Вечера на хуторе близ Диканьки

Сумерки неторопливо, но неотвратимо ложились над озером. Над гладью воды тянулись тонкие полосы тумана, запах сырости и гнили становился всё отчётливей, словно сама земля выдыхала вечернюю тоску. На краю берега, поджав под себя ноги и сжав тонкими пальцами подол длинного, некогда белого, а теперь затертого платья, сидела Оксана. Она молча плакала, уткнувшись лицом в колени. Плакала за него. За Николая. За милого, любимого Николая, который… смотрел на неё. Но теперь смотрит не другую. На ту — с манерами госпожи, с глазами, полными слёз и драмы — Лизу. — Грустишь, мавка, — вкрадчиво произнёс кто-то за спиной. Оксана вздрогнула. Сердце тревожно кольнуло. Она резко обернулась — и не поверила глазам. — Ты меня… видишь? — прошептала она. Алексей Данишевский, в своём чёрном длиннополом сюртуке, словно вышедший из густой тени, улыбнулся так, как умеют улыбаться только змеи и черти. — Ну так я ж не слепой, — как само собой разумеющееся бросил он, делая несколько вкрадчивых шагов вперёд. — Я являюсь людям, только если сама того захочу, — произнесла она, прищурившись. — Так то людям, — легко парировал Алексей, улыбаясь шире. — Не бойся, я пришел к тебе с одним делом. Мавка медленно встала. В её взгляде смешались опаска и интерес. — Чего ты хочешь? — Хочу предложить сделку, — спокойно начал он, будто речь шла о купле-продаже дров на базаре. — Взаимовыгодное предложение. Он смотрел не на неё, а вдаль — туда, где закат плавился над лесом. В голосе не дрогнуло ни нотки. — Насколько мне известно, ты… безответно влюблена в господина Гоголя. Милый юноша, но слишком сильно суетится. Мешает моим делам... и… мне бы очень не хотелось его убивать. Он произнёс последнее с такой мягкой интонацией, будто говорил о щенке, которого придётся усыпить. Оксана похолодела. — Ты можешь… спасти ему жизнь, — продолжал он. — И, что более заманчиво, завоевать его любовь. Словно паук, он плёл невидимую паутину, и каждое слово медленно обвивало её запястья, горло, мысли. — Завоевать? — глухо бросила она. — Это ж как интересно? Я мертвячка — он живой. Алексей шагнул ближе. Его глаза светились, словно в них горел какой-то внутренний огонь, не имеющий отношения к свету. — А если я скажу, что могу оживить тебя? Он наклонился и прошептал это ей в самое ухо. Тон его был мягким, почти бархатным — в нём слышались и угроза, и соблазн. Оксана задрожала. — Ты станешь живой. Как все. С кожей, что чувствует тепло. С сердцем, что бьётся. С глазами, в которых он утонет. И ты… заставишь его любить тебя. Увезёшь отсюда. Навсегда. Подальше от хутора. От Лизы. От меня. Он улыбнулся. Красиво, спокойно. Как улыбаются победители. — Больно гладко ты стелишь... — прошептала мавка. — Конечно, у всего есть своя цена, — согласился Данишевский, легко, как будто говорилось о погоде, — Любой, кто проходит обряд воскрешения… после смерти, попадает прямиком в ад. Без вариантов. Он аккуратно провёл пальцами по её волосам, с той самой лаской, с которой гладят безсозглую зверушку в клетке. — Но ты получишь шанс, прожить рядом с любимым человеком, целую жизнь. Разве это того не стоит? Оксана отвела взгляд. И всё же не отступила. — А если он меня не полюбит?.. Он же... в жёнку вашу влюблён, а она в него. Данишевский засмеялся. Тихо, но гнусно. — За Лизу не беспокойся. Она более тебя не потревожит. Никогда. Да и, в конце концов… у неё ведь, есть ещё и... — ...Офицер любви, — произнесли они одновременно. И оба усмехнулись. Оксана чуть злее, Алексей — чуть снисходительнее. Мысль была заманчива, да и имела смысл... ведь действительно, разве мог Николай бороться с этим черствяком Бинхом? Тот уж точно своё счастье не упустит. Оксана про себя улыбнулась, шансы у неё определенно были. – Ну так как? — приподняв бровь, кажется только для приличия уточнил Алексей. То что мавка согласна, было заметно даже по предвкушающему блеску в глазах. Оксана чуть приподняла подбородок, её голос был твёрд: — Я согласна. Они пожали друг другу руки — крепко, как в настоящей сделке. Холодная ладонь мавки, и жаркая, почти живая — Данишевского. Он исчез первым — как тень, как дурной сон. А она осталась на берегу, всматриваясь в гладь озера, представляя, как он — Николай — коснётся её руки. Обнимет. Полюбит. Где-то внутри ещё копошилось сомнение. Но она его давила. Изо всех сил. И шептала: — Мы будем вместе. Любой ценой. ––– Особняк Данишевских встречал хозяина тихим треском камина и шелестом штор, колыхаемых вечерним ветром. Алексей вошёл бесшумно, как вор или влюблённый. В коридоре царила тишина — только где-то наверху, в гостиной, шаги… прерывистые, взволнованные. Он поднялся, почти не касаясь ступеней, как будто боясь спугнуть воздух. Открыл дверь, и первое что увидел — силуэт Лизы, в полумраке. Она ходила взад-вперёд, нервно перебирая пальцами шёлковый край платка. — Всё готово, — негромко произнёс он, как слуга, как верный пёс, исполнивший поручение. Елизавета резко обернулась, будто не заметила его сразу. В глазах — та самая тень, которую он знал слишком хорошо. Беспокойство. Ожидание беды. — Лиза... — мягко, почти шепотом, он подошёл ближе, — не тревожься. Никто не узнает. Всё будет в порядке. Всё пройдёт также гладко как и в прошлые разы. Эти болваны и мысли о тебе не допускают, — он коротко усмехнулся, — даже если и узнают… я всё возьму на себя. Всё. Лиза замерла на месте. В её лице — усталость, напряжение, страх. Алексей взял из хрустального флакона тёмный отвар, налил в фарфоровую чашку и осторожно протянул ей: — Выпей. Это поможет. Елизавета, не глядя, взяла чашку и опустилась в кресло. Долго смотрела в огонь, прежде чем пригубить. Устало прикрыла глаза. Алексей присел рядом, на ковёр, подле её ног. Тихо, медленно, позволил себе коснуться её руки. Погладить. Осторожно, словно боялся быть оттолкнутым. Ладонь Лизы была холодной. Как и всегда. И столь же дорогой. — Всё под контролем, — шептал он. — Твоя задумка была гениальна. Она согласилась. Никто из них двоих не узнает. Тебе не о чём беспокоиться, я рядом, и, я, как и всегда, обо всём позабочусь. — его слова, такие нежные и успокаивающие, обволакивали девушку с ног до головы. Внутри медленно разливалось спокойствие. Что ж, Алексей определено умел это делать. Только веки её дрожали. Он склонился ближе, всё ещё продолжая гладить её руку, почти молитвенно. — Даже если всё пойдёт прахом… мы успеем выбраться. Через секунду она медленно открыла глаза. И увидела перед собой Алексея — на коленях, как много лет назад, в другом доме, в другой жизни. Только взгляд тот же. Взгляд, которым смотрят те, кто навсегда связал себя с кем-то, даже если тому и не нужно. Как щенок, что нашёл дом — и навеки остался у порога. Лиза подняла руку, провела по его волосам, нежно, почти машинально. Лёша прикрыл глаза. Млел. Таял от прикосновения, как от света свечи. — Молодец, Лёша… — сказала она тихо, одобрительно. — Молодец. Я знаю. Он не ответил. Только склонил голову ниже. И всё, чего он хотел — это остаться в этом миге. Навсегда. ––– Мрак плотно опустился над Диканькой. Под навесом у казачьей конторы, в свете дрожащего фонаря, сидели двое. Пахло дымом, сырой травой и перегоном. Тесак неловко поёрзывал на лавке, в то время как его начальник методично разливал по стаканам самогон, не отрывая взгляда от мутного стекла. Александр Христофорович выглядел спокойным. Подозрительно спокойным. Будто и не он сегодня приказывал тащить писателя в изолятор. – Александр Христофорович... простите, я никак умыслу вашего разгадать не могу... вот вы арестовали Николай Васильевича, а зачем? — осторожно, будто на мину ступая, начал Тесак. Бинх не ответил сразу. Только лениво откусил пирожок с капустой, промычал, прожевал, и, запив глотком самогона, протянул: – Потому что Николай Васильевич — ловкий мошенник и хитроумный убийца, в одном лице. – Так вы... действительно думаете, что Николай Васильевич и есть этот... колдун-душегуб? — Тесак вытаращил глаза, казалось, сам не веря в сказанное. Александр, наконец, поднял взгляд. И в его глазах плескался не гнев, не злоба — холодное разочарование. – Ну может пособник. Да и никакой он не колдун, — он откинулся назад и скривился. — И этот случай с летаргией, заставил меня в этом убедиться. Он просто ловко освоил искусство фокусов, таких, которыми развлекают толпу, бродячие циркачи, на ярмарках Он снова поднёс стакан к губам и залпом влил в себя огненную жидкость. – Погрузил себя в сон, как сказал наш докторишка. Подстроил "смерть", а потом аккуратно "воскрес", весь в белом, как ангел. Ля комедия... — Саша усмехнулся с презрением. — Чудо века, воскресший писатель. И как удачно! Прямо на своих похоронах! – Но ведь первых дивчин, порешили ещё до прибытия Николай Васильевича, аль не так? — возразил Тесак. – Да откуда ты знаешь, — хмуро буркнул Бинх, — может, у этого душегуба, на каждом шагу свои люди. Прости Господи, в нашем деле одно знаю точно — чем тише человек, тем больше трупов за ним. Тем более... откуда мы знаем, где его носило, до того как он соизволил, явиться в наши края? — Бинх откусил ржаную лепешку, хмурясь. – Но они ж пожаловали с Яков Петровичем...— начал Тесак, но Бинх резко оборвал его: – Яков Петрович, к сожалению мёртв, — отрезал он, — и поэтому боюсь, в этой истории, он нам, ничего не прояснит, — он снова отхлебнул, поморщился. — А Николай Васильевич, увы... жив. И очень хорошо жив, если судить по актёрским способностям. Тесак вздохнул и, будто извиняясь, пробормотал: – А я... я думал, он просто... ну, писатель. – Вот и думай, Тесак. Потому что я, как дурак, тоже думал. И теперь у нас полдеревни под землю ушло, а тот, кто по всем приметам должен был туда отправиться — сидит в изоляторе и заливает нам басни про графа. Бинх мрачно допил, раздавил в пальцах огурец и откинулся на спинку. – Это не литература. Это война. ––– В изоляторе стояла удушающая тишина, нарушаемая лишь редкими скрипами балки да тяжёлым дыханием. Сквозь решётки окна пробивался рассеянный лунный свет, отбрасывая на стены причудливые тени. Железные прутья клетки отсвечивали мутным стальным блеском. Воздух пах пылью, сыростью и чем-то застоявшимся, будто сама комната давно не дышала. – Да шо б вы все сдохли, собачьи дети! – во всю глотку орал Яким, хватаясь за прутья, размахивая руками, точно хотел растрясти саму тюрьму. Николай сидел на скамье, опустив голову, глаза затенены. Он лишь глубоко, очень глубоко вздохнул, почти с жалостью глядя на неистовство слуги. – Выпускайте нас! Мы невинные! – продолжал Яким, голос его уже срывался, трещал как сухая древесина на морозе. – Яким, криком ничего не решить, – тихо, почти умиротворённо заметил Гоголь. – Барин, откуда у вас такое спокойствие? – растерянно бросил Яким, отступая на шаг. – Оно как щас будет суд неправедный, у нас тут щас такое сплошь и рядом! – Яким задыхался, сам себе не веря. – Чего доброго, приговорят вас, да и повесят... Вы что, думаете, шо и в третий раз воскреснете?.. – вдруг вырвалось у него. В ту же секунду он осёкся, осознав, что сказал. – В третий раз? – тихо, но отчётливо переспросил Гоголь. В его глазах блеснул огонёк, не злобы – жгучего, почти детского желания знать правду. – Нет, барин... вам послышалось, – забормотал Яким, отводя взгляд, будто надеялся, что сказанное развеется само собой, как дым. – Нет. Мне не послышалось, – Гоголь поднял голову, взгляд стал резким, тяжёлым. – Ты сказал "в третий раз". Яким, что ты от меня скрываешь? Это как-то связано с моим детством? С моим рождением? В углу клетки скрипнула старая скамья. Яким шумно выдохнул, поник, как человек, у которого не осталось сил хранить тайны. – Ладно, барин... всё равно не отступитесь, – сдался он, тяжело опускаясь на край доски. – Вы верно, барин, знаете, что два ваших старших брата... родились мёртвенькими... Николай кивнул. В его лице не дрогнуло ни мышцей. – ...и когда матушка ваша в третий раз понесла, батюшка ваш... сильно устрашился. Сказал, будто и третий – мёртвым родится. И как раз в это время, в наших краях... объявился один Господин, – Яким говорил всё тише, всё осторожнее, как будто даже сама память об этом человеке способна пробудить зло. – С виду – неказист, но... в чём-то страшный... наружность у него... – В чём странность? – глухо спросил Гоголь. Яким посмотрел на него, будто последний раз. – У него, как бы это сказать... носа не было, – прошептал он, едва ворочая губами. – Такое ощущение, будто он взял и сбежал от него. Гоголь резко отвернулся. В висках запульсировала память, сны, забытые образы – все разом врезались в сознание, будто кто-то сдёрнул полотно лжи. Он видел это лицо. Он помнил. Помнил шёпот: тёмный... – И вот, когда пришло вам родиться, и бабка повитуха вас извлекла, из материнского черва то... вы были мёртвенький, – еле слышно добавил Яким. – Ни крика, ни дыхания... Повисла гробовая тишина. Даже сквозняк будто притаился в коридоре, затаил дыхание вместе с ними. – Как вспомню, душа в пятки уходит... от него тогда... подземельной сыростью пахнуло, — Яким перекрестился, пальцы дрожали. — Он подошёл к вам и, прости Господи, загробным голосом прошептал: «Живи... тёмный». Николай медленно поднял голову. Словно удар в грудь. Сердце сжалось, а внутри что-то холодное и древнее шевельнулось. – Так и сказал? – почти шёпотом переспросил он. – Точно так, барин. Живи... тёмный, – Яким перекрестился вновь, словно этим жестом надеялся сжечь саму память. – А почему я этого раньше не знал? – Гоголь сжал пальцы, губы дрожали. – Почему? – Батюшка ваш приказал забыть, – признался Яким. – Сторого-настрого. Чтобы никто... и вы сами — никогда не вспомнили. – А этот... человек... он больше не появлялся? – спросил Гоголь. В его голосе впервые за долгое время послышался страх. – Нет, — Яким глухо вздохнул, глядя в угол, — не появлялся... да только с тех пор в округе чудное начало твориться. Господи, спаси и сохрани... Где-то в коридоре скрипнула дверь. Ветер прошёл по изолятору, как шорох чьих-то шагов. Николай замолчал. И Яким тоже. ––– Сумерки уже проникали в глубины тёмных улиц Диканьки, холодный ветер поднимал с земли пыль и гнилые листья. Повсюду царила зловещая тишина. Тесак сдержанно глотал самогон, но все его попытки сохранить спокойствие не увенчивались успехом. Ярость всё равно бурлила в нём, хоть он и пытался это скрыть. Его напряжённые руки беспокойно теребили стакан. – Вот ведь чёрт проклятый… а как же он не проболтался? Он даже когда подвыпивший был, всё твердил о том, как душегуба сыскать, а как-то не сказал, что он служит ему? — Тесак задыхался от негодования, размахивая руками, всё больше путая свои мысли. Бинх, как всегда, сохранял спокойствие, его лицо было почти без выражений, когда он, как камень, откусил ещё одну лепёшку, и с холодной, почти расчетливой интонацией сказал: – А как легче всего избежать погони? Нужно её возглавить. Зверь маскируется, когда преследует свою жертву. Так вот и этот... убийца, выдавал себя за слугу закона... — Александр Христофорович по-прежнему не поднимал глаз, его голос звучал как всегда твердо, но в его глазах была едва заметная тень — боль. – Н-да, вот чем больше думаешь, вот тем больше и не знаешь что в голове творится...— пробормотал Тесак. – А у меня вот, Александр Христофорович, ещё кое-чо не сойдётся, как Господин дознаватель мог душегуба предупредить, шо дивчины на хуторе, если в аккурат того времени он в церкви находился? — он развел руками. Александр Христофорович сурово стукнул по столу и Тесак вмиг замолк. – Я поставлен следить здесь за порядком, и сам, отвёз девушек на бойню! — в его голосе зазвучала глухая боль. Ежели не Всадник, то пособник. Третьего не дано, — отрезал он. И вспомнив про предыдущий вопрос, пробурчал: – Значит заранее об этом позаботился, или же через посредников... Тесак, всё ещё не понимая всей картины, лишь фыркнул и закрыл глаза. Привычка не ускользать от деталей явно напрягала его. Но Бинх, казалось, разгадывал всё быстрее и легче. К тому же, его спокойствие в этот момент казалось пугающим. И тут за их спинами послышался рёв. Бинх с Тесаком машинально обернулись: разбушевавшаяся толпа твердой процессией шла по направлению в контору. Разъярённая толпа что-то кричала. Шум, звуки топающих шагов. Народ неустанно приближалсь, и в их голосах звучали уже не призывы к справедливости, а почти животная ярость. Всё больше и больше голосов сливались в один мощный хоровой вопль. И в глазах Бинха появилась искорка раздражения. – Этого только не хватало… — его голос стал зловещим, он резко встал и подхватил свою треуголку. В его движениях появилась свирепая решимость, как у волка, готового напасть. – Сколько человек осталось околоток сторожить? — спросил он, не глядя на Тесака, но его слова были полны тревоги. – Мы, — коротко ответил тот, сдвигаясь в сторону. – Ускоряйся! — приказал Бинх, и в его голосе прозвучала сила, заставляющая каждого подчиняться. И они направились навстречу бунту, навстречу этой неизбежной буре. Пробираяст сквозь толпу, Бинх не перестовал бурчать: – Ишь удумали, бунт устроить... чего доброго и до стрельбы дойдёт... – Да не дойдет... у каждого здесь вон, по пять детских головушек в доме...— неуверенно возразил Тесак. Александр лишь по крепче перехватил ружье. Толпа всё сгущалась, словно буря, готовая вот-вот обрушиться на головы тех, кто стоял по другую сторону разъярённого людского моря. Воздух дрожал от голосов, в которых неслись страх, ненависть и древняя память о том, как легко судить и сжигать. Александр Христофорович стоял перед дверями конторы, вытянувшись в полный рост, сжимая ружьё, как последнюю надежду. Лицо его было каменным, но сердце било в висках. – ТАК! НУ-КА ВСЕ РАЗОШЛИСЬ ПО ХАТАМ! – прорезал воздух голос Бинха. Он звучал как выстрел, но толпа не отступила. Напротив — загудела ещё сильнее. – Без вурдалака не уйдём! – выкрикнул казак спереди, лицо его было алым от ярости. – ЗДЕСЬ НЕТ НИКАКОГО ВУРДАЛАКА! – резко, срываясь, гаркнул Бинх. Он знал — если сейчас не подавить волну, она снесёт всё. – Брешет он, братцы! – снова воскликнул казак, и толпа заклокотала. – Колдуна-душегуба за решетку посадили! Я своими очами видел! – Нет здесь никакого колдуна! И никто вам, арестованного, не выдаст! Он находится под защитой Российской Империи и предстанет пред судом! – голос Бинха был как лезвие, но толпа жаждала крови, не суда. – Снесите эту халабуду! – крикнули из глубины, и в этот момент что-то щёлкнуло внутри офицера. – ТАК, КТО ЭТО СКАЗАЛ!? ЭЙ, ВЫ ЧТО, БУНТОВАТЬ ВЗДУМАЛИ!? ВСЕ В СИБИРЬ ПОЙДЁТЕ, СУКИНЫ ВЫ ДЕТИ! – рявкнул он, не скрывая больше ни гнева, ни страха. Из толпы внезапно вынурнула одинокая фигурка и в лицо его, полетел булыжник, ударил в лоб, и мир качнулся. Треуголка слетела, Бинх едва не рухнул, только благодаря Тесаку удержался на ногах, перед позорным падением. Звук гудел в ушах. Люди бросились вперёд. Кто-то грубо отолкнул его, и бушующая толпа ринулась внутрь. Тесак, всё ещё кричащий, отчаянно пытался до него достучаться, кажись даже звал. Но внутри била наковальня, звуки смешивались, били по ушам. Их схватили: его, Тесака, и ещё двух казаков. Поволокли вперёд как скот. И без толики прежнего уважения. Его – государственного служащего – тащили, заламывая руки. Саша орал, вырывался, бил ногами, пинался, матюгался так, что на том свете мертвецов корёжило бы: – АХ ВЫ Ж, БЛЯДИ, ТВАРИ НЕСЧАСТНЫЕ! Я ВАС ВСЕХ ПЕРЕТРАХАЮ, НА КОЛ ПОСАЖУ! Я ВАС ВЫЧИЩУ ДО СЕДЬМОГО КОЛЕНА! ПСЫ! ВЫ В АДУ СГОРИТЕ! Его руки сдавили верёвкой так, что кожа вздулась. Один из казаков получил смачный удар локтем в лицо, другой — руку вывернул, так что тот заорал. Бинх дергался до последнего. Тесак тоже был связан, мычал сквозь тряпку, как потерпевший. Яким отчаянно кричал: – Отпустите моего барина! Он ж ни в чём не виноват! – но тут же и ему заткнули рот. – Умолкни, старая курица, а не то и тебя поджарим, – хмыкнул казак. Они привязали их к громадной балке – как к станку. Как послушных кукол, пред выступлением. Горящие, казалось, адским огнём, факелы, — единственное что освещало окружающую их присподнею. Толпа бушевала, подкидывая поленья и сухие ветки в своеобразный костёр — там где несколько дней назад сам Бинх, объявлял о комендантском часе, сейчас, привязанный к столбу, с тряпкой во рту, дрожал Гоголь. – Ну что, православные, спалим этого беса? – возопил казак с факелом, и толпа заревела. В этот момент, откуда-то из толпы, крикнула бабка: – А чё ж мы только вурдалака-то? Кто мою доченьку на тот проклятый хутор увёз?! Толпа загудела, и тут же все взоры обратились на Бинха. Он почувствовал это всем своим нутром. Сердце застучало в горле. Жар прошёлся по всему телу и он, офицер, сильный, хладнокровный… впервые в жизни испугался так, что губы сами сложились в молитву. Его схватили, поволокли к тому же столбу. Он бился, вертелся, умудрился одному казаку даже руку сломать. Тот замычал от боли и резко толкнул Бинха вперёд, на выступ. – ДА ВЫ СОВСЕМ С УМА СОШЛИ!? СУКИ, ВЫ ВСЕ У МЕНЯ НА КОТОРГУ ПОЙДЁТЕ! ВЫ ТВАРИ! Я ВАС... ВАС ВСЕХ...!! — грязная тряпка тут же закрыла ему рот. Один из казаков, тот самый зачинщик, даже усмехнулся. Его улыбка была хищной, торжествующей. Этот мерзавец наслаждался моментом. Тесак неподалёку мычал, пытаясь выдавить хоть что-то сквозь тряпку. Люди приносили дрова, складывали их, небрежно, но с энтузиазмом, прямо на площадь перед столбом. Перед ними. Тогда он понял — они строят костёр. Для них. Для него. Бинх в этот момент не думал — он отчаянно чувствовал. Страх, гнев, невыносимое бессилие. Как он дошёл до такого? Он — офицер, государев человек, командовал, следил, управлял… И вот он стоит, связан, как скот, рядом с Гоголем, который смотрит на него с животным ужасом. "Ну прекрасно, Николай Васильевич, — только и подумал Бинх, — не сомневаюсь, теперь вы воскресли только для того, чтобы и меня с собой забрать." Когда над ними разгорелось пламя, огонь хищно стал облизывать поленья — Бинх почувствовал настоящий страх смерти. Первый раз в жизни. Даже не страх, осознание конца. И он… молился. Так, как в детстве. Так, как мать молилась, дрожа ночью. Николай дрожал всем телом, испуганно оглядываясь, что-то бессвязно мыча сквозь грязную тряпку, заткнувшую рот. Лицо его побелело как мел. Слёзы, то ли от дыма, то ли от страха, катились по щекам. Александр же, вцепилсь в верёвки с такой яростью, будто хотел вырвать из них свою плоть, изрыгал сквозь ту же тряпку такие проклятия, что сам чёрт бы попятился. Глаза его метали молнии. Он изо всех сил дёргался, и когда один казак подошёл слишком близко — Саша так пнул того ногой, что с хрустом сломал выродку колено. Тот взвыл, отступив, но Бинха всё равно прижали обратно к столбу. Толпа ревела, требуя крови. Один казак, раздувая ноздри от удовольствия, поднёс факел ближе к веткам. И тут раздался крик: — ДА ШО Ж ВЫ ДЕЛАЕТЕ, ИРОДЫ!? Из-за угла вылетел Вакула, весь в поту, с горящими глазами. Он, как одержимый, бросился на казака с факелом, сбивая того с ног. Пламя вылетело в сторону и с треском упало в грязь. — НЕ СМЕЙ! НЕ СМЕЙ ЖЕ, ТЬМА НЕЧИСТАЯ! — завопил кузнец, изо всех сил стараясь отбить палку у опешившего вояки. Но тут же другой казак со всего размаха ударил его кулаком в висок. Вакула глухо охнул и рухнул на землю без чувств. Несколько женщин истошно закричали, вновь кто-то перекрестился. Однако ж, лицемерные выблядки. Саша закрыл глаза. Он был готов. Всё внутри сжалось от первобытного страха, словно в груди вдруг поселился ледяной нож, готовый разорвать его изнутри. Николай рядом завыл — не криком, не голосом, а глухим, надрывным звуком страха, как если бы сама душа его умоляла о пощаде. Он бился в верёвках, ноги подкашивались от ужаса, глаза налились слезами. Казак вновь поднял факел. Пламя полыхнуло ярче. И в этот самый миг небо будто разверзлось. ГРОМ. Резкий, могучий, такой, от которого дрожит земля под ногами. За ним — ослепительная вспышка молнии, и будто по команде с небес обрушился ливень. Стена воды залила площадь, унося дым, гасивший пламя. Дощатые доски под ногами заскрипели, по столбу потекли мутные струйки. Люди испуганно попятились. Огонь беспощадно поглотил дождь. И только мысли Александра били по вискам: "Вот теперь — Господи, благодарствую... Но если выберусь... если хоть один из этих мерзавцев останется — я их собственными руками..." Толпа же, наоборот взвыла от разочарования. – Такая туча всё потушит! Что делать будем, казаки? — крикнул в толпу, зачинщик. – Повесим! — крик, полный злорадства, послужил ему негласным ответом. Гул одобрения прокатился по толпе сельчан. Бинха же прошиб холодный пот. Внутри всё обрушилось. Он забился, рванулся, прокричал, сквозь сползшую на шею тряпку: – Я ВАС ПЕРЕСТРЕЛЯЮ, ПАДАЛЬ! ВСЕХ В КАТАЛАЖКУ ПОСАЖУ! МРАЗИ! В КОНЕЦ СПЯТИЛИ!? – но никто не слушал. – Вурдалака повесим первым! А потом – этого прихлебателя закона! – скомандовал казак. И у Саши внутри всё вспыхнуло. Прихлебатель? Он?! Ишь как заговорили, твари неграмотные... Ещё несколько часов назад, — дрожали как нашкадившие щенки, под его взглядом, а сейчас значит, власть далой... Бинх старался вырваться. Но всё было зря. Каждый новый шаг ощущался всё более безнадёжным. Голова шла кругом от жуткой боли, а крики, угроза, смерть, казалось, приближались с каждым моментом. С каждым шагом его душу терзали более страшные мысли, он уже не думал о себе. Мысли его неумолимо перетекали к забытому детству, родным глазам матери, к годам непростой службы, к Лизе. Его безвольно тащили к виселице, снова заталкивая в охрипшую от криков глотку, грязную тряпку. Николая первым поставили на чурбак. Затянув верёвку на шее. – Ну что, нечистый, отправляйся в преисподнюю… – казак взялся за полено, но выстрел разорвал воздух. Зачинщик рухнул, и неистово заорал, держась за ногу. Все тут же обернулись. В момент, когда толпа уже собралась окончательно решиться на кровавое дело, раздался холодный голос. – НЕМЕДЛЕННО ПРЕКРАТИТЬ ЛИНЧЕВАНИЕ! — Яков Петрович Гуро стоял, нацелив ружьё на толпу. Его голос звучал, как звук молнии в грохоте ночи. – Як..— сквозь тряпку, нечленораздельно прокричал трясущийся словно лист на ветру, Гоголь. – Радость встречи, Николай Васильевич, оставим на потом, – усмехнулся Яков. – Господа, прошу всех сохранять спокойствие и не совершать действий, о которых в дальнейшем, вы можете пожалеть. Я выпустил одну пулю, но внутри этого замечательного оружия ещё десять, скорость перезарядки — три секунды и если вы не выполните мою просьбу, клянусь, десять из вас, будут лежать на кладбище, ну а остальные, как справедливо заметил Господин Бинх, будут объявлены мятежниками и будут сосланы в Сибирь, — с дьявольской улыбкой закончил Яков Петрович. – И вот вам, моя просьба... ПОШЛИ ВОН! БОЛВАНЫ! — громогласно заорал он. Толпа разочарованно вздыхая, стала расходиться. Где-то на земле всё ещё мычал казак, хватаясь за ногу. Каждое слово, сказанное им, было отточено как сталь. Люди, словно вышедшие из транса, вздрогнули и разошлись кто куда. У всех словно срезало дыхание. В глазах Бинха мелькнула искорка удивления, когда он наконец смог разглядеть фигуру, стоявшую перед ним. – Ну а теперь, здравствуйте, Николай Васильевич! — Гуро подошёл к виселице, улыбаясь ему, словно старому другу, — Признавайтесь, скучали по мне? Бинх сквозь тряпку фыркнул и стал самостоятельно себя развязывать, смотря на казаков таким взглядом... что те сразу понимали: останься здесь ещё ненадолго, и Александр Христофорович Бинх, самолично свернёт тебе шею. – Как неожиданно, Яков Петрович, — ядовито прошипел полицмейстер. Но в глубине его глаз стоял всё ещё тот ужас – первобытный, беспомощный, горький – когда ты понимаешь: вот она, смерть. И тебя спас не закон. Не вера. Не честь. А чёрт знает что. Или кто. И ты даже не уверен, что рад этому. ––– Гоголь всё ещё дрожал. Он сидел на краю постели, обхватив чашку с горячим чаем так, будто от неё зависела его жизнь. Пальцы стучали о фарфор, глаза метались по комнате, в висках пульсировало напряжение, не отпускавшее с тех самых пор, как его едва не вздёрнули. И всё это время напротив, развалившись с величественным спокойствием на скрипучем табурете, сидел Яков Петрович Гуро — с довольным, почти насмешливым выражением лица, словно всё, что произошло, было не катастрофой, а театральной постановкой, что вышла как по нотам. Александр Христофорович стоял в стороне, у окна. Его руки дрожали, но не от холода — от остаточной ярости. Он ду́л в ладони, растирая их, будто хотел согнать с себя следы страха и унижения. Всё внутри него кипело. Нет, он и на Кавказе видывал страшное. Но там… он был начеку. А здесь он, чёрт побери, расслабился. Сбросил броню. Упустил... И чуть не сгорел в костре как ведьма. – Но... как вам удалось выжить? В хате Ганны… – нарушил тишину Гоголь, его голос подрагивал. Яков Петрович, словно ждал этого вопроса, медленно выпрямился, сцепив пальцы на колене. – Понимаете, меня всё время беспокоило, что мы что-то упустили... Я пошел в хату Ганны, для того чтобы добыть какие-то новые улики и там застал Всадника, – начал он, и глаза его сверкнули тем особым театральным блеском, что так раздражал Бинха. –...и вступил с ним в схватку, — продолжал Яков Петрович. — Я был ранен, но остался жив, и когда начался пожар... Всадник исчез. И мне пришла в голову интересная мысль: ведь он, должно быть думает, что я мертв. Стало быть это даёт мне шанс залечь на дно, и посмотреть как бы на всё... со стороны, — со смешинкой в голосе закончил Гуро. Александр Христофорович тяжело выдохнул. "Вот же павлин надутый…" –...и когда вы отправляли мои вещи каретой Санкт-Петербург, Николай Васильевич, это было очень трогательно, – добавил Яков с нежной ухмылкой, но Гоголь лишь угрюмо опустил взгляд в чашку. –... Я остановил карету и тут же издал приказ, о назначении вас сюда, новым дознавателем. – Гуро улыбнулся ещё шире. – Значит… вы всё это время были где-то рядом? – изумлённо, почти восторженно спросил Гоголь. – Скажем так… поблизости, – ответил тот с ленивой тягой в голосе. – И вам не пришло в голову вмешаться? – голос Бинха был сух, как пепел. – А вы знаете, что за то время, пока вы, с позволения сказать, — залегли, погибли девять девушек... не говоря о том, сколько казаков полегло... Яков не вздрогнул. Он даже не смутился. – Если бы это было в моей власти, я спас бы каждую жертву, ценой своей собственной жизни, — отчеканил он, так будто это был приказ, а не оправдание. Александр Христофорович прищурился. "Ну-ну… спаситель, мать твою..." – Но я был не в праве это делать, — более вкрадчиво добавил он, — Господа, но я ж ведь тоже не бездельничал. Просто есть вещи... о которых даже Вам, знать, не полагается, — усмехнулся Гуро, и взгляд его змеёй скользнул по лицу Бинха. В этом взгляде было всё: и вызов, и насмешка, и тайна, что не желала быть открытой. У Александра внутри что-то оборвалось. Слишком много он не знал. А тот, кто знает больше, всегда держит нож. – Однако, Господа, я очень внимательно следил за ходом вашего расследования...— он улыбнулся, — и с уверенностью могу сказать, что вы конечно удивительные молодцы, я даже уверен что вы будете, «вознаграждены» за это, — Яков сделал ударение на слове "вознаграждены", краем глаза уловив усмешку Бинха. – А сейчас, я полагаю у вас даже, появился главный подозреваемый! — всплеснул руками Яков Петрович. Николай кивнул и пробормотал: – Да...— выдохнул он. — Я абсолютно уверен, что Всадник это — граф Данишевский, — он бросил короткий взгляд на Александра, — и если мы его не остановим, то последней жертвой может стать... Лиза... Эти слова ударили сильнее, чем выстрел. Александр Христофорович мгновенно выпрямился. Лицо его побледнело, губы сжались. Он встретился взглядом с Гоголем – и тот понял: он боится не смерти. Он боится за неё. – Но если он действительно убивает только по праздникам... То следущий праздник, Кузьмы и Демьяна, то есть через три дня, — проговорил Бинх, медленно – будто мозг не поспевал за словами, — соответственно у нас есть время, для того чтобы остановить убийства и покарать мерзавца... Яков Петрович внезапно рассмеялся, прерывая речь Александра Христофоровича. – Вы знаете я так долго изучал материалы, об языческих праздниках, многие из них забыты... но это не значит что их нет. — резюмировал Гуро. – Что вы хотите этим сказать? — взволнованно прошептал Гоголь. – Ближайший забытый праздник — "ночь небесного Сворога". По преданию, в эту ночь, небеса карают земную нечисть.— заключил Яков Петрович. – И когда эта ночь? — мрачно уточнил Александр, мысленно уже понимая к чему всё идёт. – Увы, сегодня, — со сдержанной улыбкой ответил Яков. Сегодня... Бинх почувствовал, как у него холодеет позвоночник. – Сегодня? — переспросил Гоголь. – По коням! Господа, в поместье едем втроём, — скомандовал Яков Петрович разом теряя былое веселье. Александр не стал спорить. Он уже перекинул саблю, захлопнул ружьё, и поправил треуголку. Всё в нём напряглось, точно натянутая тетива. – Николай Васильевич, вы сохранили мой сундучок? – не поворачивая головы, спросил Яков. – Разумеется, — кивнул Гоголь. — Но он пуст, мы из него всё извлекли... – Да не волнуйтесь Николай Васильевич, редко, но всё-таки так бывает, что внутреннее, не является главным, — с лукавинкой ответил Гуро. Александр Христофорович затянул ремень на поясе, и обратил взгляд на Яков Петровича. Тот, аккуратно снял с сундука кольцо, за которое сундук открывался. – И зачем вам, кольцо от сундука? — спросил он. – А вы знаете, не исключено, что сегодня вам представить шанс, узнать об этом, — с лукавым блеском ответил Гуро и снял кольцо, словно ключ от чего-то гораздо большего, чем просто сундук. Бинх лишь кивнул, не став спорить. Мысли его были заняты другим. Лиза. Если... если Алексей и вправду Всадник... то не дай-бог он что-нибудь сделает с ней... и тогда смерть покажется ублюдку спасением. Они вышли из гостиницы. В дверях, на них, как по расписанию, выскочил Тесак: – Александр Христофорович, можно я с вами? Душегуба ж ловить идёте? Гуро, не остановившись, обошёл его, словно прошёл сквозь воздух. Гоголь засеменил следом. Александр задержался на секунду. Взглянул на Тесака, как на младшего брата, который слишком хочет быть полезным. – Слишком уж много брешешь, Тесак... – выдохнул он. Видя, как поникли плечи подчинённого, добавил мягче: – Оставайся. Следи за порядком. Эти сумасшедшие в любую минуту могут опять бунт учинить. Тесак кивнул, как мальчишка, которому доверили старый пистолет и велели охранять склад. Александр Христофорович поспешил догнать спутников. Сквозь сумерки, сквозь рябь страха, сквозь тьму, что сгущалась на горизонте. На кону было слишком много поставлено. ––– Они соскочили с лошадей, сбруя звякнула в воздухе, как предвестие грядущего столкновения. Земля под ногами была влажной — то ли от недавнего дождя, то ли от гнилого дыхания самого этого проклятого места. Тяжёлые шаги гулко отдавались в грудной клетке, и надвигающееся поместье маячило в темноте, словно чёрная дыра, готовая проглотить их без остатка. – Скорее, — срывающимся голосом позвал Гоголь, ускоряя шаг, словно сердце уже подсказывало, что промедление может стоить слишком дорого. Александр Христофорович фыркнул, его лицо исказилось в кривой ухмылке. Он пошёл следом, но не удержался от колкого слова: – Вы, Николай Васильевич, и правда считаете, что если покричите погромче, то спасёте кого-то своим голосом? Или думаете, Всадник испугается поэтической торопливости? Гоголь обернулся, дыхание его сбилось, глаза сверкнули. – Неужели вам безразлична судьба Лизы? – срываясь, спросил он, будто не веря, что приходится говорить это вслух. Саша резко остановился. Лицо его потемнело, будто туча заволокла внутреннее солнце. Он шагнул к Николаю, остановившись на расстоянии в полвздоха. – Безразлична? – процедил он. – Это вы сейчас мне говорите о безразличии? Да если бы не ваши чертовы видения, если бы вы, пардон, не игрались в пророка и не бегали за каждой тенью в лесу, Лиза бы вообще в этой ситуации не оказалась! Вы своей проклятой интуицией нас всех сюда и затащили! – А вы, выходит, ни при чём? – огрызнулся Гоголь, пылая не меньше. – Обвиняли меня в том, что я, мол, положил глаз на чужую жену, а сами всё это время делали то же самое! Вы, господин Бинх, ревнуете, и в произошедшем обвиняете меня, просто потому что для дамы нашего сердца я... предпочтительнее! Саша вспыхнул мгновенно. Щеки налились кровью, в висках застучало. Он почти взревел, словно загнанный зверь: – Ну и самолюбие, Николай Васильевич! – в голосе его дрожал почти яростный сарказм. – А с чего вы, позвольте узнать, решили, что вы тут самый неотразимый? Может быть, вы справедливо полагаете, что... – Довольно! — резко, словно выстрел, вмешался Яков Петрович, и оба замерли, не договорив, повернувшись к нему. Он стоял чуть поодаль, холодный, сдержанный, но в голосе звучал стальной звон: – Светлые чувства, господа, это, конечно, прекрасно. Но может быть, вы не будете растрачивать силы друг на друга, в тот самый момент, когда объект этих самых чувств находится, возможно, в смертельной опасности? В его тоне не было ни капли участия — он был холоден, как сталь клинка, только что вынутого из ножен. Словно палач, напомнивший, что времени для препирательств больше нет. Злость на мгновение отпустила Бинха. В глубине души он тоже знал, что время уходит. Но, несмотря на всё, в его глазах всё ещё пылал страх за Лизу. Вся его решимость и прежняя холодность снова испарились, оставив пустоту, гнетущую сердце. И каждый из них знал: если они не поторопятся — всё закончится. Навсегда. Яков Петрович же, развернулся оставляя их позади. Впрочем и Гоголь и Бинх поспешили за ним. Он же добавил себе под нос, не обращая внимания на их недовольство: “Тем более, мы ещё не знаем, кем окажется этот Всадник, и возможно... нам совершенно не понравится то, что мы увидим.“ --- – Лиза! — отчаянно звал Гоголь, носившийся по залам, словно привидение самого себя. Он распахивал двери одну за другой, врывался в комнаты, будто надеялся, что сейчас, в эту самую секунду, она отзовётся — тихо, нежно, как тогда, когда улыбалась ему, и будто на-распев, читала его собственные стихи. – Сан Христафорыч! Как у вас? — перекрикнул шум шагов и скрип полов Яков Петрович, стоящий в центральном зале с невозмутимым видом, будто ждал гостей, а не развязку драмы. – Бесполезно, нет никого, — Бинх отозвался хрипло, с досадой. Голос его звенел туго сдержанной яростью. Его шаги были тяжёлыми, как будто каждый шаг в этом проклятом доме пробуждал в нём всё больше образов — призраков Лизы: вон в той малой гостиной она играла ему на фортепьяно, а на пустующей сейчас веранде читала забытые сказки. В сознании то и дело всплывали: её смех, её голос, её прикосновения, от которых он млел словно господский кот. Саша вглядывался в зеркала, надеясь — не увидеть отражения пустоты. И всё-таки видел. – Мы здесь всё обыскали, может быть Данишевский увёл её в какое-нибудь потайное место? — сдержанно предположил он, не давая себе сорваться. – Нет… в моём видении был именно этот особняк, — с упрямством возразил Гоголь, поджимая губы. Саша скосил на него взгляд, полный давящего раздражения, и с показной усталостью фыркнул: – Ну и где же ваши духи-подсказчики теперь, а, Николай Васильевич? В отпуск подались? Или вы полагаете, они уже устроили чаепитие где-нибудь в подземелье с Лизой и Всадником? — голос его был пропитан сарказмом, но под ним закипал страх. Страх, что они пришли слишком поздно. Гоголь не ответил. Он замер, внимательно разглядывая камин. Медленно подошёл, словно ведомый интуицией — или чем-то иным, от чего Бинху становилось всё менее спокойно. Пальцы писателя скользнули по резьбе и остановились на небольшой деревянной птичке в клетке. Послышался щелчок. Огонь в камине задрожал… и погас. Саша резко выпрямился. Гуро удивлённо выдохнул: – Ух ты... Бинх молча вынул ружьё из кобуры, подняв его наготове. Его глаза сузились: что бы там ни скрывал Данишевский — это не было обычной гостиной уловкой. Из глубины раскрытого очага, скрипя, как древняя шкатулка, стали выдвигаться ступени — узкие, облитые сажей, уводящие в тьму. Дом как будто раскрывал глотку. И звал их внутрь. Гуро молча шагнул первым. За ним, не раздумывая, пошёл Гоголь. Бинх — завершал процессию. Его шаги отдавались глухим эхом. И каждый такой звон словно бил по сердцу. – Ну конечно, – буркнул он, спускаясь вниз. – У кого как, а у этого психа под камином — подземелье. С катакомбами и, небось, панихидами. – Завидуете, Александр Христофорович? – усмехнулся Яков, не оборачиваясь. – У вас был бы, я уверен, там тир. Или карцер. – Да, и для вас в нём был бы личный уголок, — сухо отозвался Бинх. Гоголь, прижав ладонь к лицу, кашлянул: – Что-то в воздухе... плесень?.. кровь? Александр Христофорович резко остановился. – Надеюсь, не пудра графа... Иначе я развернусь обратно. Но даже в этой едкой поддёвке проскальзывало что-то иное. Тревога. Тихая тоска, сжимающая грудь. Здесь, в этом холодном сыром воздухе, он чувствовал, как дрожит что-то внутри него. Больше от ожидания, ежели от страха. Ожидания беды. И Лизы. Каждый шаг вниз становился шагом в кошмар — и всё же он шёл. Потому что если она там... он должен её вытащить. Они углублялись всё дальше. За спиной камин закрылся с глухим щелчком. Свет почти исчез, осталась лишь пара свечей в руках, которые практично прихватил с собой Яков Петрович. – И что теперь? – прошептал Гоголь. – Теперь, — мрачно ответил Гуро, останавливаясь, — мы найдём ответ. Но предупреждаю, господа... Он бросил на них взгляд, холодный, как свинец. – Мы всё ещё не знаем, кем окажется Всадник. И боюсь, ответ нам совершенно не понравится. Тьма сжалась вокруг них, словно медвежий капкан. Они шагнули в неизвестность, оставляя позади и свет и надежду и страх. ––– – Ты пей, пей… — бормотала старая, кряжистая, с лицом как сморщенное яблоко, хозяйка гостиницы, по имени Христина, продолжая подливать самогон в стакан охмелевшему Степашке, более известному миру по прозвищу — Тесак. Он уже третий раз пытался с умным видом сказать тост, но каждый раз сбивался, заплетался и в итоге просто стукал кулаком по столу. Глаза у него были красные, губы пересохшие, но упорство — непоколебимое, как у богатыря из былин. – А знаешь, Хррристина… – выговаривая с особой тщательностью, начал он, – знаешь, почему меня господа с собой не взяли? Не доверяютъ... — он кивнул себе самому, будто до сих пор не мог поверить в такую несправедливость. – Христафорыч прям так и сказал! — Тесак ткнул в воздух указательным пальцем. — Ты, говорит, Тесак, добрый работник, спору нет, только брешешь много. А где я, спрашивается, брешу-то?! — он хлопнул себя по груди. – Я же, коль брешу, то по делу! Только когда всё взаправду происходит… Он глотнул ещё, и глаза его стали чуть более стеклянными, чуть более печальными. – Ой как тошно мне… – с привычной вкрадчивостью начала Христина, налив новый стакан. – И сердце болит… Куда ж это наши господа-то, на ночь глядя, в такую темень, поскакали… — в голосе её звучал тонкий, еле заметный нажим, будто нить, которую она осторожно натягивала между их словами. Но Степашка был уже в той стадии, когда нити в голове путались с паутиной на потолке, и всё, что было ему нужно — это ещё один глоток и возможность выговориться. – Да злодея, чтоб убить, поехали они! — торжественно произнёс он, вытянув спину, будто давал рапорт. — Графа Данишевского… Он ведь этот… Всадник-душегуб! — он перешёл на заговорщеский шёпот, склонившись вперёд и делая такие страшные глаза, что один глаз даже начал коcить. – Свят-свят, – перекрестилась Христина, театрально округлив глаза. – Свят-свят… – повторил Тесак, с запозданием, и добавил: – Паскуда проклятая… сколько людей сгубил. А теперь жинку свою извести хочет, Лизавету Андреевну… – А Лизу-то за что?! – с поддельным ужасом в голосе спросила старуха, снова наливая, на этот раз уже почти из чувства долга. – А она эта… выходит, тринадцатая жертва… – прогнусавил Степан. – Только я, понимаешь, думаю, что это всё не просто так… Это всё, видишь ли, от ревности. Потому как она... питает сердечный интерес к Николаю Васильевичу… а Господин Гоголь, значится, питает сердечный интерес… тоже. Ну а наш Христафорыч — он ж с виду каменный, а душа-то... ой-ой-ой, как страдает, я вижу. Уж сколько лет он по ней сохнет… Он выдохнул, качнулся вперёд и перешёл почти на шёпот: – Знаешь, Хррристина… видел я однажды… прости Господи… лучше б низашо не видел… Целовались они! Прям в кабинете Христафорыча! — он схватился за голову. – Я думал тогда, что всё, конец мне… Христафорыч как зыркнул... Я чуть чуб об косяк не расшиб. Сказал мне тогда: "пробрешишь кому — и будет тебе не увольнение, а вечная отставка из жизни…" Так что, тс-с-с… никому… Он приложил палец к губам, которые уже начали непослушно дрожать от алкоголя, и снова потянулся к бутылке. Но его грубовато перехватила Христина. – Всё, хватит, зенки пропивать, голушка немазанная, — с нажимом сказала она, убирая бутыль. – Пора тебе, милый, баиньки. А то утром опять ни рожи, ни кожи. И хотя голос её был почти ласковым, внутри Тесака что-то дрогнуло. Протрезвело. Словно где-то глубоко в животе заворочалось неприятное предчувствие. Ох и сболтнул же он лишнего… ––– Они шли вперёд, всё глубже в подземелье, которое больше напоминало древние катакомбы, чем тайный ход. Стены, оплетённые сетью узорчатых трещин, покрыты были засохшей, чёрной, словно горелой жижей, от которой исходил слабый металлический запах. Местами прямо из камня торчали острые, ржавые шипы, будто из костей гигантского чудовища, погребённого здесь столетия назад. Туннель будто жил своей жизнью — гудел, дышал, пульсировал тревогой. Саша шагал сзади. Он не задавал вопросов. И не хотел слышать ответов — особенно на тот, что тихо щемил в висках: что, если это... кровь? Не засохшая грязь. Не ил. Кровь. Наконец, впереди замаячила освещённая площадка. Плоский камень, словно алтарь, посреди зала. На нём, слабо освещённая синим сиянием факела, лежала девушка. Невозможно было сказать, жива ли. Она не шевелилась, но и не выглядела мёртвой. Просто... застыла вне времени. – Оксана? — выдохнул Гоголь, делая шаг вперёд. Саша внутренне напрягся. Только не она... только не эта, проклятая мавка, опять. Он заранее сжал зубы. – Что это за девушка, вы её знаете? — спокойно спросил Гуро, обращаясь к Николаю. Однако, прежде чем тот успел что-то сказать, коротко кивнул Александр. – Долгая история, — отрезал он резко, безо всякой охоты объяснять, как это лунатичное существо оказалось в его жизни. Для него она всё ещё была лишь помешанной утопленницей, питающейся бредом и странными... «восхищениями» к Гоголю. – А вы тоже её видите? — растерянно уточнил Николай, поворачиваясь к Якову. – В каком смысле — «тоже»? — с недоумением вскинул бровь Гуро. Ответить они не успели. Изо рта девушки вдруг потекла тонкая струйка воды. Жуткая, мёртвая тишина разорвалась каплями, падавшими на камень. Саша нахмурился. И почти шепотом, словно у кого-то спрашивая, произнёс: – Что здесь происходит? Гоголь медленно двинулся к Оксане, потянулся к её плечу… Но тут раздался голос. Тихий, но в нём сразу чувствовалась угроза, как у стали, заведённой до скрипа: – Господа, вам не стоит здесь находиться. Ступайте прочь. Алексей Данишевский. Словно выплыл из тени. Весь в чёрном, с ухмылкой, от которой мороз прокатывался по коже. Его глаза горели фанатичным огнём. – Ах ты, сучий выродок… — процедил Бинх, подступая ближе. Его рука уже лежала на рукоятке ружья. — Где Лиза? Алексей не ответил. Только зловеще усмехнулся и направил оружие прямо на Александра. – Ну же, Саша. Проверим, как в старые-добрые — кто лучше стреляет? Приз будет особый... Лиза. Саша даже не позволил себе пошевелиться от ярости. Лёд тисками сковал грудки. Он вскинул ружьё, до унизительного спокойно, с явным намереннием. Без шуток и страха. – Граф Данишевский, именем закона вы… — начал он, но выстрел Данишевского едва не прервал его слова. Точнее, прервал бы, если бы Александр не оказался быстрее. Пуля с шипением ударила в грудь Леши, вышибая из него дыхание. Граф рухнул навзничь. Словно всё — кончено. Подойдя к телу, Бинх не сдержал ни ярости, ни слов — только плевок и поток ругани, в котором утопло всё, что можно было почувствовать. Мерзавец. Тварь. Чудовище. – Честно говоря… — раздался голос Гуро сзади, — никогда бы не подумал, что Всадника можно убить так просто. Одной пулей. Александр вынул фляжку и отхлебнул, сверля мёртвое тело злобным прищуром. Неожиданно Оксана вздрогнула. Закашлялась. Поднялась, судорожно хватая ртом воздух, словно вернувшаяся с того света. Точнее — вернувшаяся с того света. Её кожа вновь обрела живой цвет. Глаза широко раскрылись. Лицо расцвело от облегчения. – Тепло… Я живая… Живая! — радостно прошептала она, глядя то на Гоголя, не способного вымолвить ни слова, то на Бинха, будто прося объяснить, что с ней произошло. Но ответа не последовало. Точнее никто и слов вставить не успел. В следующую секунду её голову схватили сзади. Лезвие блеснуло у горла. Один резкий взмах и кровь тонким ручейком полилась на ключицы, пачкая белоснежную рубаху. Николай остолбенел от страха, пятясь назад. Наблюдать за смертью Оксаны было... больно. Всадник беспощадно, грубо, словно тряпичную куклу держал девушку за волосы на макушке. Он стоял там, мертвой хваткой сцепив когти на шее Оксаны, уже мёртвой безвольной, фарфоровой статуэтки. Вторым движением сделал надрез глубже — и начал вбирать её кровь. Но не просто кровь… душу. Как чёрная воронка, пустота на месте лица Всадника пульсировала, втягивая в себя всё живое. Девушка уже не чувствовала тепла. Она неистово закричала, теряя почву под ногами, стремительно летя в адовы объятья. Огонь зловеще пылал, приглашая её в своё тёмное, гниющее царство. Там где есть только боль. Агония. Это был ад. Поднялся чёрный вихрь. Его стена взвилась над ними, полностью закрыв фигуру Всадника, прежде чем рассыпаться в прах. Саша застыл, словно пуля врага попала прямо в сердце. Внутри, медленно, но неотвратимо разразилась пустота. Он был не в силах ни пошевелиться, ни вздохнуть. – Лиза… — выдохнули они с Николаем одновременно. И оба осознали, насколько далеки были... – Какой пассаж… — пробормотал Яков Петрович, с трудом веря в увиденное. – Наконец-то… Свершилось. Двенадцать дев… и один воскресший, — с довольной, пугающей ухмылкой прошептала Лиза, появившись словно из воздуха. Глаза её по-дьявольски горели, на лице отражался лик удовлетворения, страшного и неземного. – Двенадцать жертв… плюс один… — в ужасе повторил Николай. У Александра зазвенело в ушах. Он отшатнулся, на секунду прикрыл глаза, пытаясь закрыться от реальности. Нет. Этого не может быть. Этого не должно быть. Но она была столь же реальна, как и всё вокруг. Живая, настоящая, не призрак, не чёртово видение Гоголя, не глупый слух. И её глаза горели огнём: жестоким и всепоглощающим. И у него, впрочем, была лишь одна участь. Сгореть в этом огне.