от неё. И если эта пленка треснет — он не выйдет из церкви человеком. Или вовсе не выйдет. ––– Гнетущий, давящий страх окутал сарай, будто чугунной плитой накрыл сердца. Девушки, жавшиеся друг к другу, уже не плакали — только дышали часто, сбивчиво, как зверёныши перед бойней. Два казака оставались между ними и ужасом, и лишь по их рукам можно было понять — дрожь уже начала разъедать и их. Наступила тишина. Такая, что можно было различить, как стекает капля по лезвию сабли. Степан, тяжело дыша, подошёл к двери, отделявшей их от неизвестности. – Не ходи, прошу!.. — крикнула одна из девок, но он лишь махнул рукой, как будто отгонял глупую муху. Он наклонился, медленно — в щёлочку. Один взгляд. Один миг. Резкий всплеск тьмы. Сталь прошила глазницу, вонзившись до черепа. Меч Всадника. Степан упал с глухим звуком, словно мешок зерна, в мягкое сено. Один из девичьих вскриков оборвался на полуслове — он был уже мёртв. Гром грохнул, будто сама земля вскрикнула вместе с ними. Девушки с воплями и слезами оттащили безжизненное тело подальше. Кровь казалась чёрной в сумеречном свете. Остался один. Ванько. Он стоял, неровно дыша, сжав саблю в руках, худощавое лицо заострилось, губы побелели от напряжения. За его спиной — всё, что оставалось от деревенской жизни: испуганные глаза, рваные рубахи, девичьи молитвы, бившиеся в груди. Он знал, что не выстоит. Но знал и другое — за ним стояли те, кого нельзя было предать. И если он падёт, то хотя бы не без боя. Ванько поднял саблю. И ждал. Миг. Затем грохот — с новой силой. Сарай заходил ходуном. Доски трещали, словно гнили от веков зла. И даже лошади в конюшне где-то вдалеке завыли от ужаса. ––– Хома читал молитву, точно заведённый механизм. Слова лились с его губ, срываясь в шёпот, но не умаляя силы — он выговаривал каждый слог так, будто от него зависел конец света. Николай сидел, как на раскалённых углях, взгляд неотрывно следил за ведьмой — за каждым судорогой вздрагивающим жестом её иссушенного тела. И вот — она вскрикнула. Вскрикнула так, будто через неё кричала сама преисподняя. Её лик начал дрожать. Нет, не просто лицо — само её существо расщепилось, как отражение в разбитом зеркале. Мгновение — и стало ясно: она зовёт. Нечисть, притаившаяся в каждом углу мрака, отозвалась. Из чёрной, стоячей воды, в тишине замершего болота, начали медленно выходить мавки. В одних ночнушках, со спутанными волосами и пустыми глазами — они ступали, не издавая ни звука. Кикиморы выползали из-под гнилых коряг. А из леса, потрескивая сучьями, огромными, изломанными тенями выдвигались существа, лишённые лиц, но не злобы. Они шли. К церкви. К дрожащей, светящейся внутри белым кругом защиты церковке, как к последнему маяку надежды. И вот из ряда мавок отделилась одна. Она шла не как остальные — не пусто, не покорно. Её глаза были живыми. И в этих глазах — страх, замешанный с болью. Оксана. Она не слышала слов, но знала: там, за церковными стенами — он. Николай. Её сердце сжималось от ужаса и нежности одновременно. Она не хотела идти. Не должна была. Но злобный зов ведьмы вонзился в душу, как гарпун — и тянул за собой. Шаг за шагом. Слеза стекала по её щеке. «Прости меня, Коля… прости…» — только и звучало у неё внутри, как тоскливое эхо утраченного будущего. ––– Сумрак сгущался. Туман стелился низко, облепляя землю вязкой серой пеленой. Воздух был тяжелым, как перед бурей. Александр Христофорович Бинх сидел верхом, напряжённо вглядываясь в силуэты хат и переплетения узких улочек. Деревня, казалось, вымерла — ни звука, ни души. Только редкое карканье ворон, да хриплое дыхание лошади. — Нигде их нет... — пробормотал он, всё больше сжимая в кулаке поводья. — Но ничего. Этого охотника на ведьм я из-под земли достану… Он был зол. По-настоящему. Его глаза метали искры, губы побелели от сдерживаемой ярости. Вдруг на узкой тропке возник Вакула — молчаливый, как сама ночь. Кузнец стоял, упёршись в мраке, будто вылепленный из угля. — Вакула! Никого не видел? — хрипло бросил Бинх, подскакивая ближе. — Поки що нікого не бачив, пане... — негромко ответил тот, глядя мимо Александра, будто что-то предчувствуя. В эту же секунду с просёлочной дороги, ведущей в лес, раздался отчаянный крик: — Александр Христофорович! Из тумана, прихрамывая, будто сама смерть гнала его в спину, вынырнул казак. Его лицо было искажено болью, а белая рубаха — пропитана кровью. Он едва держался на ногах. — Хутор… — выдохнул он, хватаясь за грудь, и тут же повалился в грязь, теряя сознание. Мгновение — и всё застыло. Бинх резко выдохнул, переглянулся с Вакулой, и в глазах его вспыхнул огонь решимости. — Твою мать… — процедил он сквозь зубы. С хлёстким ударом плётки по крупу коня, он рванул вперёд. Следом за ним, гремя саблей и бормоча себе под нос нечто похожее на молитву, поскакал Тесак. Вдали, за деревьями, словно затаился сам ад. И Бинх ехал прямо к нему — не ведая, что на хуторе уже идёт последняя битва. ––– Церковь дрожала. Словно дерево под натиском урагана. Ставни грохотали, доски стен скрипели, будто вот-вот разлетятся в щепки. В каждую щель ломилась тьма: волчьи крики, крикливые женские стоны, скрежет когтей — вся нечисть, будто сама преисподняя, жаждала войти внутрь. Хома Брут читал молитву с остервенением — без запинки, заглатывая слова, как будто от темпа зависела сама их жизнь. Посреди круга, замершая в полусогнутой позе, стояла Ульяна. Её лицо вытянулось, глаза горели алым. Голос её был не человеческий, а колокол бездны: — Я знаю кто ты... ты — такой же, как я... Гоголь отшатнулся, будто услышал не её — себя. Себя, в каком-то тёмном, далёком отражении. — Нет... — выдохнул он, но голос был слаб, как последний лепет огня перед смертью. Снаружи неистовствовала буря. Казалось, само здание вот-вот рухнет. Ставни дрожали так, будто с них сдирали доски. Откуда-то из-за спины Гоголь уловил — Хома не прекращает молитву. Громче. Всё громче. Но один миг... Один неосторожный шаг. Нога Гоголя наступила на доску. Она приподнялась. И всё изменилось. На краткий, как лезвие, миг — реальность треснула. Тысячи изуродованных, мёртвых, полусгнивших лиц пронеслись перед глазами Николая. Они шептали, смеялись, плакали. Протягивали руки. Ульяна вскрикнула от восторга, рванулась вперёд, раскинув руки с когтями, словно готовая его обнять. Но в этот миг Хома, с нечеловеческой быстротой, схватил Гоголя и рванул его обратно в круг. Доска вернулась на место — и ведьму отшвырнуло назад, словно ветром. Её тело отлетело к стене, злобный хохот обернулся визгом, а в воздухе заплясали чёрные искры. Гоголь тяжело дышал. Грудь ходила ходуном, лицо в поту. Он не понимал, кто он, где он, и чего на самом деле хочет от него этот мир. И именно тогда — на короткое, обжигающее сердце мгновение — среди визжащей толпы нечисти, на другом конце мрака, он заметил её. Оксана. Живая. С глазами, полными ужаса и мольбы. Она чувствовала его. Она узнала. И не успел Николай что-либо подумать, как толпа вновь завыла, и её лицо исчезло в водовороте тьмы. ––– Бинх с Тесаком наконец добрались до хутора, ловко спрыгивая с лошадей. Александр сжал в одной руке саблю, в другой ружье. Его взгляд медленно, неотвратимо прошёлся по мёртвому казаку. Тесак позади принялся с остервенением крестится. Прогремел гром и в вспышке света они увидали сам ад воплоти: Все семь девиц как одна, а с ними и несколько казаков были мертвы. Кровь обуяла всё пространство. Растекалась по стенам пятнала сеновал, бледные покарёженные, застывшие в ужасе лица утопали в ней. В хуторе пахло смертью. Саша от боли просыпающейся в нём словно голодный волк, готов был выть. – Я как чувствовал...— его глаза заблестели, он бросил саблю с ружьём на землю и схватился за голову. Это конец... Столько жизней.. столько смертей... Внутри будто что то сломалось. Надломилось. Отчаяние заполонило всё его нутро. Тесак рядом всхлипнул и перекрестился. Позади же раздался нечеловеческий вопль Вакулы: — ДА ЧТО Ж ЗА ИРОД ТО ТАКОЙ СДЕЛАЛ... Резкий, глухой словно гром на небе он разрозил всё пространство. То был крик смерти. – Всадник уже отпраздновал день, Микуши Пятницы..— потухшим голосом прошептал Александр. Не в силах смотреть на это, он резко отвернулся, шумно втягивая воздух носом. Ему было нечем дышать. Мир сузился до одного лишь хутора. До покалеченных, израненных тел, до ужаса застывшего на ещё таких юных лицах. – Александр Христофорович..это что ж эт выходит, мы сами, дивчин, на верну погибель свезли..? — глаза Тесака, как два фарфоровых блюдца блестели от ужасающего понимания собственной ошибки. А ведь он сам весь день настаивал... – А ему это и было нужно..— надломлено прошептал Саша. — Он специально пометил хаты, чтобы мы свезли их всех, в одно место, — в его тоне была лишь пугающая пустошь, как у человека в котором свет уже давно погас. Александр сложил саблю обратно в ножны. Все эмоции будто выжгли. – Как...как он узнал, шо мы дивчин всех, тута собрали? — дрожащим голосом вопросил Тесак, обращаясь будто не к Бинху, а к самому Христу. Саша горько усмехнулся. – Вот это мы узнаем..у того кто это всё придумал, — сквозь зубы процедил он. – Мне нужен Гоголь...и он мне нужен живой, — с нарастающим безумием в глазах прошипел Александр. – Я знаю ґде они..— мрачно заявил Вакула. ––– Хома не прекращал читать — отчаянно, как будто только его голос удерживал стены церкви от падения. Ульяна с горящей ненавистью ходила по кругу, выжидая момент. — Это ты оставляла метки в хатах!? — выкрикнул Гоголь. — А кто же ещё? — с усмешкой прошипела ведьма. — Ты служишь Всаднику?! — Служу. — Назови его имя! Но ведьма лишь мотнула головой, и в её глазах заплясали тени. Внезапно Ульяна рванулась вперёд, и Николай, вздрогнув, случайно наступил на ту самую проклятую доску. Всё закружилось. Мир рассыпался на лики — кривые, обезображенные, мучающие. Ульяна, воспользовавшись хаосом, влетела в круг и схватила Хому. — Ты тёмный! Читай! Ты сможешь! Нужно дождаться Вия! — закричал Хома, цепляясь за Гоголя, но Николай не справился с силой. Хома сорвал с себя протез руки, за который держался Николай — и пал в объятия ведьмы. Она вцепилась в него, будто хищник в добычу, и начала медленно высасывать душу, искривляя пространство вокруг. Всё кругом дёрнулось, будто сама реальность затрещала. Николай застыл на секунду, затем сорвал молитвенник и начал читать, голос дрожал, слова спотыкались. Ульяна подняла голову. — Позовите мне... Вия, — пророкотала она. Ставни задрожали. Со стороны леса, не главного входа, рухнули иконы. И вдруг из полуразбитой стены, там, где когда-то был потайной ход, повеяло древним холодом. Послышалось дыхание — тяжёлое, звериное. Он пришёл. Вий. Завыл. Окна разлетелись, стекло посыпалось с высоты на церковные полы. Николай упал, прикрывая голову. Один из осколков вонзился в доски рядом, и в этом стеклянном зеркале он увидел — он не один. В отражении стояли сотни теней. Церковь трещала. Сквозь щели в стенах протягивались чёрные ветви — они оплетали храм, изолировали Гоголя. А за пределами, над самыми кронами леса, висела фигура — будто вырванная из другой эпохи, из самой преисподней. — Поднимите мне веки... — утробно прорычал Вий. Огромный пылающий глаз обрушился на Николая. Жар исходил не телом — душой. Ульяна поклонилась ему, как высшей силе. — Не смотри ему в глаза! — крикнула Оксана. Николай, едва различив её силуэт, встрепенулся. И всё же... голос. Шепот. Ласковый, почти материнский: — Посмотри… посмотри… в глаза…не бойся... Гоголь опустил взгляд. В расколотом стекле — отсвет. Красный, живой, обжигающий, как раскалённое железо. Его сознание колебалось, как пламя на ветру. Он чувствовал: его самого начинает тянуть вперёд. Точнее — что-то внутри. Душа. Она медленно, будто в воде, вытягивалась к этому свету. Сознание плыло. Мысли исчезали. Вий пожирал его веру, разум... бытие. Оксана стояла, словно воск, в оцепенении. Не веря. Но вдруг, — пальцы нащупали листок под ногами. Он помнил. Нужно читать. — Sumito dolis ongis metromini vins... — прошептал он. — Sumito dolis ongis metromini vins... — громче. — Sumito dolis ongis metromini vins! — почти крик. Церковь затряслась, как при землетрясении. Вий застонал. Ульяна зашипела, тело её будто разъедало изнутри. Нечисть отпрянула, завыла. Последние окна под потолком лопнули. — Sumito dolis ongis metromini vins... — последний раз прозвучало. Ульяна вскрикнула и рухнула навзничь. Глаза Вия снова сомкнулись — и он, не успев окончательно раскрыться, рассыпался в прах, словно гигантская тень, стертая светом. Вороны в небе взвились. Церковь опустела. Гоголь рухнул. Его накрыло тишиной. --- Лошади с натугой пробирались сквозь узкую тропу, поросшую бурьяном и чертополохом. Хутор остался далеко позади, впереди в молочно-сером мареве вырастала церковь — старая, как сама скорбь. И тут — удар грома, будто сам Бог бил в колокол. Перед глазами — церковь рушится, стены сыпятся пылью, из-под камней рвётся чёрный дым, как из погоста. Прямо на ступенях, словно с небес сброшенный, осыпается прахом Вий. Его исполинская фигура в последний миг дёрнулась, и рухнула с глухим, мерзким стуком — будто камень, брошенный в гроб. Ветер с воем проносился по кладбищу, хлеща по лицам, и в этот же момент с гулом и хрипом — взвились вороны, чёрной волной в небеса, каркая, будто смеялись. Тесак так резко осенил себя крестом, что чуть не упал с лошади. — Господи… — выдохнул он, — господи ж ты боже мой... А Бинх застыл, даже не дыша. Рот был приоткрыт, взгляд выжженный, как у человека, который впервые увидел нечто, выходящее за все границы реального. – Матерь божья...— прошептал Александр, впервые за всё это время по-настоящему, от страха, перекрестился. Он глядел на разрушающуюся церковь, как на сон, ставший плотью. — Что, мать твою… тут было?.. — прошептал наконец. И никто не ответил. --- Соскочив с лошади, Александр метнулся к церковным дверям, тяжёлым, наполовину сорванным с петель. Они жалобно скрипнули под его рывком. Ветер ударил в лицо, нести трупный запах сгоревших свечей, дыма и чего-то... неестественного. Внутри царила тишина. Тесак плёлся за ним, словно мальчишка, оказавшийся в логове дьявола. Пол был усыпан осколками стекла, словно после взрыва. Иконы сорваны, одна — трещиной вниз, глядит в никуда. Пепел, как снег, ложился на камень. И в центре зала, прямо под распятием — Николай Гоголь, без сознания, распростёрт, с рукой, судорожно сжатой на старинном листке. Александр остановился как вкопанный. Всё в нём на мгновение замерло. — Он не дышит... — глухо сказал он, опускаясь на колено и прижимая два пальца к шее писателя. Ни пульса. Ни признака жизни. Сломанный храм. Пепел. Мёртвое тело. И страх в каждом изгибе стены. Тесак остался на пороге. — Александр Христофорович… — прошептал он, — это он всё? Один?.. Александр, глядя на безжизненное лицо Николая, хрипло выдохнул: — Один… или с кем-то, кто хуже всей нечисти на свете. --- Николаю же казалось что он умирал и перерождался одновременно, ловя лихорадку в бреду. Перед глазами, полностью застлаными пеленой прошлого, проносились фрагменты: Внутри сознания — роды. Он рождается, но не дышит. Мать кричит. Входит человек без носа, свечи гаснут, наступает гнетущая тишина. Загадочный Господин тихо касается младенца и дует. — Живи… тёмный... И смех...смех которому позавидовал бы сам Сатана.