Вечера на хуторе близ Диканьки

Кабинет Бинха пропах гарью, бумагой и чем-то… мистическим. Или это просто он. Усталый, вымокший, с обострившейся подозрительностью и пульсирующим ощущением, что он был на волосок от чего-то большего, чем смерть. Елизавету он, скрипя сердцем, отдал в руки Данишевскому. Сев в карету, тот прижал девушку к себе так заботливо, что Бинху захотелось его немного придушить. Или хотя бы пристукнуть по затылку — исключительно профилактически. Зато теперь она в безопасности, а ему можно выдохнуть. Почти. Он вошёл в своё отделение — с трудом, будто зашёл не в здание, а в свою собственную кожу, покрытую усталостью. И конечно, кто сидит в кабинете? Правильно. Николай Васильевич, весь в себе, но при этом растерянно живой. Он подскочил, как будто только и ждал. — Она жива? Как Лиза? Вы её нашли!? — в голосе дрожь, почти паника. Бинх молча подошёл к столу, снял со шкафа бутыль и две стеклянных чарки. Без суеты, как полевой хирург перед операцией. — Жива, жива, — ответил он с таким тоном, будто докладывал о погоде. — Нашёл её сразу, передал в надёжные руки мужа. Слово мужа он выделил намеренно, смачно. Пусть думает, что хочет. Гоголь, как будто обмяк. Обессиленно откинулся на спинку стула, как человек, которому сказали, что он пока ещё не горит в аду. — А знаете… весёлая выдалась ночка, — протянул Бинх, глядя в пустоту. — Сначала мавки с чертями, потом сумасшедший дед, ну и вишенка — Всадник. Антракт, так сказать. Он хмыкнул, но сам в этот момент как-то слишком живо вспомнил, как висел на дереве, словно подвешенная шапка, беспомощно болтая ногами. И тут же заметил, как у Николая Васильевича дёрнулся уголок губ. Ох. — Очень смешно, Николай Васильевич. Прям обхохочешься, — рявкнул он. На лице появилась не улыбка, а гримаса. Почти оскал. Гоголь, не выдержав, рассмеялся. По-настоящему. Сквозь судорожный смех он попытался что-то вякнуть: — П-простите, Александр Христофорович… Но вы бы себя видели… Бинх закатил глаза. С таким видом, будто всерьёз задумался арестовать его за оскорбление достоинства имперского служащего. — Полно вам, Николай Васильевич. Посмеялись — и хватит. Я вообще-то о другом думаю. Теперь голос стал твёрже. Слишком твёрже. В комнате похолодало. — Это ведь… Всадник получается, вас вроде как, спас что ли? Гоголь затих. Больше не смеялся. Только глаза бегали, будто искали в чернильных завитках обоев объяснение, которого не было. — А со мной он даже не дрался… — продолжал Бинх. — Хотя должен был. Я тут вроде как за старшего. Убей меня — и делов меньше. А он… просто ушёл. Это у вас так теперь принято — пугать, подвешивать, не объясняя? Он уселся обратно, разглядывая потемневший от влаги пол. — Я что, теперь… недостоин быть убитым? Повисло молчание. Только бутылка на столе блестела, как гробовая плита. Бутыль на столе пустела быстро. Саша устало потер шею — место, где накануне буквально провисел, как рождественский гусь на верёвке. Невесёлое было положение. Гоголь всё ещё напряжённо теребил край своего сюртука. – Я думал, он убьёт нас обоих, — вдруг тихо сказал он, — а он... будто узнал. – Узнал, говорите, — медленно повторил Бинх, снова наполняя стаканы. – Ну тогда, выходит, этот чертов Всадник еще и...разборчивый. Мол, вот этого убьём, а этого… пусть пока поживёт, посмотрим, чем дело кончится. Он не смеялся, хоть и сказал с усмешкой. Усталость с него ещё не слезла, как проклятая одежда после дождя. Гоголь молчал, словно обдумывая сказанное. Затем вдруг, осторожно, будто пробуя воду: – А если... это не он нас узнал. А мы — его? Саша приподнял бровь: – Вы, Николай Васильевич, если сейчас снова начнёте с мистицизмом — я вас выгоню. И выгоню не потому что не верю... А потому что начинаю верить. А мне этого достаточно. До конца жизни. Спасибо. Он встал, не забыв прихватить стакан, и прошёлся по комнате. Что-то вертелось на языке, но не решалось выйти. Наконец: – Он меня не тронул. Не убил. А должен был. Потому что если бы я был на его месте... себя бы точно убил. Наступила неловкая тишина. – Ну, может он просто... гуманист, — хмыкнул Гоголь, — …или сентиментальный тип. – Да? Тогда почему у него вместо лица — чертов туман, а в глазах — само пекло? – А может... — Гоголь вдруг посерьёзнел, — он просто… не увидел в вас врага. Или, — он бросил короткий взгляд, – увидел нечто знакомое. Бинх замер. Повернулся к Гоголю, нахмурившись. – Это сейчас на что вы намекаете? – Ни на что. Просто... мысли вслух. Порой кажется, что этот Всадник... он не что-то, а кто-то. Что у него есть причина, мотив. Цель. И, боюсь, она куда глубже, чем нам хотелось бы. Бинх молча уставился в окно. Снаружи уже светало. Туман медленно полз по улицам, как поджидающий зверь. – Только вот, Николай Васильевич, — голос его был резким, – если я узнаю, что вы или ваша... вдохновлённая голова, связаны с этой чертовщиной хоть как-то – хоть на волосок! – вылетите из деревни к чертям. Поняли? Гоголь молча кивнул. Больше слов не потребовалось. За окном, где-то вдалеке, раздался лёгкий топот копыт. Едва слышный. Или это просто ветер шевелил воспоминания. Повисло молчание. Бинх молча опрокинул в себя ещё один стакан, будто этим хотел залить дыру в собственной логике. Всадник, что спасает… Всадник, что не убивает. Всадник, что подвешивает тебя за шиворот, как сопливого мальца — и уходит, будто и не при делах. Что за фарс? Гоголь сидел тихо. Удивительно тихо. Даже не подрагивал. Смотрел перед собой, будто ловил на пустом воздухе знаки судьбы. Но тишина не вечна. В дверь влетел Тесак — буквально — грудью, сапогами, дыханием. На голове — перекошенная фуражка, лицо потное, как у солдата после марша, в голосе — ужас, как в полночных байках. — Там... это... на хатах... дивчины... Всадник! — выпалил он, хватая воздух ртом, как рыба, выброшенная на берег. Бинх, не сказав ни слова, вскинул брови, будто хотел убедиться, что не ослышался. Потом медленно, выверено — натянул треуголку, как корону. Его лицо застыло в том самом выражении, которое, по мнению местных, означало: “Теперь кому-то точно не жить.” Гоголь даже не успел до конца выдохнуть, как Саша уже выскочил за дверь, грозно клацая каблуками. Тесак и Николай Васильевич — за ним, будто тень и эхо. ––– Карета Данишевских медленно тряслась на ухабах просёлочной дороги. Скрип колёс и дыхание лошадей были единственным, что нарушало утреннюю тишину. Окна запотели от пара, в салоне пахло сыростью, и чем-то чужим, нездешним — влажной тиной, прилипшей к платью Лизы. Елизавета Андреевна сидела прямо, будто проглотила шпагу. Лицо — белее мела, волосы — спутаны и мокры, как после шторма. Но глаза... Глаза её горели ледяным восторгом и яростью одновременно. На сидении напротив расположился Алексей Данишевский — с вежливой, но до отвращения фальшивой тревогой на лице. Плед, одеяло, подушечка, бутыль с водой, — он всё это вытаскивал из-за спины, подсовывал ей с видом влюблённого слуги. — Может быть, ты переоденешься?.. Хочешь, я велю остановиться? Платье всё... мокрое, — проговорил он, склоняясь ближе. — Ты вся дрожишь, Лизонька… — Не смей меня так называть, — резко бросила она, не поворачивая головы. — Не сегодня. Не сейчас. Алексей осёкся. Уголки его губ дёрнулись, будто от хлыста. Он потянулся было ещё раз, но тут Лиза резко развернулась, сверля его взглядом: — Я вышла из речки, Алексей. Вся мокрая, с волосами на лице, как мертвецы из легенд. Вся деревня крестится, глядя на меня, а ты… — она фыркнула. — Ты суешь мне плед. Он замер, как укушенный. — Старик этот… — голос её стал низким, хриплым, будто в нём что-то шевелилось. — Я порезала ему лицо, я заставила его рыдать перед смертью, как бабу. Он звал кого-то… Гоголя, может, звал. А я ему язык вырвала бы, если бы успела. — Она усмехнулась, мрачно, как ведьма у котла. — Надо было в глаз воткнуть, не в шею. Алексей побледнел, лицо его вытянулось. Но Лиза уже не смотрела на него — она вспоминала: — А потом... бабы. Эти селянки, сучки деревенские. Как они крестились! Как от дьявола. Шептали что-то в сторону, в землю плевали… Уродины в тряпках. — Её голос стал почти радостным. — Я бы им всем языки выдрала и в уши засунула, чтобы не шептали. — Лиза… — выдохнул Алексей, отшатнувшись. Он впервые почувствовал — её глаза будто прожигают его насквозь. — И ты, Алексей. — Она снова повернулась к нему. — А ты что сделал? Спрятался? Ждал, когда меня найдут? Где ты был, когда этот ублюдский старикашка меня похитил? Ах, да… — она склонила голову, издевательски нежно. — Ты ведь не сыщик, верно? Он хотел ответить. Хотел что-то крикнуть, оправдаться, сказать что он, в общем то, сделал вполне достаточно для её нахождения, но вместо этого вдруг резко выдохнул смех — нервный, горький, обиженный. — Во-первых, — начал он резко, хватая плащ и откидывая его с плеча. — Ты вон как довольна, раз спас тебя офицер любви. — Что? — Лиза прищурилась. — Ну Бинх. Офицер. Прямо из пламенных женских романов. Строгий, спасительный. Я, конечно, не такой. Змей, как ты любишь, но не герой. А он — да. Герой. Слова вылетали, как плевки. Он злился. Злился на себя, на неё, на то, как она вся дрожала в объятиях другого, пока он, Алексей, впрягался в карету, ждал, метался, надеялся, боялся... — А во-вторых, — процедил он, — Ульяна уже в деревне. И, между прочим, на хатах метки. Девки уже собраны, всё по твоим любимым правилам. Пока мы искали тебя, она не теряла времени. Слова остались повисать в воздухе. Лиза медленно выпрямилась, неожиданно спокойно посмотрела на него. Буря в глазах улеглась, лишь лёгкое свечение затаилось в уголках губ. Почти благодарность. — Молодец, Ульяна, — проговорила она. — Ты, как всегда, — в точку. Алексею хотелось, чтобы она добавила: и ты, Алексей… тоже молодец. Но Лиза молчала. Глядела в окно. До самого поместья они ехали в гробовой тишине. Карета тряслась на ухабах. Окна снова запотели. И никто не знал, о чём думала Елизавета Андреевна, пока смотрела на багровеющий от рассвета лес. ––– Картина, открывшаяся их глазам, действительно была из разряда тех, что хочется выжечь из памяти калёным железом — или хотя бы залить хорошей стопкой самогона. Возле одной из хат, облупленной, будто облезлой старой собаки, столпился народ. Кто-то крестился, кто-то шептался, а кто-то просто таращился, уставившись ввысь, туда, где на крыше ярко пылал кроваво-бурый знак. Он был нанесён с жуткой аккуратностью, почти художественно: символ Всадника. Перевёрнутая подкова с неизвестным символом внутри, — уродливый герб ночного палача. – Любопытно… – задумчиво протянул Бомгарт, осторожно поднимаясь по приставной лестнице. Ветер трепал полы его плаща, а узловатые пальцы мёртвой хваткой держались за перекладину. Он осмотрел знак, наклонился ближе. Глаза за линзами очков заблестели почти с восторгом. – И никто не видел, как появились эти знаки? – тихо, почти шёпотом, спросил Гоголь, стоя чуть поодаль с Бинхом. – Никто, – коротко бросил тот. В голосе его сквозил сдерживаемый гнев. Плечи напряжены, челюсть сжата. Хорошее настроение, принесённое недавним спасением Лизы, будто смыло ледяной водой. – Утром обнаружили этот знак на семи хатах. – Господа, а это… не краска, – раздался голос Бомгарта сверху. – Что вы говорите, – мрачно хмыкнул Бинх, опуская взгляд в землю. С каждой минутой он злился всё сильнее, будто сам Всадник выжигал в его груди метку бессилия. Семь хат. Семь девиц. Семь шагов до ада. – Так! Расходитесь по хатам! Нечего тут глазеть! – рявкнул Тесак, размахивая руками, отгоняя зевак. Те нехотя поплелись прочь, испуганно перешёптываясь. Доктор тем временем достал пинцет и ловко подцепил что-то с поверхности знака, словно вытаскивал занозу из самого тела деревни. Он преподнёс к свету маленький клочок чего-то... шерстяного? – Прелесть какая, – сказал он холодно. – Очень похоже на собачью шерсть. Аккуратно поместив находку в стеклянную колбу и закупорив, он медленно повернулся. – Это значит, ведьмак малевал, – проговорил Тесак за их спинами. Гоголь с Бинхом синхронно обернулись. Лицо Тесака было бледным, как пшеничная мука. – Ну, я покуда дитём был, мне бабка сказывала… будто они, ведьмаки эти, свои послания кровью мёртвой псины малюют. Чтобы, мол, зверь почуял. Бинх смерил его скептическим, утомлённым взглядом. Он бы рассмеялся, если бы не было так тревожно. – Ну ведьмак, не ведьмак… — проворчал он. – А семь хат-то метками покрыты. И в каждой — молодая девка. Случайность? Чёрта с два. Гоголь нахмурился. – Выходит… это жертвы. Он говорил осторожно, почти шёпотом, будто слово «жертвы» могло кого-то потревожить. – Или предупреждение. – Бинх криво усмехнулся. В этот момент в нём говорил не только офицер, но и тот, кто сам чуть не стал таким же грузом. – Возможно, – он посмотрел вдаль. – У Всадника есть сообщник, который и помогает ему выбирать всех жертв... Александр резко взглянул на Николая. Короткий, колючий взгляд, с намёком. Он не давал себе воли к доверию. И сейчас… вдруг заподозрил Гоголя. Он ведь не забыл. Всадник не тронул его. Даже спас. Впрочем как и его самого. А если…? Бинх отвёл взгляд, будто сам испугался собственной мысли. – Ладно. Пора осмотреть остальные хаты. Он резко развернулся и пошёл по тропе дальше, оставив Гоголя позади, в свинцовом молчании, под свинцовым небом, над деревней, уже подписанной под жертву. ––– Стояли они, будто потерянные путники в дурной легенде, у графской усадьбы Данишевских. Каменная громада с облупленным фасадом глядела на них из-под седого неба с той самой, почти высокомерной надменностью, с какой и положено глядеть старинным поместьям на тех, кто пришёл задавать глупые вопросы. – Ничего не понимаю… – процедил Бинх, и это «не понимаю» прозвучало скорее как «отказываюсь понимать». – Всадник всегда убивал простых девушек. Соответственно, и метки — на крестьянских хатах. А тут... – он кивнул подбородком на высеченный знак, едва различимый на тусклой штукатурке. – Графская. Чёрт побери. Усадьба. Словно сама логика встала к нему в оппозицию. Он бегал глазами по ландшафту, будто надеялся, что где-то за поворотом найдёт нормальный, привычный мир, где всё хотя бы немного объяснимо. Но — увы. Знак был. На стене. На усадьбе. И это... выбивало его из седла гораздо сильнее, чем недавний висельный этюд с участием его же воротника. – Вероятно... жертва это кто-то из прислуги, – выдавил он, будто уговаривая не собеседников, а самого себя. Он отказывался верить в иную версию. Просто отказывался. – Всадник он… – начал было Гоголь, но, перехватив взгляд Бинха, в котором читалась вся буря сомнения, раздражения и «только попробуй сказать то, о чём я думаю», — поспешно поправился: – Он наметил не семь жертв, а восемь. И восьмая... Елизавета Андреевна. О, как Александр Христофорович не любил, когда фамильярность пробиралась в голосах других в отношении Лизы. Даже в голосах тех, кто вроде бы был на его стороне. Особенно — в голосах тех, кто не знал, что он видел в ту ночь. Он молчал, но молчание это было зловеще-показательное. Гоголь сглотнул, поёрзал на месте, но продолжил, перейдя в деловой тон: – Завтра праздник, день Макуши Пятницы. Это значит, Всадник начнёт действовать уже этой ночью. – Он поднял глаза к затянутому облаками небу, будто ища там поддержку. – Нужно спрятать девушек. – Да куда ж их спрячешь то? – фыркнул Бинх. Скепсис капал с его слов, как дождь с карниза. – Что, в околоток их всех загнать? На нары положить да кашей кормить? – В деревне им оставаться опасно, – всё так же убеждённо сказал Гоголь. – А так, близ Диканьки хутор есть, — неуверенно вставил Тесак. – Заброшенный. Там, как раз, можно схоронить. – Как раз то, что надо! – обрадовано воскликнул дознаватель, будто речь шла о решении бытовой задачи, а не попытке спрятать жертв от потустороннего мясника. – Нет ну... идея, конечно, здравая... – пробормотал Бинх, снова упёршись взглядом в графский фасад. – Но всё это... слишком уж. Он не договорил. И не потому, что не знал слов, а потому что слишком уж — это был диагноз. Атмосфере. Ситуации. И его внутреннему предчувствию, что всё идёт не так. – До темноты нужно собрать девушек и отвезти на хутор, – не унимался Гоголь. – И об этом кроме нас... – он выразительно посмотрел сначала на Александра Христофоровича, потом на Тесака, – никто не должен знать. Тесак молча кивнул. А Бинх... Бинх помолчал. Секунду. Две. А потом тихо выдал: – Добро. Подумаем. Гоголь удовлетворённо кивнул и ушёл, его силуэт скрылся в зелёной густоте деревьев. Тесак покосился на начальника и спросил с замешательством в голосе: – Александр Христофорович, дивчин сбираем? – Обожди пока, – выдохнул тот, не сводя взгляда с угловатой стены графского дома, где будто нарочно сияла метка, уродливо выбивая из контекста всё, что он знал о Всаднике. – Не надо никого никуда сбирать... Он прищурился. – Надо ещё подумать... И под этой фразой он имел в виду не только девушек. И не только Всадника. А саму чёртову реальность, в которой слишком много неправдоподобных совпадений. ––– Александр Христофорович ещё с минуту стоял, буравя взглядом фасад усадьбы, будто пытался прожечь его насквозь. Молчание висело на нём как мокрое пальто, тяжёлое и бесформенное. Потом, не оборачиваясь: – Иди, Тесак. А я, пожалуй, навещу... старых друзей. Тесак что-то мычит, вроде бы "вразумел", и, вскинувшись в седло, уносится прочь. А Бинх, не выдыхая, как будто каждый вдох мог бы взорвать его изнутри, переступает порог. Навстречу выходит дворецкий. Увидев Александра, не задаёт ни единого вопроса — только молча склоняет голову и отступает в сторону. Слишком хорошо помнит, для кого Бинх всегда приходил. В поместье — тишина. Не просто тишина, а вязкое, глухое безмолвие, в котором каждый шаг Бинха будто пуля, грохочет по паркету. Он без стука отворяет дверь в гостиную. И моментально хочет выцарапать себе глаза. Гоголь. И Лиза. Стоят вплотную. Руки... сплетены. Николай что-то шепчет ей. И в этот момент они — как по команде, как актёры пойманные за кулисами — отскакивают друг от друга. Гоголь мямлит что-то неслышное, Лиза резко отпрямляется. А Бинх — фыркает. Громко. Резко. Как будто пытается вытолкнуть из себя яд, забившийся в горло. – Прошу прощения, если помешал, — голос его скользит по комнате, ледяной и злой, с ядовитой усмешкой. Взглядом сверлит Гоголя, будто пытается прожечь в нём дыру. Лиза подходит ближе, замирает, её голос звучит отстранено, почти официально: – Александр Христофорович... вы, наверное, к Алексею? Его сейчас нет дома... он... Ха. Ну конечно. Ага. К Алексею. Прекрасная актриса, почти поверил. Только вот одно но — он никогда не приходил сюда к Данишевскому. Он приходил только к ней. Всегда. Он не отвечает. Просто обходит её, словно она — мебель. И останавливается прямо перед Гоголем. – Николай Васильевич, а вы-то тут какими судьбами? Неужели сам Всадник вас приволок? По старой дружбе? Или, может, он тоже свечку держал над вашими любовными сценами? Вам ведь, очевидно, одной полумёртвой девицы было мало, так? Елизавета, стоящая чуть поодаль, молчит. Смотрит в сторону, словно картина на стене вдруг стала интересней происходящего. А Александр... он кипит. Внутри пульсирует боль и злость, такая, что пальцы дрожат, и едва не хрустят костяшки. И тут дверь снова распахивается. На пороге появляется Алексей Данишевский. Жизнерадостный, как утреннее солнце над полем расстрела. – Лиза, не бойся, я охотился на оленя. Пришлось добить, — в одной руке ружьё, в другой окровавленный кинжал. Руки — до локтей в крови. Улыбка — на все тридцать два. – О! Александр Христофорович! Приятно видеть вас здесь. — обращается он, будто встречает приятеля на пикнике. – Ну и вас, разумеется, Николай Васильевич. Чудесно. Просто чудесно. Лёша с кровавыми руками, Гоголь с глазами, полными смущения, и Лиза — с этой своей ледяной маской. Весёлый, почти что комедийный обеденный состав. – Что ж, друзья мои, я голоден как волк, да и к тому же сию минуту будут накрывать стол. Приглашаю вас отобедать с нами. Возражений не принимаю, — с энтузиазмом продолжает Алексей, не замечая — или делая вид, что не замечает — гробового настроения в комнате. — Я всё-таки обязан вам жизнью моей жены. Бинх переглядывается с Гоголем. Кивает. – Разумеется. Благодарим за приглашение. В горле першит, кулаки сжимаются сами собой. Но Бинх улыбается. Такой улыбкой, от которой вянут розы на обоях. Будет у них обед. Такой, что даже чертям в аду покажется — неловко как-то стало. --- Приятно видеть его здесь?.. Какой, к лешему, приятный вечер? Этот идиот явился весь в крови, как будто только что не с охоты, а с жертвоприношения. Весёлый, радушный, словно и не чувствует запаха надвигающейся смерти, не слышит, как скрежещет в воздухе невидимое копыто Судьбы. Лиза чуть отступила, бросив на мужа напряжённый взгляд. Но молчала. Видимо, играла в примерную жену. За столом стояла тишина, гулкая и тягучая, как перед грозой. Во главе — Алексей Алексеевич Данишевский, всё такой же неуместно весёлый, будто и не в смертельной опасности они тут собрались, а на пикник. Лиза — чуть поодаль. Бинх, не дожидаясь прислуги, сам аккуратно отодвинул ей стул — так, как однажды сделал это на балу у губернатора, когда она ещё смеялась, а не смотрела на него исподлобья, будто он тоже в чём-то виноват. А сейчас — всё иначе. Сейчас она сидит рядом с мужем, напротив любовника (хоть и в душе), а сам Бинх — будто третий лишний. Или четвёртый? Тоже мне, прелестный ужин в кругу друзей. Гоголь сел напротив. Впрочем, напротив оказался не только физически. Алексей тем временем сиял, как будто за его окнами не метка Всадника, а цветёт сирень. — Ах, Лизонька, вы бы видели, как этот зверь дёрнулся, когда я метко попал ему между глаз! — восторженно рассказывал он, отрезая хлеб и кивая Бинху. — Почти как на фронте! А потом, представляете, меня ещё эта сучка из рощи чуть не укусила — ну, собака, разумеется, — засмеялся он, хлопнув себя по колену. — Но я ей: шварк! — и всё. Тишина. Глухая. — Очаровательно, — сквозь зубы выдавил Александр, отпивая вино, словно желая им запить раздражение. — А вы, Александр Христофорович, сегодня как? — продолжал Алексей, будто не замечая ледяного тона. — Всё по деревне бегаете? Александр отложил вилку. — Вы правы, Алексей Алексеевич. В деревне неспокойно. Сегодня, возможно, придётся ещё и дежурить ночью. Что ж, будет время — я к вам ещё загляну. Лиза не проронила ни слова. Только сидела с прямой спиной, будто на иголках. Но ни взгляда в его сторону, ни даже тени прежней искры в глазах. Или... это она так прячет чувства? Прячется за ролью хозяйки, супруги, а внутри всё так же бурлит? Гоголь, между тем, ел молча. Но его глаза выдали всё — он замечал напряжение, чувствовал каждый сдвиг интонации, каждый порыв вражды. Наконец, Николай Васильевич откашлялся, выпрямился и обратился к Алексею, при этом, не сводя взволнованного взгляда с Елизаветы. — Елизавете Андреевне опасно здесь оставаться. Мы намерены собрать всех девушек, чьи хаты были помечены — и укрыть на хуторе близ Диканьки. Это хоть какой-то шанс... — Без надобности, — ровно, почти вальяжно перебил его Алексей, даже не подняв глаз от тарелки. Гоголь нахмурился: — Простите, но я настаиваю. Лёша поднял взгляд, медленно, словно давая понять, что его сейчас не устраивает не только тон, но и сам факт существования Гоголя в этой комнате. Улыбка Данишевского чуть дрогнула, но он всё же произнёс: — В этом доме, — с ледяной вежливостью произнёс Алексей, — настаивать дозволено только одному человеку. Мне. Если вы желаете настаивать, Николай Васильевич, прошу делать это в своём доме. По отношению к своей жене. Он на секунду театрально замер, потом усмехнулся: — Ах да… пардон. Запамятовал. Вы ведь не женаты. Тишина стала ощутимой. В ней можно было услышать, как по серебру царапнуло лезвие. Бинх впервые за весь день едва заметно улыбнулся. Да, чёрт возьми. Не он, но хоть кто-то ткнул этого всезнающего поэта в его святую правоту. И пусть это звучало едко, почти подло — было в этом что-то утешающее. Хотя бы кто-то, кроме него, понимал, каково это — сидеть за одним столом с Лизой, знать, что она — не твоя, и при этом — быть ближе к ней, чем должен. Лиза же молча сверлила Александра взглядом. Будто именно он виноват. В том, что не забрал её. В том, что не перерезал всех. В том, что не спас. Или, быть может, в том, что сам спасён — и теперь сидит здесь, на краю стола, между ней и правдой. Гоголь выпрямился, но не стал спорить. Его лицо чуть побледнело, в глазах зажглась сухая злость. Но даже он понимал: спорить с таким как Алексей — всё равно что пытаться утопить топор. Всё всплывёт. И будет звенеть. — Благодарю за ужин, — процедил он наконец. Алексей Алексеевич в ответ поднял бокал: — Всегда рад. Особенно, когда дом полон. — Полон... — эхом отозвался Бинх, но уже почти себе под нос. Лиза сидела, как каменная. И всё же — её ладонь почти незаметно дрогнула. Александр заметил это. И снова ничего не сказал. --- — Благодарю за ужин, — повторил за Гоголем Бинх, поднимаясь из-за стола. — Как и за компанию, — с чуть нарочитой вежливостью ответил Алексей, поднимая бокал, — а особенно… за спасение моей жены. Он выделил слово жены с тем самым лениво-ядовитым акцентом, каким, кажется, вскрывают рану ножом без наркоза. Бинх склонил голову, коротко и без улыбки: — Всегда рад быть полезен. — Сказано ровно, без издёвки, но и без благодарности. Он поднялся, прощаясь вежливо, по-военному чётко. Лёша кивнул, не скрывая удовольствия: победа — пусть и крошечная — всё же была за ним. Лиза не проронила ни слова, но взглядом проводила Гоголя — так, как не смотрят на мужа. Она встала, медленно, почти беззвучно, и пошла за Николаем Васильевичем, бросив мимолётное: — Прошу прощения, я провожу... Бинх это заметил. И уже на выходе, застёгивая пальто в коридоре, услышал тихие шаги за спиной. Лиза. Остановилась рядом. Он почувствовал её, не оборачиваясь. — Не уходите, — сказала она почти шёпотом. — Мне нужно... Он обернулся медленно. Лицо его было спокойным, но глаза... будто лёд треснул. — Что, простите, нужно? — Он не хотел давать ей лёгкого выхода. Он хотел знать, что за этим стоит. Лиза чуть понизила голос: — Сказать вам кое-что. Наедине. Гоголь уже вышел за ворота, шаги по гравию отдалялись. Алексей где-то там, в столовой, снова смеётся с прислугой или наливает себе бокал красного. А здесь, в этом полумраке, она и он. Лиза Данишевская. И Александр Христофорович Бинх. Он кивнул чуть заметно. — Говорите, Елизавета Андреевна. Пока я ещё здесь. В коридоре стояла тишина. Ни звука, только дыхание — его и её. — Я... хочу извиниться перед вами. Получилось так... неудобно, — проговорила Лиза, почти шёпотом, словно и сама боялась услышать, как это звучит вслух. Александр хмыкнул, чуть склонив голову. — Да уж. Прервал любовную драму. Он пытался укусить словами. Хотел, чтобы ей стало больно — хотя бы наполовину так же, как жгло его. Но она не возразила. Не встала в позу. Не закатила глаза. Только опустила взгляд, виновато и смиренно. И в этот момент, как назло, она была особенно красива. Вся эта сдержанность, упрямое достоинство, этот огонь внутри, который она так мастерски прятала от всех — кроме него. Лиза подняла на него глаза. В них было всё: и растерянность, и вызов, и решимость. — Я знаю, что это неправильно. Она сделала к нему шаг — тихо, решительно, как будто весь мир вокруг перестал существовать. — Но всё равно скажу. Задержала взгляд. — Я люблю вас. Всё. Мир сорвался с оси. Он не помнил, как сделал шаг. Как прижал её к стене, не давая ни пространства, ни воздуха, ни выбора. Но и не было нужды — она не отстранилась. Наоборот. Тонкие пальцы вцепились в лацканы его пиджака, притягивая ближе, жадно, будто ей было мало даже этого — миллиметра. Она хотела его всего. Поцелуй обрушился, как буря. Неумолимый, жадный, с прикусом ярости. Он не просил прощения и не предлагал нежности — он вырывал, требовал, утверждал. И в ответ — не сопротивление, не страх. А горячее дыхание, запрокинутая голова, полустон сквозь сомкнутые губы. Он кусал её, будто хотел оставить след. Как доказательство: она его. Только его. Елизавета сама, не дожидаясь, расстегнула высокий ворот платья, обнажив шею — как вызов. Или как приглашение. Александр склонился, почти благоговейно, касаясь её кожи губами. Не спеша, но с безумной жаждой. Водил по ней поцелуями, будто ставил подпись. Не так, как позволено мужу. Не так, как осмелился бы Гоголь. А так, как было позволено только ему. Только ему. Когда они отстранились, оба дышали тяжело. Слов уже не нужно было. Она сказала главное. Он ответил иначе. Но ответ прозвучал ясно. Он тоже сгорал. Не сказав ни слова, Лиза просто обняла его. Тихо, как будто это было самое естественное, что она могла сейчас сделать. Пальцы мягко скользили по его седым, чуть спутанным прядям. А он… стоял, не шевелясь, молча млел в её объятиях. В тишине коридора, подальше от чужих глаз, где разрешено было быть не полицмейстером, не госпожой Данишевской — а просто собой. — Вы, похоже, пристрастились к столь волнующему приёму? — прошептал Саша, едва касаясь губами её виска. Лиза чуть отстранилась, хищно, дерзко улыбнулась. — Не понимаю, о чём вы, Александр Христофорович… Он вздрогнул — не от слов, а от того, как она это сказала. Его имя прозвучало, как шелест греха на чёрной шелковой простыне. — А вы, барышня, считаете приемлемым в любой непонятной ситуации… набрасываться на меня с поцелуями? — Саша ответил ей той же игрой: тёпло, насмешливо, и в то же время с безумным желанием. Его руки крепче сомкнулись на её талии, будто боялся, что отпустит — и она исчезнет. — Ну полно вам, Саша, — она нарочно сделала ударение, — я полагаю, вы и не против… Он хмыкнул, устало, с нежностью. — М-да. На вас и злости никакой не хватает. Всё равно потом… — он чуть наклонился к ней, — ваши объятия сгладят всё. Некоторое время они просто стояли так, прижавшись. Слов было не нужно. Но Саша вздохнул, чуть охрипло, и, словно нехотя, вернул голосу серьёзность: — И всё-таки... наверное, Гоголь прав, — тихо сказал он, пряча взгляд куда-то в пол. — Не место вам сейчас в этом доме. Елизавета чуть нахмурилась, уголки её губ дёрнулись в странной, неуловимо усталой улыбке. — Вам не о чем переживать, Александр. В этом доме… достаточно мест, чтобы спрятаться. Она смотрела спокойно, но в этих словах будто бы пряталось что-то другое — тайное, тяжёлое. Саша всмотрелся в неё, пытаясь понять, шутит ли она. Или это снова тот её способ — говорить правду, пряча её за лёгкой полуулыбкой. Он лишь молча кивнул. Устало. И — как будто соглашается на игру, правил которой до конца всё ещё не понимает. --- Бинх ушёл. В последний раз поцелованный, в последний раз прижатый к ней так, как будто это могло спасти их обоих. Лиза проводила его взглядом, как провожают весну — зная, что она обязательно уйдёт, и всё равно не отпуская до последнего. Вернувшись в гостиную, она застала Алексея, сидящего одиноко у стола. По-видимому, он успел отобедать — или хотя бы сделать вид. Он откинулся в кресле, лукаво наблюдая, как она входит. Его глаза тут же скользнули к её губам — розовая помада была слегка смазана. Алексей усмехнулся. — Интересные у тебя, Лизонька, методы... Кто не устраивает — того мечом, кто нужен — того орудием мягких уст. Он вдруг рассмеялся в голос, искренне развеселённый собственной шуткой. Лиза, фыркнув, раздражённо сняла шпильки и распустила волосы. Голова буквально трещала от дурацкой прически, которая часами держалась ради приличия. Она опустилась в кресло напротив. — Замолчи уже, гений сарказма, — бросила устало. Алексей не ответил, но и не отказался от своей язвительной ухмылки. Он наблюдал за ней — за усталостью в её глазах, за тем, как она натянуто держится, как будто всё ещё стоит перед кем-то другим. — И что ты там только устроил? — раздражённо начала она. — Нет, безусловно, Николай Васильевич… его настойчивость в вопросах моей безопасности даже забавна, учитывая мою личность. Но к чему была вся эта... грубость? Она говорила сухо, почти отстранённо, но было видно — всё кипит внутри. Эта игра с мужчинами, с чувствами, с жизнями — она начинала её выматывать. Алексей же не терял весёлого настроя. Он пожал плечами, налил себе ещё немного вина и, смакуя, проговорил: — Ну почему же? Зато теперь твой... писарь-горе-любовник, между прочим уже второй, — он выразительно поднял палец, — живёт с полной уверенностью, что бедная несчастная Лизонька томится в лапах безжалостного мужа-самодура. Он довольно усмехнулся. — Ах, какое прекрасное повествование! Прямо в духе его рассказов. Лиза лишь снова фыркнула. Молча. Потому что спорить с ним сейчас значило бы признать, что всё, что он сказал — попало слишком близко к правде. --- Дверь захлопнулась за её спиной с глухим щелчком. Елизавета скинула туфли, почти швырнув их в угол, стянула с себя платье, даже не глядя, как ткань рвётся на швах. Никакой осторожности, никакой деликатности. Только голая ярость, срываемая вместе с корсетом. – Сука. Всё это. Все они, — прорычала она сквозь зубы. Она подошла к зеркалу и посмотрела на себя — разгорячённую, с лихорадочным блеском в глазах, с прядями, прилипшими ко лбу. И вдруг, с нечеловеческим стоном, ударила по зеркалу кулаком. Треск. Хруст. Осколки разлетелись во все стороны, один впился в ладонь, но она даже не дёрнулась. – ААААААА! – истошный крик сорвался с её губ, первобытный, почти звериный. Словно на зов — дверь резко распахнулась. Алексей влетел в комнату, не теряя самообладания — как будто это происходило уже не в первый раз. Он молча оценил разбитое зеркало, окровавленную руку и взгляд, в котором медленно пробуждалось нечто постороннее. Нечеловеческое. – Поздно… – прошептал он, быстро подходя. – Лиза, посмотри на меня. Посмотри, чёрт тебя дери. Она рванулась было к нему — не с лаской, с яростью. Алексей в два движения отступил, вытолкнул её из центра комнаты и с грохотом захлопнул дверь. Замок щёлкнул мгновенно. — НЕЕТ! — закричала она, бросившись на дверь с такой силой, что та дрогнула в петлях. Удар. Ещё один. Руки уже не её. Косточки трещат, но сила — не её. Не женская. Не человеческая. Всадник стучится наружу. — ОТКРОЙ, АЛЕКСЕЙ, Я ТЕБЯ СОЖРУ ЖИВЬЁМ! — голос её ломался, срывался в хрип. Смешной, заботливый Алексей. О, она точно когда-нибудь его убьёт. И сделает это ласково. Чтобы не мучился. Ещё удар. Кровь на дверной панели. Треск дерева. — А этого писаря... Господи, Николай! Да ослепни ты уже, наконец. Сколько можно смотреть на меня, будто я чай с вареньем. Ярость стучит в висках, сбивая мысли в беспорядочную свалку. — А Бинх... — она зарычала, прикоснувшись лбом к двери. – Александр... я тебе его сама оторву, ты понял? Этот твой, гордый, хренов, пульсирующий страх. Страсть в тебе, как порох в бочке — а ты всё не зажигаешь, трус. Тишина. Только её дыхание. Только мерцающий голос крови, стекающей по пальцам. Она скользнула по двери вниз, оседая на пол. Всё. Хватит. Довольно быть чьей-то женой, чьей-то пассией, чьей-то нежной девочкой. Ночь впереди длинная. А ей — забирать ещё семь душ. Она усмехнулась. Семь. А может, и восемь. Кто знает, что решит она — та, в ней. Настоящая. ––– Александр Христофорович вышел из поместья, будто сбежал с поля боя. Хотелось затянуться, но в табаке он, как назло, ощущал сейчас вкус её губ — нежный, тёплый, с этой дразнящей ноткой розовой помады, которую он почти сгрёб с неё поцелуем. «Чёрт бы тебя побрал, Лизонька», — усмехнулся он про себя, сворачивая к просёлочной дороге в сторону конторы. — «Ты, конечно, мастер великосветского взволнованного недоразумения. Сначала — извинения, потом признания, затем — губы, шея… а потом опять мило вышагиваешь по коридору, как будто ничего не было. Вдохновляюще. Нет, правда». Он шёл, и каждый шаг отдавался эхом в голове. Не от каблуков — от мыслей. Гоголь, мать его, с этим своим благостным выражением мученика. Конечно, он, небось, и во сне шепчет стишки про Лизу и размышляет, как бы спасти её от дикаря-мужа. Вот только, подумалось Бинху, если кто и нуждается в спасении, так это как раз от неё. «Алексей, кстати, не дурак», — ядовито отметил он. — «Запереть её в усадьбе, вытереть кровь с рук и идти обедать — гениальная стратегия. А мне, значит, поцелуй на прощание и свободен. Благородно, Лизонька. Очень по-графски». Он раздражённо откинул с лица седую прядь, мысленно проклиная ту слабость, с которой её пальцы гладили его волосы. «Вот уж действительно, вот-вот поседею, Лиза. И не от лет, а от тебя». Его ладонь всё ещё помнила её талию — узкую, как нож, и тёплую, как проклятие. «Проклятье с тонким голосом, мягкой кожей и взглядом, после которого хочется или умереть, или трахнуть её прямо на ковре в гостиной Данишевских», — мысленно вздохнул он, — «желательно при муже». А лучше при Гоголе. Чтобы тот слюнями подавился. Да, он был зол. Да, ревновал. Но сердце упрямо билось в груди, разгоняя кровь так, будто ему было семнадцать, а не сорок. И если честно… ему было плевать на графов, писателей, ведьм и праздники. Он просто хотел снова коснуться её. Только в следующий раз — без пощады. Дабы уже не отпустить.