Вечера на хуторе близ Диканьки

163 года назад: Скрипело дерево в конюшенном сарае, когда два женских силуэта кружились в безумном бою, и звон клинков наполнял утро. Мечи сплетались, сечась и отскакивая друг от друга в смертельном, хоть и игрушливом танце. Девичьи глаза горели азартом, щеки пылали, будто в пламени охотничьей лихорадки. — Запомни, сестрица, — бросила с издёвкой Мария, ловко сбивая меч соперницы и отступая, — тебе меня никогда не одолеть! — Зато ты в девках засиделась, — прошипела Лиза, парируя выпад. — Что-то не едут к тебе сваты... Мария опешила, глаза её вспыхнули злобой: — Что!? Ах ты змеюка! — гаркнула она, и с новой яростью налетела, меч её свистнул, обрушиваясь с яростью, словно весенний ливень. Клинки то смыкались в плотной схватке, то вновь разлетались, описывая широкие дуги. Лиза ловко оттолкнулась от стены, пружинисто пригнулась, пропуская удар. Но Мария не унималась, налетала, как буря, ураганная и неумолимая. Меч Лизы взметнулся — но только сено взвизгнуло под ударом. И тут Мария, не теряя ни мгновения, кинулась вперёд и со всей силой прижала сестру к стене. Холод клинка лёг на шею Лизы. Обе тяжело дышали, щеки разгорелись, волосы выбились из причёсок. — Эй, поганки! — вдруг донёсся голос от входа. — Что ж вы батьку не идёте провожать, а!? В сарай с трудом втиснулась сутулая старуха, с клюкой и сморщенным, но зорким взором. — Уже бежим! — бодро ответила Лиза, скосив взгляд на сестру и улыбнувшись. Мария опустила меч, неохотно, но с ухмылкой. И обе, взяв подолы, вихрем вылетели из сарая. --- На деревенской площади было шумно и светло — хоть и стоял снег. Люди сбивались в кучки, хохотали, провожали взглядами воинов. Коней украшали тесёмками и вышитыми попонами. А во главе — он, казак добрый, сам Данила, батько их, грозен и широкоплеч, в красной боевой свитке и меховой шапке. Шапка сидела высоко, а усы — густые, как вечерний лес, — прятали под собой усмешку. Увидев дочерей, он одобрительно кивнул: — Эхъ, опоздали, — проворчал с притворной строгостью. — Опять махались? — Прости, бать, — кивнула Лиза, отдуваясь, — задержались... Платье её, алое, плясало на ветру. Снег ложился ей на волосы, лёгкие и золотые. — Ты ж сам нас учил! — добавила Мария, поправляя каштановую прядь, выбираясь из складок зелёного платья. — Взрослые дивчины, як ведёте себя как неразумные хлопцы, — усмехнулся Данила. Он переглянулся с побратимами, и вдруг весело щёлкнул пальцами: — Мария, добрая новость для тебя имеется, — Мария вся подобралась от его слов, — сыскал я тебе наконец женишка. Вон он — твой суженый, — он кивнул в сторону восседающего на коне друга, который, по-меньшей мере, годился Марие в отцы. Она нахмурилась. Лиза же прикрыла рот, сдерживая смех. –...Мосий Шило из Чернигова, он как раз, у него жёнка в прошлом году помёрла, сделай милость, не откажи, — улыбнулся батько. За спиной послышались глумливые хохотки, как девиц молоденьких, так и старух. Лиза посмотрела на сестру с некой жалостью, хотя и не скрывала веселья. – Батька, я не хочу, он же старый как дедова кольчуга! — Мария подошла к коню на котором восседал отец, упрямо топнув ногой. – Да ты мне эти глупости то брось, — отрезал батька, — вольный казак, добрый воин, с достатком, будет хороший муж. На Марию внезапно возрилось "благородное лицо казака" который больше напоминал разжиревшегося кота, с густыми черными усами, как минимум тремя подбородками, да складками и морщинами где только можно. На вид ему было лет шестьдесят если не больше. Старый усатый пан. Он противно улыбался, хоть и смотрел на их батьку с благодарностью и показной учтивостью. Девушка обиженно поджала губы. – Как вернёмся, так свадебку и сыграем! — весело крикнул в толпу Данила, встретив согласные возгласы. — Не хочу! — упрямо выкрикнула Мария. — Перечить — не дело, — бросил Данила, сплёвывая в сторону. — А то в девках сгинешь. Сестра отступила в сторону. Лиза подошла ближе, молча коснувшись её плеча. Но веселье сменилось суровостью. – Казаки! — взревел Данила, — наши малороссийские хутора, разоряет шайка нехристильяха! Во главе их, пропащая душа, вор и убийца! Казимир Мазавецкий! Толпа яростно загудела, Лиза тонко улыбнулась, переглядываясь с сестрой. Толпа гудела. Кони заржали. Люди перешёптывались. – Хуторят также что он ещё и... Колдун! — он засмеялся, будто сама мысль о подобном была нелепа. — Но сдаётся мне всё это, лешья брехня! Он плюнул, хмыкнул и вскинул руку: — Пан Гетман, прислал мне указ: изловить ему живого Казимира, а потом, публично казнить зубастата, за все злодеяния! А лёхам его, мы зададим такого перца, чтоб они потом не казали сюда не носа, не ж...— он показательно запнулся, чуть не упомянув одно интересное место, —...не локтя! Смех прошёл по толпе, а Данила рассёк воздух поводом: — Ну шо, братцы? Огуляем?! Кони поднялись, заиграла волынка. Лиза прижала руку к груди. Вот он её дом. Всё на своём месте: сестра рядом, отец шутит, казаки в строю. Мир полный жизни и опасности, но до боли родной и близкий. Пусть бы так было всегда. ––– Настоящее время: Смрад подземелья словно впитался в лёгкие. Воздух был густой, будто сварен на чужих муках. Камни хранили эхо шагов, вздохов и — теперь — предательства. Лиза всё ещё тяжело дышала, опираясь на камень. Под ней, лежала безжизненная Оксана — мертва второй раз. А может и навсегда. И в этом безмолвии Лиза смотрела на них. На него. — Лиза… но как это возможно? — голос Гоголя дрогнул, будто не выдерживал груза слов. Но Саша — молчал. Только смотрел, не моргая, не шевелясь и кажется даже не дыша. Всё в нем замерло. Смотрел на лицо, которое ещё недавно дарило ему самую красивую, самую безмятежную улыбку на свете. На губы, которые ещё недавно так страстно целовал во снах и наяву, с которых когда-то ожидал услышать «останься». На руки… что теперь были испачканы чужой кровью. Лиза подняла на него глаза. В этом взгляде — тьма и раскаяние, мольба и пустота. Словно побитая, израненная собака, она смотрела в него, как на последний маяк надежды. — Мне это было необходимо… чтобы выжить, — прошептала она. И этот шепот больно полоснул по Александру. Он не ответил. Просто не мог. Да и чтобы сказал? «Ничего страшного Лизонька, коли ты так хочешь, я закрою глаза даже если вся деревня отправится под землю, твоей властной рукою» Всё нутро сдавило изнутри. Где-то в груди начала глухо стучать ярость — не к ней. К себе. Потому что, несмотря ни на что, он хотел бы верить. И к своему ужасу понимал: если бы она сказала, стала оправдываться, пусть даже и не убедительно, — он бы поверил. Но не смотря на внутренние порывы Александр лишь остался стоять на месте, крепко стиснув зубы. И неугомонное сердце. «Предательница? Жертва? Безжалостная душегубка? Что ты, Лиза? Кто ты теперь?..» — Послушайте, я… — начала Лиза, но не успела продолжить. Сзади, словно дух кары, подошёл Гуро. Резко, но точно он сомкнул то самое кольцо от сундука, — на её шее. Холодный металл впился в кожу, и Лиза, задыхаясь, осела на пол. Словно хрупкая фарфоровая кукла — бессильно рухнула, теряя связь с реальностью. — Вот и славно, — прошептал Гуро, с таким довольством, будто поставил последнюю фигуру на доске. Николай в ужасе шагнул вперёд, но Александр уже был рядом. Он упал на колени, как будто рухнул с вершины всей своей уверенности. — Лиза, — выдохнул он, дрожащей рукой проверяя пульс. Живая. Слава Богу. Живая. Саша провёл ладонью по её щеке — так осторожно, как будто боялся, что она рассыплется. Не взглянув ни на Гоголя, ни на Гуро, он остался на полу рядом с ней. Просто рядом. В этот миг в нём боролось всё — чувство, что вонзалось крюком в сердце, и долг, что гремел как карающий молот. Не особо заботясь о том, сколько часов старушке Катерине придётся отстирывать его плащ, опустился на землю, крепче, прижимая её к себе, и в глазах его не было ни любви, ни надежды — только горечь. Глубокая, почти физическая тоска. Саша взглянул на её лицо, такое мягкое, такое бессильно доверчивое, и внутри всё оборвалось. Он не проронил ни слезинки. Да и не позволил бы себе. Только сжав губы до крови, тихо произнёс: — Прости. ––– 163 года назад, месяц спустя: Весна вступала в свои права лениво, с неохотой. С крыш неспешно капала талая вода, будто сама природа оплакивала то, что было, и предчувствовала беду, что грядёт. Две девицы — жуя яблоки, сидели под карнизом на старой деревянной лавке, что едва держалась на честном слове. — Не пойду я за этого хрыча, лучше уж утопиться, — ядовито прошипела Мария, тяжело вздохнув. — Ну полно, глупостей-то не неси, — протянула Лиза, едва не подавившись от смеха, — не вижу в нём ничего худого… — и тут же, не скрываясь, скосила взгляд, едко усмехнувшись. Мария раздражённо сморщила нос. Да уж, «ничего худого» в нём не было — один живот да щеки, а от рёбер, судя по телу, остались лишь воспоминания. — Тебе-то легко говорить, Лизка, — угрюмо заметила она. — Не тебе ж с ним после венчания, в одну постель ложиться… — Да сдаётся мне, что я и во век замуж не выйду, — с кривой усмешкой кинула Лиза, закинув ногу на ногу. — Это ещё почему? — нахмурилась Мария, косясь на сестру. — А потому что не люблю никого. А, может, и не умею. — она беззаботно откусила яблоко, будто говорила о погоде, а не о сердце. — Ах ты змеюка! Мне, выходит, можно — без любви, а тебе нельзя?! — Мария возмутилась, уязвлённая до глубины души. Лиза хихикнула, но смех мгновенно сгинул. Ворота на краю улицы медленно распахнулись, и в них шагнул человек — весь в грязи, с раной на боку, опирающийся на палку, с лицом, изуродованным ужасом. — Остап?.. — прошептала Лиза, сердце её зловеще стукнуло. Он приближался, шатаясь, будто шёл сквозь сон, страшный и бесконечный. — Разбили нас… лёхи, — прохрипел он, опускаясь рядом, — подчистую разбили… Всех… — Как разбили?! — Лиза вскочила. Голос её надломился. — А где батько? — строго, с каменным лицом, спросила Мария. Остап отвёл глаза. — Пан Данила… и жених твой, Мосий Шило… Они пытались взять в бою проклятого Казимира… Но тот… — Остап сглотнул, будто сдерживая внутри болезненный крик. — Видать взаправду колдун. Ни пуля, ни меч, ни стрела его не берёт… Сёстры замерли. Яблоки выпали из рук. — Он разрубил Мосия вместе с лошадью на куски… А пану Даниле голову отрубил… и на пику водрузил… Мария закрыла рот рукой. Лиза лишь побелела, но осталась неподвижной, как каменная статуя. — Идут сюда лёхи. Сегодня-завтра будут. Говорю — бегите, пока не поздно, — договорил Остап и опустил глаза. Для него уже всё давно закончилось. — Слыхали шо он сказал?! Собирайтесь, быстро! — раздался с балкона визг бабки Настасьи, их старой няньки. — Никуда мы не побежим, — хрипло сказала Лиза. — Господь с тобой, дитя! — ахнула бабка. Лиза встала. Мария — следом за ней. Сёстры переглянулись и в их взгляде отражалась отчаянная решимость. Словно смерть: окончательная и неоспоримая. — Помнишь, ты рассказывала про отшельницу в лесу? Ведьмой её кликали… Жива ли она? — холодно спросила Лиза. Настасья вздрогнула и перекрестилась. — Живёт, если чёрт её ещё не унёс… — Скажи, как её найти. --- Ветер выл в ветвях, будто оплакивал живых заранее. Свеча в руке старухи трепетала, как жизнь на волоске. — В ноги тебе готовы упасть, только скажи! — с отчаянием рявкнула Лиза, глядя в выцветшие глаза травницы. — Есть ли способ одолеть колдуна? — Одолеть… — хрипло переспросила та, и в воздухе вывела пальцем узор, от которого закололо в висках. — Колдун сей — бессмертный. Его тень связана с иной силой, с древней, тёмной. Но… Она исчезла в темноте избы, а вернулась с тряпицей, разворачивая её с трепетным благоговением. Там — искусно расписанный, серебряный обруч, на концах его — две змеи, готовые сомкнуть пасти. — Заковать его в этот обруч — и станет он смертным. Пока не сорвёт его — уязвим. Лиза потянулась. — Погоди! — прошептала ведьма, в голосе её послышалась мольба. — Это путь не Божий. Это тропа мести, проклятия, погибели. Господь взыщет за пролитое, даже если кровь — в правде. Сёстры молчали. — Откажитесь. Покайтесь пока не поздно. Не принесёт вам эта месть счастья! А вот одни напасти может. Лиза встретилась с ведьмой взглядом. Глаза её зловеще заблестели — словно сталь меча перед последним ударом. — Подумали. И решили. И схватила обруч. Решение было принято. Судьба — запечатана. ––– Александр неспешно вытянул из-за пазухи верёвку. Под тяжёлым, колким взглядом Гуро он вновь опустился на колени перед Лизой. Сколько раз прежде он склонялся перед ней мысленно — с обожанием, с благоговением… но теперь это было буквально. И вот его пальцы обвивали её запястья — слишком мягко, слишком заботливо. Так, как перевязывают не преступнику руки, а любимой — ленточку на тонком запястье. Ему следовало бы туго затянуть петлю, но вместо этого он словно боялся задеть нежную кожу. Его прикосновения были неуместно бережны, почти… любовны. — Кольцо, господа, — негромко, но с неподдельной важностью начал Яков Петрович, — древняя вещица, надо признать. Двуглавый змий, гравировка из какого-то мерзкого старославянского наречия... А главное — блокирует силу ведьм, чародеев и всякой дряни потусторонней. Купил почти за безценок, повезло мне, чего уж, — он довольно кивнул сам себе. — Продавец, дурак дураком, видимо думал, что это подвязка от гартеров. Александр слышал каждое слово, но не слышал ни одного. Его мысли были захвачены ею — Лизой. Господи, как он ненавидел себя в этот миг. Он должен был видеть в ней врага. А всё, что он видел — это то, как тонкая прядь выбилась из её волос, как грудь мелко вздымается от редкого дыхания, как тень недосыпа налегла на её веки… И всё же, он стянул узел. Туго, но — слишком ровно. Так, как это не принесло бы ей дискомфорта. — Николай Васильевич, — раздался голос Якова, и все обернулись. — А что вы так смотрите? Жаль вам её, что ли? Поверьте, если бы эта дамочка — он едко выделил слово — превратилась во Всадником, она бы здесь никого не пожалела. Лиза вдруг резко очнулась. Она едва ощутимо вздрогнула, когда пальцы Бинха на её запястьях затянули узел. Он взглянул на неё — и не мог отвести глаз. В её взгляде было раскаяние. Чистое, жалкое, ужасающее. Такое, что, казалось, его ножом в сердце полоснуло. Всё внутри сжалось от боли. Александр встал, не произнося не слова. Но не отрывал от неё взгляда. — А вот и наша юная Всадница! — театрально воскликнул Гуро, присаживаясь на корточки. — Ах, прошу прощения, совсем не юная, ведь так? Сколько вам годков-то набежало? Наверное где-то под сто восемьдесят? — Яков едко улыбнулся. Саша вскинулся, словно оплеуха ударила его. — Что за вздор? — прошептал он. — Сто восемьдесят? Как это понимать? — Ах, Сан Христафорыч… — Гуро с ленивой улыбкой вытянулся во весь рост. — Есть многое на свете, друг Горацио… "Гамлет". Не читали? — Сто восемьдесят шесть, — вдруг ледяным голосом поправила Лиза. — Всего лишь сто восемьдесят шесть. И не годом больше. Саша выдохнул сквозь зубы. — Николай Васильевич, будьте добры, отнесите тело девушки наверх. — сказал Гуро, указывая на Оксану. Гоголь кивнул, бережно подняв её. Николай с Оксаной в руках молча вышел. Яков, поглаживая подбородок, неторопливо проследовал за ним. Александр остался с Лизой. С ней и с мраком, глотавшим каждый звук. Александр бросил последний презрительный взгляд на бездыханное тело Данишевского. «Того ещё успеем вынести», — мрачно подумал он. А пока — Лиза. Он мягко, почти не касаясь, подтолкнул её вперёд. Она пошла, будто сдавшись, сгорбившись, всем телом излучая напряжение, точно могла взорваться от одного слова. Темнота становилась гуще, каждый шаг — всё невыносимее. Тёмный проход, сырой, с затхлым воздухом — казалось, тянулся в самую преисподнюю. Тугую тишину разорвал её голос. Шёпот, почти что молитва: — Саша… Я понимаю, как это выглядит. Но, прошу… послушай… Александр остановился. Его рука легла ей на плечо. Почти ласково. Почти. Он подошёл ближе. Так, что она почувствовала дыхание на своей шее. Медленно прошёлся губами по виску и прошептал ей прямо в ухо, так тихо, что можно было принять за шелест: — Не сейчас, Лиза. Не надо. Я не хочу слышать… очередную ложь. Саша резко отпрянул. Грубо схватил её за связанные руку и, не оборачиваясь, повёл вверх по лестнице. Каждый шаг резонировал болью. Но это была не та боль, которую можно унять. Это была та, что разъедает изнутри. И остаётся навсегда. Нет… Он… всё равно хотел бы прижать её к себе. Защитить. Обнять. Даже теперь. Даже после всего. Хотя правильнее было бы защитить всех от неё. ––– Наконец они выбрались наверх, прочь из мрака катакомб, где воздух был тяжёлым, как недосказанность. Свет фонарей, едва теплый и мутный, разливался по комнате, напоминая больше о зыбком приближении зари, нежели о спасении. Николай Васильевич бережно опустил безжизненное тело Оксаны на покрытый пылью длинный стол. Лицо её, как и прежде, оставалось неподвижным, но будто мирным — как у тех, кто уже давно не подвластен страху. Александр, крепко держа Лизу под локоть, повёл её к креслу, что стояло во главе этого самого стола, уставшего, скрипящего от времени, как и всё в этом доме. Он молча, как настоящий джентльмен, но с плохо скрываемой горечью, отодвинул для неё кресло, позволив ей сесть — руки-то у неё были связаны. И остался стоять позади, будто охранял… или прощался. — Нет, тут всё-таки гораздо уютнее, — нарочито весело заговорил Гуро, проходя вглубь залы. — Не то что в подвале. Мало ли… ещё простудитесь, заболеете, чихать начнёте, — его глаза скользнули по Лизе, теперь уже восседавшей в кресле словно надменная королева, скованная и всё же грациозная. — Я не болею. Никогда, — холодно, отстранённо бросила она, будто отвечала не ему, а кому-то из прислуги. Яков Петрович приподнял брови с тем самым лицемерным изумлением, каким так часто пользовались в петербургских салонах, и развёл руками, будто не ослышался, но охотно согласился с чудесами. — Нет-нет-нет, господа, мёртвых уносите вон! — скомандовал он резче, без тени прежнего веселья. — Не ровен час — смердеть начнёт. И немедленно отправьте кого-нибудь в деревню. Подмога нужна. А ещё… — он поправил манжету и с показной ленцой продолжил: — экипаж. Чтобы доставить арестованную в Петербург. Чем скорее — тем лучше. — Как? — голос Александра прозвучал грубо, резко, точно удар сабли по щиту. — Вы хотите… забрать преступницу? Позвольте напомнить, я обязан провести допрос и составить рапорт. По всей форме, — пальцы его сжали спинку кресла, застыв как гвозди. Всё его тело подалось вперёд, заслоняя её от чужих глаз, как рыцарь заслоняет последнего заложника от пули. — Я освобождаю вас… от этой формальности, — с ленивой усмешкой отозвался Гуро, но голос стал колким, как сталь на морозе. — Не стоит вам возиться с бумагами, у вас ведь, если не ошибаюсь, нет печати. Взгляды их столкнулись. Тяжёлые, неотвратимые. Как шпага о шпагу. Один — холодный хищник, другой — раненый зверь, не желающий выпускать добычу не потому, что она его, а потому что он не может иначе. — Арестованную я допрошу сам, — Яков Петрович медленно уселся в кресло напротив, развалился, как на приёме в театре. — Тогда я хотел бы присутствовать при допросе, — не отступал Александр. — Я бы тоже, — раздался вдруг негромкий голос Николая. Простой, почти юношеский, но с какой-то неожиданной твёрдостью, уместной только в минуты настоящей человечности. Гуро слегка прищурился, точно глядя на детей, решивших возразить взрослому. — А я бы хотел, господа, чтобы вы выполняли мои распоряжения, — его голос вдруг лишился окраса и стал серым, как канцелярская бумага. — Выносите тело. И вы, Николай Васильевич, как самый молодой… бегом. В деревню. За подмогой. Гоголь замер, опустив взгляд. Саша, не двигаясь, словно окаменел. Костяшки на его пальцах побелели, настолько он сжал спинку кресла. Взгляд — стальной, холодный и дрожащий. Он не собирался её отдавать. Он и сам не понимал — зачем. Знал, что должен. Но не мог. — Но, Яков Петрович, — начал он. — Я сказал — НЕТ, — жёстко оборвал тот, не повышая голоса, но так, что воздух в комнате стал тоньше. Саша переглянулся с Гоголем. Тот кивнул — устало, как бы извиняясь. И лишь тогда Александр отступил. Медленно, неохотно, будто каждый шаг давался с усилием. Он отошёл от Лизы. Она провожала его взглядом. Молча, без слов. И только он один заметил — как в её глазах мелькнул испуг. Настоящий. Живой. Такой, каким не испугаться заклятий и даже смерти. Только — одиночества. Пусть она преступница. Пусть. Но… внутри него кто-то выл, бессловесно, отчаянно, как зверь, запертый в клетке. Не оставляй её с ним. Но он уже не имел права остаться. Николай вновь подхватил Оксану на руки. Александр, бросив последний взгляд на Лизу, вышел за ним. Двери за ними закрылись — медленно, будто скрипом прощались с чем-то, что давно было не спасти. ––– 163 года назад: Снег в этих краях, казалось, и не думал таять. Он лежал, словно белая пелена судьбы, укрывая землю, в которой уже давно затаилось предчувствие крови. Молчаливый ветер гнал редкие снежинки по пустоши, влекомый к той самой неприступной крепости, что высилась впереди — чёрным громоздким пятном на фоне хмурого горизонта. Вдоль стен, словно марионетки на нитях, сновали воины в серо-чёрных доспехах. Сестры смотрели в ту сторону, затаив дыхание, будто бы вглядываясь в саму пасть ада. Каждая думала о своём, но сердца их билось в одном ритме. Мария, не отводя взгляда, дёрнула упрямую лошадь за поводья, будто бы пытаясь подавить внутреннюю дрожь. — И как же мы подберёмся к этому бесу Казимиру? — глухо, почти обречённо спросила она. Лиза, прищурившись, усмехнулась тем своим знакомым, ядовито-сладким выражением лица, которое обычно предвещало либо беду, либо гениальную шалость. — Про него молва ходит… что он страшный распутник, — произнесла она с жеманным акцентом, будто повторяя чужую глупость. Мария нахмурилась, не в силах уловить ход мысли. — Ну? — Мы очаруем его прелестной пленницей, — холодно, но со скрытым весельем выдала Лиза. Сестра приподняла бровь, будто в ней вселилась сама Мать-Ирония. — И кто же будет пленницей? — Ты и будешь, — с улыбкой тигрицы хмыкнула младшая. Ухмылка скользнула по её губам, быстрая и дерзкая. — Дай Бог, поймают гада. Вечер сгустился быстро, словно время само подгоняло события. Сестры, затаившись, выжидали, пока несколько стражников обойдут дозор и скроются за углом. Всё произошло молниеносно — крепкие пальцы вонзили клинок в горло одного из воинов. Он захрипел, осел на землю, будто рушась под тяжестью всей своей жизни. Тела небрежно оттащили в тень. Снятые доспехи заскрипели в руках, как будто противились чужой коже. Лиза переоделась быстро и ловко, поправила шлем, прикрывая волосы, и, крепко взяв Марию за локоть, повела её вперёд — шаг за шагом к логову зверя. У шатра их встретила охрана — два мужчины, с глазами, в которых не было ни разума, ни сомнения. — Кто такие? — один из них заговорил с подозрением, чуть сдвигая копьё. — Пленница для пана Казимира, — ответила Лиза на безупречном польском, ровно, чуть наглее, чем следовало бы. Мужчина кивнул и, не задавая лишних вопросов, распахнул полог. Внутри шатра воздух был тёплым, чуть сладковатым от вин и ладана, но в нём витала что-то иное — гниющая сила, что не пахнет, но чувствуется кожей. В центре, восседая на низком троне, сидел Казимир. Молодой — на вид. Даже красивый. Но глаза… глаза были бездна. Не то чтобы тьма — отсутствие. В них не отражалась ни свеча, ни человек, ни Бог. – Осмелюсь доложить, привел молодую панночку для вашего развлечения, — ровным тоном информировала Лиза, не отводя взгляда от колдуна. Он медленно отставил бокал, поднялся и подошёл к Марии. Рука его, тонкая, белая, словно обтянутая пергаментом, скользнула по её щеке. Она не шелохнулась. Но в глазах застыло нечто... почти благоговейный ужас. А потом он резко притянул её, грубо, не по-людски, и поцеловал. Холодно. Хищно. Лиза, скрывая за шлемом бурю, аккуратно обошла вокруг. Медленно, без резких движений — как охотник, подкрадывающийся к раненому зверю. Казимир даже не смотрел на неё. — Приятная пання, — сказал он, всё ещё держась за Марию. — Молодец. Получишь награду. — Уже получила, — резко, звонко, и — на родном русском — ответила Лиза. В один миг она сорвала обруч из-за пояса и с точностью, выверенной ненавистью, сомкнула его на шее колдуна. Он выгнулся, глаза налились кровью, руки дернулись, будто от удара молнии. Но прежде чем он успел что-либо сделать — Лиза, не давая себе ни секунды слабости, обрушила удар в висок. Тот осел, рухнул на пол. Без звука. Как марионетка, у которой перерезали нити. — Ты как? — Лиза метнулась к сестре, ловко развязывая ремни на запястьях. Руки дрожали, но движения были точными. — Надо тикать отсюда... — прошептала она, не давая себе разглядеть собственный страх. Но не прошло и мгновения, как в шатёр заглянули двое охранников. Первое, что они увидели — колдун, лежащий лицом вниз. Второе — две девушки с обнажёнными клинками. Первый не успел и вдохнуть — Лиза ударила в шею. Второй бросился было за помощью, но Мария метко швырнула в него нож, и он осел, вцепившись в грудь. Шатёр наполнился затхлым запахом крови. Лиза взглянула на сестру. — Нам придётся выйти через парадный. У нас всего несколько минут. Сестра кивнула. И впервые — без слов — в её взгляде была не обречённость, не страх. Готовность. Они сделали невозможное. И теперь за каждым их шагом стояла цена. Время шло. И снег всё ещё ложился мягким саваном, будто прикрывал следы двух грешных ангелов. ––– Яков Петрович, словно по-хозяйски, устроился в кресле, неторопливо переложил ногу на ногу и, как бы между делом, протянул руку к тарелке с виноградом, что чудом уцелела на краю стола. — Я, с вашего позволения, угощусь, — сказал он, уже смакуя плотную виноградину, — а то, понимаете, такая уж служба — со вчерашнего дня и маковой росинки во рту не было. Звук лопающейся кожицы ягоды прозвучал в тишине неожиданно громко. Лиза не ответила. Только её глаза — пронзающие, острые, как старинное проклятие, — поднялись на него и задержались с ядовитой холодностью. Он будто бы и не заметил. А может, заметил и нарочно продолжил: — Ха-ха, м-да… поводили вы нас за нос, госпожа Всадница, — проговорил он легко, с наигранным весельем, перекатывая косточку во рту, — мы уж, грешным делом, думали, что Всадник — это ваш муж. Лиза медленно вдохнула и, будто разжевывая каждое слово, произнесла: — Данишевский никогда не был моим мужем. Голос её звучал ровно, без надлома, но с той странной интонацией, которую может уловить только тот, кто сам умеет лгать, — как будто с каждым словом в груди что-то трескалось, оседало и горело, а лицо при этом оставалось неподвижным, как у статуи. — Он был моим слугой. Слово упало тяжело, будто вырезано ножом. Гуро чуть приподнял брови — то ли в удивлении, то ли в насмешке, но не вмешался. — Тридцать лет назад я начала искать человека… способного приготовить для меня особый эликсир. Подобие лекарства… — Лиза отвела взгляд в сторону, куда-то вглубь комнаты, будто ища там прежние годы. — Лекарство, которое помогало бы мне хотя бы на некоторое время оставаться в человеческом обличии. Когда наступал мой срок обращения в Черного Всадника. Слова звучали слишком спокойно. Слишком утомлённо. Так говорят не ведьмы. Так говорят уставшие люди. — Таким человеком оказался Данишевский. Он был из старинного польского рода смертных колдунов. Когда мы познакомились, он был совсем мальчиком, — она выдохнула через нос, почти незаметно, — он полюбил меня. А я… я не смогла ответить ему взаимностью. Глаза её на миг закрылись. Казалось, она что-то пересчитывает про себя — может, годы. Может, сны. А может — пролитую за неё кровь. — Тогда он вымолил у меня разрешение. Быть рядом. И служить до конца своих дней. Она чуть дрогнула. Пальцы, связанные верёвкой, дрожали. И не от страха. От осознания. Он больше не в этом мире. Алексей. Лёша. Такой надёжный, верный, в своей преданности походивший больше на пса, нежели на слугу. И его больше нет. А ведь он всегда был рядом. Почему же сейчас, в такой трудный момент, он её покинул? На лице девушки всё ещё не отражалось ничего. Но дрожь в плотно сжатых губах была слишком заметна, чтобы остаться незамеченной. Яков Петрович, не спеша, вытянул ещё одну виноградину, прищурился и кивнул с ленивой флегматичностью: — Ну, надо отдать должное… слово то своё он сдержал. Он произнёс это, будто вынося приговор, как если бы ничего из сказанного только что, не имело бы никакого значения. ––– 163 года назад: Снег лежал на земле плотным, хрустящим покрывалом, укрывая всё вокруг своим холодным спокойствием. Но ни Мария, ни Лиза этого спокойствия не ощущали. Впереди, в белом мареве, возвышались скалы — укрытие на ночь, последний привал перед тем, как они доберутся до хутора. За спинами — долгий путь, перед глазами — связанный, почти недвижимый Казимир, возлежащий поперёк лошади, как полено, как жертвенная туша, которую несут на суд. Мария, тяжело переводя дыхание, остановила коня. — Сестрица, давай-ка остановимся, — произнесла она, не спуская взгляда с пленника, что, несмотря на связанные руки и обруч на шее, смотрел на неё всё с той же, бесстыдно спокойной, почти лукавой полуулыбкой. Но Лиза была непреклонна. — До тех скал доедем, там и заночуем, — бросила она, не оборачиваясь. Глаза её были прикованы к горизонту, где серело небо, а мыслями она уже была впереди, в хуторе, где его, наконец, можно будет отдать в руки казаков. Где справедливость, пусть даже жестокая, восторжествует. — Небось, как лёхи узнают, что Мазовецкий сгинул, — усмехнулась Лиза, — наперёд него на наши земли не полезут. Слова её были остры, как лезвие, в голосе звенела злая решимость. — А мы доберёмся до хутора и передадим его казакам, а они — Гетману, и уж там-то эта нечисть получит по заслугам, — с нажимом произнесла она, словно сама вершила приговор. — А что с ним учинят? Как думаешь? — нерешительно спросила Мария, не в силах отвести взгляд от пленного. В её голосе сквозило что-то хрупкое — тревожное, болезненно-человеческое. — Думаю, колесуют. — Лиза усмехнулась. — А потом четвертуют. Собаке — собачья смерть, — заключила она, и в её голосе не было ни жалости, ни сомнения. Только ледяное удовлетворение. Казимир не проронил ни слова. Лишь взгляд его скользнул по лицу Марии. Не грубый, не вызывающий — почти ласковый. Почти прощённый. Вскоре сестры разбили привал у подножья скал. Ветер посвистывал между камней, костёр потрескивал в тишине, а ночь ложилась, будто саван. Лиза, убедившись, что всё спокойно, задремала, прижимая к груди меч, словно ребёнка. Но Мария спать не могла. Что-то внутри разрывалось, звенело, беспокоило. Тихо, на цыпочках, она поднялась и подошла к связанному колдуну. Он лежал, как и прежде, безмолвный, как будто и не чувствовал ни холода, ни обруча на шее. Она провела пальцами по его щеке, едва касаясь. Губы её дрогнули. Казимир открыл глаза. — Доброй ночи, красавица, — прошептал он, и в этом голосе было столько яда и мёда, что кровь в венах замирала. — Умолкни, — резко прошептала Мария, бросив быстрый взгляд назад, на спящую сестру. — Постой. Одно лишь слово, — всё тем же змеиным голосом вымолвил он. — Не о чем мне с тобой говорить. Ты моего батьку убил, — отрезала она, отводя глаза. — Он хотел убить меня. Я защищался. Это война, Мария, — мягко, почти ласково прошептал колдун. Мария замерла. — Ты богоотступник. Зубы мне не заговаривай, — прошипела она, но голос дрогнул. Казимир замолчал. Пауза повисла между ними, давя и раскаляя. — Я живу уже двести лет… — начал он, и голос его был убаюкивающе кротким, почти мольбенным, — …и всё мне надоело. Эти бойни. Кровь. Да, каюсь, много женщин у меня было, но ни одна красавица не заставила бы меня захотеть покаяться перед Господом, лишь бы заслужить доверие. Я понял: спасение моё в покаянии и любви. Если б мне выпал шанс… я бы бросил всё. Ушёл бы в скит. Молил бы Бога о прощении и... твоей любви. Глаза его, тёмные, как сама ночь, горели. И Мария замерла, заворожённая этим странным блеском. – Ну значит другая судьба тебе уготована... — Моя судьба — в твоих руках, — шептал он, — как очи мои тебя увидели, так и затуманились. А как поцеловал я тебя — губы до сих пор горят… Окажи милость, перед тем как меня мукам предать, поцелуй... Он потянулся к ней, и она — к нему. Почти. Почти… Губы едва не соприкоснулись. Но вдруг — звонкий, чужой голос прервал их, словно меч сквозь грудь: — Сестра! Лиза. Вся напряжённая, злая, как сам гнев Божий, с мечом в руках, словно громовая кара. Она угрожающе склонилась над ними, сверля Мазовецкого тяжёлым взглядом. Мария вздрогнула и резко отпрянула. Встала, но слова застряли в горле. — Или поспи. Я сама его покараулю, — спокойно, но так, что холодок пробежал по коже, проговорила Лиза. Она села рядом, не отводя взгляда от колдуна. Тот лишь усмехнулся и закрыл глаза, будто и не было этого мгновения. Будто уже знал: дело сделано. Мария вернулась к лежанке. Легла. Но глаз не сомкнула до рассвета. ––– Грязь всё ещё налипала на сапоги, а вечернее небо темнело, словно в знак молчаливого одобрения всем грехам этого дня. Николай аккуратно, почти по-хирургически точно, уложил бездыханную Оксану на ступени, будто та была не мертва, а просто устала от жизни и решила вздремнуть перед новым актом этой драмы. – А вам не кажется поведение Якова Петровича… хм… несколько оскорбительным? — подал голос Александр, при этом явно сдерживая порыв ударить ближайшую стену. — Мы с вами, между прочим, больше всех сделали для этого расследования. Больше всех рисковали. И как никто другой имеем право присутствовать при допросе. Гоголь молча кивнул, словно соглашался, но на лице у него гуляли призраки таких мыслей, что лучше бы их и не знать. Быть может, он мысленно уже сочинял отчёт, а может — роман. – Николай Васильевич, — не выдержал Бинх, — вам что, не интересно? Гоголь моргнул, будто вернулся из какого-то абстрактного ландшафта. Опять кивнул. Осмотрелся и повёл носом, как ищейка. – Здесь есть один чёрный вход, — отрывисто заявил Саша, глаза его яростно блестели. — Идёмте за мной. Николай, наконец окончательно очнувшись, хмыкнул, и, сверкая спокойной язвительностью, спросил: – Интересно, конечно. Особенно, откуда вам это известно… Бинх резко остановился. Челюсть чуть напряглась, вены на шее едва не выговаривали по слогам его возмущение. – На что вы намекаете, Николай Васильевич? – Я не намекаю, господин Бинх. Я… прямо спрашиваю, — с ленивой и почти преступной весёлостью продолжил Гоголь, будто наслаждался каждым уколом. Александр фыркнул, поправил треуголку с таким видом, будто собирался дать театральный поклон, и отрезал: – Ну что ж, раз вам так интересно… Извольте. Прямо в этом самом проходе, мы с Елизаветой Андреевной придавались греховным страстям, а также…— – Всё, хватит! — тут же оборвал его Николай, лицо которого мгновенно приобрело оттенок старинной костельной фрески: святость в ужасе и немой укор. Саша хмыкнул, и без извинений — потому что, собственно, и не собирался — приоткрыл незаметную дверцу со стороны заднего двора. Она скрипнула, как совесть Якова Петровича. – Сам ведь хотел знать ответ, — пробормотал он с тенью ехидной гордости. — Вот и получай. И, не оглядываясь, скрылся в полумраке тайного коридора, оставляя Гоголя у порога с лицом человека, который вроде бы и возмущён, а вроде бы и жалеет что вообще осмелился что-то сказать. ––– 163 года назад: Ветер стонал в предрассветной мгле. Он не просто шумел — он выл, словно сам ад, вылезший из-под земли, рвал сухие травы, ломал мёртвые ветки и обволакивал мрак дыханием бездны. Воздух стоял тяжёлый, вязкий, будто наполненный гарью и древним заклятием. Лиза спала, свернувшись у подножия камня, будто ребёнок, не ведающий, что весь мир уже катится в бездну. – Яхонтовая моя... – прошептал Казимир, его голос был не более чем шелест, но этот шелест, как яд, вполз в уши Марии. Она рывком села. Тело дрожало — то ли от холода, то ли от страха, то ли от чего похуже. – Подойди ко мне, – мягко, но не терпя возражений сказал он. Она поднялась. Пальцы сжимали рукоять меча, будто последнюю ниточку здравого смысла. – Да благословит тебя Господь… – зашептал Казимир, и в голосе его смешались молитва, отрава и пение сирены. – Освободи меня… обещаю… вместе до гроба будем, любовь моя… и во век не пройдёт… Мария застыла. Сердце будто билось в горле. Она скосила взгляд на Лизу, всё ещё мирно спящую… – Сними с меня сей обруч… — Казимир не поднимал голоса, но в нём звенела какая-то древняя, звериная сила. Пальцы Марии потянулись — медленно, почти нежно — к змеиному обручу на его шее… – Стой! — как выстрел, как крик ангела с мечом, раздалось за спиной. Мария вздрогнула и застыла. Позади неё, с приподнятым мечом, стояла Лиза. Глаза её были полны не гнева, но боли. – Не делай этого, Мария. Он тебе, дурёхе, голову затуманил… – голос сестры дрогнул. – Да, сестрица… – почти с нежностью отозвалась Мария, оборачиваясь, – ты видать и впрямь умнее меня… за то я любить умею… и дерусь я лучше. И прежде чем кто-то успел опомниться, блеснул металл — меч Марии с шипением прорезал воздух. Сталь встретила сталь. Сёстры сплелись в яростном, первобытном танце. Клинки лязгали, как звон похоронного колокола, удары раздавались один за другим. Лица их искажались в пламени схватки — в них не было злобы, только отчаяние и страх. – Одумайся! Что я сделала тебе такого не правого?! — выкрикнула Лиза, защищаясь. – Ты просто не понимаешь! – воскликнула Мария, отбивая её выпад. Они кружили у края пропасти, где скалы уходили в бездну. Лиза неверно уклонилась, и Мария резко вышибла меч из её рук. Казимир медленно поднялся на колени, обруч всё ещё пульсировал на его шее. Его губы растянулись в улыбке, больше похожей на оскал. Мария не сомневаясь ни секунды занесла клинок над головой сестры, замазиваясь. Сталь блеснула в утренних лучах солнца, точно так же как и глаза Марии, — светло-карие, они расширились от ужаса и осознания того что она не чувствует более почву под ногами. Нелепая случайность и девушка скользя по камням у подножия горы, летит вниз. Крик, срывающий небо, пронёсся над ущельем — И тело Марии исчезло в бездне. Лиза затаив дыхание устремила взгляд в бездну. Пустой взгляд человека, которому более нечего терять. Она медленно подняла с земли меч. Руки дрожали. От боли, от страха и приятного предвкушения мести. В её глазах больше не было человека — только пепел и ледяной ветер. – Лиза, не бери грех на душу… – прохрипел Казимир, – не предавай меня царству загробному… Но Елизавета не слышала и не слушала. Да и не хотела вовсе. – Остановись! Не избежать тебе кары небесной! – взревел он, и в его голосе прокатился голос сотен погибших. – Я — твоя кара, – прошептала она. И взмахнула клинком, в котором лишь на миг, в отблеске стали отразилось лицо сестры, отчаянное и умоляющее. Мария кричала, а Лиза торжествовала. Меч рассёк воздух и плоть. Голова Казимира отлетела прочь, катясь по камням, оставляя за собой кровавый след, будто печать. Лиза обессиленно рухнула на землю. Ветер выл, словно оплакивая небо. Она смотрела вниз. Туда, где, быть может, осталась Мария. – Да будь же ты проклята во веки веков… – заговорила отрубленная голова, и голос её был не человеческий, а инфернальный, хриплый, надрывный, чуждый этому миру. – Обрекаю тебя на муку вечную! Лиза в ужасе отпрянула и перекрестилась. – А теперь ты бессмертна… – Но каждые тридцать лет должна ты приносить в жертву: двенадцать дев… и одного воскресшего. – И крайним сроком тебе будет ночь небесного Сварога… – А коли не выполнишь – умрёшь, и разверзнется ад пред очами твоими! И будут тело твоё драть на куски гиены огненные! – Прощай… тёмная ведьма… И с последним звуком, голова загоготала — зловеще, безумно, так как гогочут черти, отплясывая польку в раскалённых башмачках. В тот же миг небо содрогнулось. Вихрь поднялся над землёй. Тьма закрутилась в чёрной воронке. Воздух загустел, стал рвать плоть, цепляться за душу. Лиза закричала — сначала по-человечески, потом… не человечески. Этот крик разнёсся по земле, по холмам, по деревням. Но никто не отозвался. Потому что этот крик принадлежал уже не Лизе. В вихре родился он — новый Чёрный Всадник. Проклятье, впоследствии оставившее след на очень многих... ––– Комната утопала в мягком полумраке. За окнами серел рассвет, но свет не проникал сквозь тяжёлые портьеры. На столе в центре зала стояла плошка с виноградом, выложенным в строгом порядке. – Двенадцать плюс один... не так ли? – с ленивой деловитостью произнёс Яков Петрович, аккуратно раскладывая виноградины перед собой. Его голос был почти игрив, как будто он объяснял правила карточной игры, а не вел допрос предполагаемой ведьмы. Лиза сидела в кресле, выпрямившись, как статуя. Она не ответила, только посмотрела на него с выражением ледяного презрения. – Вы знаете, я внимательнейшим образом изучал свидетельства убийств, которые ранее совершались в этих местах, – продолжил Гуро, закинув ногу на ногу. – И долго не мог взять в толк вашу... систему. Всё казалось разрозненным, бессмысленным... Но однажды, – меня осенило. Он поднял указательный палец, будто учитель перед доской. – Слушайте меня внимательно, ладно? Не перебивайте. Мне не нужно, чтоб эти ваши... рога вырастали, – он изогнул бровь и театрально поднял руки, изображая демонические рожки обычно вырастающие из её спины, после чего довольно хмыкнул. Ответа вновь не последовало. – Так вот... Шестьдесят лет назад – вы убили здесь дюжину девушек. Тринадцатая жертва – старая, толстая, попадья. Тридцать лет назад – вы опять убили двенадцать девушек, а тринадцатой жертвой оказался молодой казачок, – произнёс он донельзя растянуто, вставая и подходя к спинке Лизиного кресла. Он медленно прошёлся за её спиной, опираясь на трость, наслаждаясь тишиной, как будто сам был дирижёром этого макабрического оркестра. – Тогда я задался вопросом: что общего между ними, этими... тринадцатыми? Что в них было особенного? И вот, представьте себе — дознался! – он театрально всплеснул руками, улыбаясь ещё шире. Лиза не шелохнулась, но её пальцы под столом, медленно сжались в кулаки. – Старая попадья, однажды подавилась вишнёвой косточкой, прямо на чужой свадьбе. Значит, захрипела, посинела, свалилась, как подкошенная. Все уже молились за упокой. И тут... как в комедии, один мужичок, подошёл, как встряхнул, – и косточка вылетела! Попадья получается что, — ожила. С тех пор, её все так и звали – воскресшей. Он развёл руками, будто сам был тому свидетелем. – Только вот… недолго она радовалась своей славе. Через месяц – отправившись в лес — по грибы, по ягоды, наткнулась прямо на Всадника! И была зарезана на опушке. – он замолчал, словно ожидая реакции. – В овраге, – поправила его наконец отозвавшаяся Лиза и голос её сквозил ядовитой нежностью. – Ну, вам, конечно, видней, – усмехнулся Гуро. – Не стесняйтесь, поправляйте меня, коли не прав. Он шагнул в центр комнаты, обернулся, будто бы вновь проверяя, играет ли весь его монолог в нужном тоне. – История повторилась и с молодым казачком. Лежал он себе на сеновале и вдруг молния шарахнула — и прямо в него. Четверть часа не дышит. Полчаса не дышит, а потом вдруг: бац! – воскрес. Правда и ему, не дали насладиться славой. Через два дня нашли его зарезанным на этом же сеновале, представляете? Он ловко подбросил трость и поймал, словно заканчивал фокус. – Тогда то, я и понял. Не просто дюжина нужна Всаднику. А тринадцатый — должен быть воскресший. Такой, что смерть уже вкусил... но вернулся. И быть может... и в этот, третий раз, Всаднику понадобится воскресший? На мгновение наступила гробовая тишина. – Вот почему я привёз сюда Господина Гоголя, – сказал он тише, почти с благоговением. – Я узнал его историю. Он родился мёртвым… затем внезапно ожил. Почему, правда неизвестно, но да ладно. За углом, во мраке, стояли Александр и Николай. Бинх стиснул челюсти, глаза его метали молнии. Гоголь же выглядел потерянным. Как будто внезапно стал пешкой в игре, смысл которой ему был неизвестен. – Я подумал, – продолжал Яков Петрович, – что если мне удастся заманить Всадника… наживца, так сказать… – он обернулся к Лизе, – но вы милочка, всё никак не ловились. Яков Петрович посмотрел на неё испытующе: – Вместо этого… вы зачем-то оживили эту несчастную мавку, затем опять её умертвили. Я до сих пор понять не могу, а собственно, к чему такие сложности? Лиза промолчала. Затем, будто сдавшись — или напротив, нарочно уступая — произнесла: – Сперва я думала, что это будет Николай. Но потом... я приказала Алексею сыскать мне другую жертву. Я бы не смогла… За стеной Бинх едва сдержал стон раздражения. Гоголь, краснея, опустил взгляд. Саша закатил глаза и едва не выругался. "Ну конечно. Опять он. Обожаемый, прелестный Николай…" Гуро, словно иронический актёр на сцене, картинно развёл руками. – Ух ты… То есть, я прошу прощения… вы влюбились? Удивлён, правда. Очень трогательно. — он издал ядовитый смешок. – Хватит! – почти выкрикнула Лиза. В её голосе дрожала усталость, как у зверя, загнанного в угол. – Делайте со мной что хотите. Везите в Петербург. Пусть меня там осудят и казнят. Ведь пока на моей шее этот обруч – повесить меня не составит труда.— почти что елейно произнесла она, стараясь не смотреть на Якова. Гуро одарил её долгим, непроницаемым взглядом. И с каждым мгновением его взгляд мрачнел. – А что вы так торопитесь, на тот свет? – неожиданно резко произнёс он. Лиза прищурилась. В её глазах впервые мелькнуло нечто похожее на тревогу. – У меня на вас, совершенно другие планы, – сказал он с тихой хищной радостью. В комнате потянуло холодом, хотя окна были закрыты. Где-то снаружи треснула ветка, и в тени коридора Саша и Гоголь обменялись долгим, тревожным взглядом. Что-то шло не так. Очень не так. ––– Всё происходило будто в глубоком, затхлом сне, где стены зала, тускло мерцающие огнём, стонали под тяжестью судьбы, что вот-вот разразится на глазах у всех. Лицо Гуро, всегда оживлённое насмешливой живостью, теперь застыло в холодной сосредоточенности. – Дело в том, что я прибыл в Диканьку не только по поручению Третьего отделения... — его голос звучал так, будто в нём отмерли остатки человека — только чиновник, машина, голос тайной власти, — я представляю тайное общество графа Бенкендорфа... Гоголь шагнул было вперёд, но Александр крепко сжал его за локоть, зная — ещё не время. – Это собрание самых влиятельных людей России... — Гуро говорил без тени стыда, не таясь в бесстыдстве и высокомерии. — И, разумеется, нас интересует секрет бессмертия... Вы, госпожа Всадница, — наш шанс на вечность... Лиза выпрямилась как струна, но взгляд её дрожал — в нём было столько усталости, что стены могли бы осыпаться от него. – А если я откажусь вам помогать? — её голос, хоть и звучал твёрдо, таил в себе трепет осознания обречённости. – Тогда боюсь, с вашим юным, очаровательным писателем может случиться несчастный случай... он утонет, сгорит, или просто исчезнет. А ваш полицмейстер? Ну… в Петербурге легко можно придумать, что он мятежник. И тогда — виселица, колесование, четвертование… Тут уж, знаете, как мне больше понравится… — усмехнулся Гуро, и даже у пламени задрожали языки. Саша медленно, словно в холодной воде, протянул ружьё Николаю. – Николай Васильевич, стрелять умеете? — сухо спросил он. – Да, — кивнул Гоголь, голос его был уже не голос писателя, но голос мужчины, готового потерять всё. Он медленно кивнул, принимая ружье. – А как же вы Александр Христофорович? Саша лишь отмахнулся и решительно сдвинув брови, произнес: – Нет, пленницу мы ему не отдадим. Александр шагнул вперёд — и не нужно было слов. Они оба знали, что никому не позволят взять её. Ни как ведьму, ни как женщину. – Я вам верил...— выходя из укрытия, с ружьём наперевес мрачно бросил Николай. — а вы оказались мерзавцем...— он резко перезарядил ружьё, не отрывая тяжёлого горького взгляда от Гуро. Яков Петрович обернулся, и в глазах его на миг мелькнуло настоящее изумление. – Во-первых подслушивать, Николай Васильевич некрасиво. Во-вторых почему вы не выполняете моих распоряжений? — ледяным тоном произнес Яков Петрович. – А мы более не обязаны следовать вашим указаниям, Господин Гуро, или как вас лучше называть? Посыльная шавка Бенкендорфа? — Александр зашёл с противоположной стороны, становясь позади вскочившей Лизы. Гоголь упрямо навёл ружье на дознавателя. – Именем закона, вы арестованы! — с необычайной силой проговорил Николай. У Гуро от изумления даже брови на лоб полезли. – Тихо-тихо, вы не кипятитесь так, Николай Васильевич, ну что на вас нашло то? Ну вы же ведь не всё знаете? Безусловно ваше усердие, — он посмотрел сначало на Гоголя, потом на Бинха, — будет вознаграждено! Николай Васильевич, Вы ведь писатель? Ваши тиражи, будут выходить каждую вторую неделю, поверьте, Александр Сергеевич, помрёт от зависти! А? Николай Васильевич? А Вы, Александр Христофорович, у меня с собой, уже подписанный Бенкендорфом указ, дело осталось за малым, всего лишь подпись государя, но с этим проблем не возникнет! О назначении Вас, главным обер-полицмейстером Питербурга! А? Ну как вам Господа? — слишком уж гладко стелил это гад. Александр насторожился. – Вы ведь, хотели послужить отчеству? — ухмыльнулся Яков, смотря на Александра, после перевёл взгляд на Гоголя, — Как говорится, «честь —честью, а дело — делом» – Вот вы сейчас арестуете меня, шум поднимете, в лучшем случае навсегда останетесь никем, в худшем, вас обоих ждёт виселица, так что похоже что, выбора то у вас нет. Опускайте пистолет, — произнес Яков Петрович. Николай же наоборот лишь больше нахмурился, очевидно размышляя о чем-то. Александр Христофорович шагнул вперёд, кивнул сам себе и почти что одновременно, они с Гоголем произнесли, с той разницей что Гоголь громче, а Бинх тише: – Вы правы... Выбора у нас нет, «дело — делом, а честь — честью»! Николай резко вскинул оружие и не целясь стрельнул как ему казалось в Гуро. Однако тот успел ловко увернуться и пуля прошелестев попала прямо в шею Лизе. Николай и Александр одновременно крикнули: – ЛИЗА! Саша не теряя времени бросился вниз, не зная что делать. Пуля прошла на сквозь, возможно задела гортань, и чёрт возьми! Как же здесь, сейчас не хватало Бомгарта! Маленькая почти незаметная слезинка скатилась с его щеки, пока он нежно прижимал к себе Лизу. – Вы что наделали!? — взревел Яков Петрович. – Нет, я вас не на каторгу... Я вас обоих в жёлтый дом упеку! К буйно помешанным! — голос Якова Петровича искажался от гнева и страха, от какой-то почти животной злости, которой сам он, казалось, не был хозяином. Словно внутренний бес, вырвавшийся наружу. Он рванулся вперёд, схватив Николая за плечи, яростно тряся его, словно хотел вытряхнуть из него душу, стирая с лица последние остатки юношеской невинности. – Нет, вы у меня в каземате сгниёте! Погублю вашу не начавшуюся карьеру! На опыты отправитесь, в анатомический театр, никчёмное вы ничтожество! — орал он, захлёбываясь собственной злобой, — Вместе со своим тупоголовым дружком — на куски пойдёте! Господским псам! Гоголь пытался вырваться, но был не в силах. Его пальцы соскальзывали с локтя дознавателя, разум плыл. Всё происходило как будто не с ним. Где-то вдали, будто во сне. Александр же, не зная, что и предпринять, бессильно опустился на колени рядом с Лизой. И не зная как помочь лишь сжал её ладонь. – Обруч... сними его... я не могу дышать, — прохрипела Лиза. Саша лишь на миг засомневался, но видя как девушка начинает синеть... Любовь пересилила, и он, не думая ни секунды расстегнул обруч. Ранка на шее мгновенно затянулась. – Бинх! — взревел Гуро, но было поздно. Лиза резко открыла глаза, вздохнув полной грудью. Незримая волна прокатилась по залу и Александра отбросило прочь, он ударился об стену, с шипением скользя по полу. Гоголь, словно марионетка, врезался в мебель, провалившись рядом. Он упал неподалёку от Бинха. Пред Гуро тот час предстал Черный Всадник во всем своём орудие, с мечами наперевес и мрачной решимостью. Они столкнулись в ожесточённой схватке. Яков едва ли мог долго выстоять перед ней. Неразумно рассчитав свои возможности, он бездумно нападал. И вот ему удалось пригнуться, схватив с пола пистолет. Выстрел. Второй. Пули проходили насквозь, а Всадник без особого труда, просто взял и оттолкнул от себя Гуро, да так, что тот отлетел в дальний угол, сломав маленький столик. В тот же миг Всадник вновь стал Лизой, она мягко опустилась на колени перед Александром, у которого всё ещё раскалывалась голова от удара. Гоголь валявшийся рядом, пошевелил рукой и тоже резко пришел в себя. Лиза взяла их обоих за руки. – Я прошу вас обоих, послушайте меня сейчас очень внимательно. Я никогда никого не любила до встречи с вами... Да это выглядит странно и неправильно, но я не могу по-другому. Саша привстал на локтях. –...я думала у меня нет сердца. Я должна была принести вас в жертву, но не смогла, — она взглянула на Николая, — а вас... Саша, я должна была убить, множество раз, но не смогла бы, и сейчас не смогу. Прошу поверьте, только сейчас, спустя много лет, я испытала что это такое — любовь. Александр растерянно кивнул, сознание всё ещё плыло. Сильно же он приложился. Николай же наоборот отпрянул от неё как ошпаренный. – Послушайте, у меня есть ещё тридцать лет, прежде чем я умру страшной смертью, ведь я больше не хочу никого убивать. И все эти тридцать лет я хочу подарить вам. Вам обоим. — она проникновенно стихла, а у Бинха в голове забарабанило. Простите, что? Она предлагает им жить втроём, уподобляясь Европе? – Николай... Вы тёмный, вы такой же как и я, мы на одной стороне, — начала Лиза, видя как колеблется Гоголь. На Сашу можно было и не смотреть, сейчас его казалось заботила лишь боль в висках, а уж кто, и куда его хотел увезти — нет. – Да... я такой же как и Вы, — выдохнул Николай. — Но мы с вами не на одной стороне..— он резко выдернул руку и отодвинулся. Лиза рвано вздохнула, от осознания что его, ей больше не вернуть. – Вы погубили множество людей...— обвиняюще прошептал Гоголь. – Да, но я не выбирала такой жизни! — отчаянно воскликнула Лиза. И Саша её понял. Слишком уж хорошо он знал, какого это, убивать поневоле. Перед глазами замелькал Кавказ, все те битвы что ему пришлось пройти чтобы выбраться живым. Он слабо сжал руку Лизы в ответ и она мгновенно обратила всё внимание к нему. Он не проронил не слова, лишь тяжело кивнул. Лиза же схватившись за его плечи отчаянно зашептала — прошу, не покидай меня, — она чуть ли не захлёбывалась в своих слезах, тушь с глаз потекла, — не оставляй меня, прошу, только не ты, хотя бы не ты! — её отчаянный шепот был больше похож на крик боли. Саша мотнул головой, сильнее сжав её руку в своей. – У нас в запасе целых тридцать лет... и я умру...— прошептала Лиза, более уверенно. Она больше не смотрела на Николая. Тот был слишком молод чтобы понять глубину её раскаяния. Из мрака, повисшего над залом, где искажённые светом ламп лица словно теряли человеческий облик, прозвучал хрипловатый голос — тот, что обрывал атмосферу, как лезвие по гортани: – Ну на счёт тридцати лет, это ты, конечно, погорячилась. Из темноты медленно выступила Христина — та самая невзрачная хозяйка гостиницы, привычная к теням и шепотам. Но теперь, в свете правды, она не просто старушка. Она была бурей, выждавшей момент. Затаившейся среди руин памяти. – А ты здесь что забыла, старая? — прошептала Лиза, поднимаясь с пола с тем выражением, в котором смешивались страх, знание и ужас. Но то, что сказала Христина, оказалось не просто ударом — это был нож, загнанный в сердце воспоминаний: – Ах ты, змеюка. Не такая я уж и старая, всего-то на пять лет старше тебя... сестрица. В эту секунду даже воздух в зале словно застыл. Николай с Александром переглянулись — и в их глазах отражалась та же беспомощная изумлённость, как у тех, кто осознаёт, что всё, во что они верили, — ложь. – Мария? — сдавленным шёпотом выдохнула Лиза. И будто в ответ на её голос — реальность раскололась. В голове Марии, этой странной, сломленной сущности, прошли чередой забытые картины. Бесформенная темнота, падение со скалы, и — всевидящий пылающий глаз, пульсирующий в чёрной пустоте. – Имеется ли у тебя заветное желание, Мария? — гулко и ужасающе спросило пламя. И вот, ответ прозвучал как приговор: – Возвратиться обратно в людской мир и отомстить. Мгновение — и тьма накрыла её, увлекая в новую форму, старящую плоть, но не душу. Проклятие было заключено: служить, мстить, и вновь молодеть лишь в миг мести. И в настоящем времени, словно замыкая круг, Мария распрямилась. Морщины исчезли. Кожа натянулась вновь. Она стала молодой — такой же, какой когда-то ушла в бездну. Бинх, уже видавший слишком многое, лишь тяжело перекрестился, ощущая, как пальцы инстинктивно нащупывают рукоять сабли. Он знал — всё только начинается. – Ну, здравствуй, сестрица, — произнесла Мария, но это не был голос из прошлого. Это был голос из тьмы, наполненный забвением и местью. Она вскинула подбородок, и в одно мгновение Лиза с Николаем были подняты невидимой силой, их тела парили, как игрушки в руках злого кукловода. Сжимая горло, как тяжелая рука, она подняла их в воздух. – Как же долго я ждала этого дня... — тихо произнесла она, и Лиза взлетела ещё выше, её тело теряло контроль. Саша почувствовал, как боль пронзила его сердце, и в этот момент, весь мир стал таким хрупким, что его рука крепче сжала саблю. Он не знал, что делать, но чувствовал, как всё вокруг его сдавливает, как дыхание становится всё труднее. – Ты отобрала у меня единственную любовь! Я всё ждала, когда же ты, наконец, сама влюбишься... — её слова звучали как приговор. – И вот, прошло почти два столетия, и только этим двум удалось растопить твоё ледяное сердце. Спасибо вам, — она кивнула в сторону Гоголя, взгляд её был ледяным, — вы оказали мне большую услугу. И сейчас ты увидишь как они умрут. Александр бросился к ней, но его тело словно оказалось в замедленном времени. Всё происходило так, будто сама реальность сопротивлялась его действиям. Сабля в его руке почувствовала её магию, и вдруг, как по воле тёмных сил, она стала мягко плавиться, в то время как его грудь начала чувствовать тяжесть металла, приближающегося к ней. Его пальцы, сжимающие оружие, стали скользить, словно вода, не в силах удержать его от того, чтобы остриё не коснулось его собственной груди. Александр, охваченный леденящим ужасом, из последних сил удерживал саблю, не давая ей пронзить себя. Но металл всё равно коснулся груди. Пламя боли прорезало плоть. Лиза, продолжая бороться в невидимых путах, кричала, её голос был словно рёв, который эхом отражался от стен. – НЕТ ПРОШУ ТЕБЯ!! — её крик был полон такой боли, что казалось, сама вселенная замирала в ответ. Но Мария, стоя среди этих мучений, лишь хищно усмехалась, наслаждаясь этим моментом. И вдруг всё оборвалось. Она закашлялась и опустилась на пол, а на шее её блеснул тот самый обруч. Над ней — с торжествующей ухмылкой — склонился Алексей. Его глаза были полны спокойной решимости. – Ну здравствуй, свояченица, — пробормотал он, бросая взгляд на ошеломлённого Бинха. — Не самое приятное знакомство, признаю, но в этом доме места для двух ведьм нет. Он отпустил Марию. Николай и Лиза упали, словно нити оборвались. Лиза тотчас же бросилась к Александру, слёзы уже текли по её щекам. Алексей тем временем аккуратно вытащил саблю из груди Александра, — не глубоко вошла, слава Богу, стараясь не причинить больше боли, чем та, что уже была нанесена. Кровь потекла медленно, словно даже рана устала бороться. Саша тяжело дышал, в его глазах плавали слёзы, но не от боли — от невозможности всё контролировать, от того, что даже сейчас он оказался беспомощным. – Но как ты... — прохрипел он, хватаясь за рубашку, в которой уже расплывалось тёмное пятно. – Ну... у учёного всегда должен быть план "Б", — хмыкнул Алексей, подняв вверх небольшую черную пластинку, с выгнутым углублением, от пули. Он сел на колени и прижал ладонь к ране. Его губы зашептали что-то на латыни, и воздух вокруг задрожал от энергии. Казалось, даже свет стал чуть тусклее — будто сам мир затаил дыхание, наблюдая за тем, что делает Данишевский. Лиза, вся в слезах, крепко держала руку Саши. Он, несмотря на боль, тоже сжал её пальцы, словно всё ещё пытался её защитить, даже будучи наполовину без сознания. А в её глазах было столько ужаса и любви, что сама тьма отступала. Гоголь шатко подошёл ближе, его ноги дрожали, но он стоял. Смотрел, как Алексей творит невозможное, и чувствовал себя ребёнком, оказавшимся среди богов. Когда наконец шёпот стих, а воздух вновь обрёл плотность, рана затянулась. Неровно, тяжело, но достаточно, чтобы Александр остался жить. Лиза выдохнула с облегчением и в тот же миг, словно прорвалась, вскочила и с рёвом накинулась на Марию. Они покатились по полу — Лиза срывала с неё остатки злобы, как будто могла стереть всё горе. – СУЧКА! ТВАРЬ БЕЗМОЗГЛАЯ! Я ТЕБЕ ВСЕ ПАТЛЫ ПОВЫРЫВАЮ! – кричала она, вжимая сестру в каменный пол. Мария хрипела, не уступая — они обе были ведьмами, обе были сильными, и сейчас в этом бою сошлись не просто сёстры, а две силы: разрушение и любовь. Гоголь бросился вперёд, схватил Лизу за руки, пытаясь утащить от Марии. Это было нелегко — её злость будто сделала её сильнее, как сама стихия, не подвластная разуму. Но он справился. Он держал её, как когда-то удерживал собственные чувства, и она дрожала в его объятиях, хотя сердце всё ещё билось с яростью. Алексей между тем быстро и ловко связал Марию, его лицо было жёстким, взгляд — каменным. Он смотрел на неё с таким презрением, как будто видел не человека, а то, что осквернило мир. – Какой пассаж... – раздалось со стороны, и тень вновь упала в зал. На середину зала вышел Яков Петрович. Он неспешно хлопал в ладоши, и в этом аплодисменте было больше яда, чем во всех его угрозах. – Браво, – усмехнулся он. – Не удалось заполучить младшую ведьму – придётся... – его взгляд скользнул по свободной от обруча шее Лизы, – ...довольствоваться старшей. – А с чего вы решили, что мы отдадим вам преступницу? – холодно отозвался Гоголь. Он наклонился и поднял саблю Бинха. В его руках она уже не дрожала – в его глазах горела твёрдая решимость. – Ну что ж вы, Николай Васильевич, зачем вам это? – ласково начал Гуро, – Я всё понимаю... Но знаете, вы мне очень симпатичны. Я хотел бы порекомендовать вас самому Бенкендорфу. Представьте, какое будущее вас ждёт! – Полчаса назад вы называли меня тупым ничтожеством, – сухо отрезал Николай. – И знаете... Я не хочу иметь ничего общего с таким человеком, как вы. Гуро хмыкнул, но был не удивлён. Он подошёл к связанной Марии, но путь ему преградил Алексей. – Ну полно вам, Алексей Алексеевич. Все мы на нервах… – Он прищурился. – Но знаете, в Петербурге до сих пор помнят вас и ваш... необычный род деятельности. Лёша замер, будто вспомнил что-то, что стоило забыть. Он нехотя отступил. – Да, вы правы. Мы все на нервах. – Он не улыбался, перезарядил ружьё и навёл его на Якова. – Но и у нас остались принципы. Гуро сдержанно улыбнулся, схватил Марию за плечо и повёл к выходу. Его взгляд скользнул по всем в зале — и в нём была горькая победа. – Ах, эта любовь... Прекрасные светлые чувства, – бросил он, исчезая за дверью. Как только Гуро покинул их дом, Алексей наконец выдохнул и опустил ружьё. Тяжело. Плечи у него дрожали. И тут в зал ворвались Бомгарт, Вакула и растрёпанная Василина. – Я... не успела? – пролепетала она, но увидев, что все живы, её лицо озарилось. Она кинулась обнимать отца, а потом подбежала к Бинху. – Леопольд Леопольдович! Скорее! Ему нужна помощь! – закричал Гоголь. Бомгарт опустился на колени рядом с Александром, вытащив свой чемоданчик. – Жить будет... – прошептал он, изучая рану. Но вдруг замер. – Правда вот... Что это? Он провёл пальцами по зажившей ткани. – Я никогда не видел ничего подобного... Лиза бросила острый взгляд на Алексея. Тот быстро отвёл глаза, почесал затылок и пробормотал что-то неразборчивое. Ну а что ему было делать?.. Давно он не вытворял подобного. Лиза то серьезных ранений иметь просто не могла. ––– Николай вышел на улицу. Холодный воздух встретил его сыростью, и белёсый туман стелился, сливаясь с землёй, будто сама природа решила скрыть всё, что здесь произошло. Вдали, словно черти, каркали вороны, кружась по небу, — утро наступало, но казалось, оно не несёт ни пробуждения, ни надежды. Только усталость. На ступенях поместья Вакула сидел с дочерью, крепко прижав к себе Василину. Та что-то тихо ему шептала, уткнувшись носом в его плечо. Поодаль стоял Тесак, у которого не хватало терпения: он приставал к Бомгарту, который всё ещё держал в руках окровавленные бинты, пытаясь объяснить, что «да жив будет ваш Христафорыч, только бы не дёргался». А у ворот уже ждала запряжённая повозка. Лошади топтались на месте, фыркая. Их дыхание клубилось в утреннем тумане. Двое казаков вели связанную Марию. Она больше не сопротивлялась. Молодая, красивая — но с лицом иссохшей ведьмы, в глазах которой давно не было ни слёз, ни жизни. Только обида и одиночество. За ней шёл Гуро. В его походке чувствовалась усталость, но и что-то вроде торжествующей хищной грации. Он вдруг замер на ступенях и, не поворачиваясь, бросил через плечо: — Ну что ж, господа… Вот и всё. Он говорил как человек, который только что вышел из театра после затянувшегося представления. — Вам удалось стать свидетелями тайного расследования, а теперь… вы — носители государственной тайны. А за её разглашение, как вы понимаете… – он повернулся и ухмыльнулся — …голова с плеч. Он сделал жест, словно кому-то поправлял воротник. — Так что, советую — помалкивать. Он сделал несколько шагов к повозке, но вдруг обернулся, окинув Гоголя тяжёлым взглядом. — Николай Васильевич… Он словно выговорил это имя с изумлением — как будто оно теперь значило куда больше, чем он хотел бы признать. — Думаю, вы ещё долго будете вспоминать эти чудные вечера… на хуторе близ Диканьки. На этот раз в его голосе была какая-то странная печаль. Или сожаление? Или просто усталость? Но Николай не ответил. Он стоял, словно вкопанный, с потемневшим лицом. Его рука непроизвольно сжалась в кулак. Он чувствовал: всё, что произошло, изменило его. Он уже не тот мечтательный юноша, приехавший в Диканьку. Он знал — теперь его душа носит тень, и с этим придётся жить. Но там, в глубине, всё же теплилось нечто важное. Лиза жива. Александр тоже. Даже этот самодовольный Данишевский. А он выстоял. Они все выстояли. Это ли не повод не сломаться? Николай лишь слегка кивнул. Не проронив ни одного лишнего слова. Гуро, сев в карету, даже не оглянулся. Повозка тронулась. Колёса тихо загремели по булыжникам, растворяясь в молочном мареве утра. Гоголь посмотрел ей вслед и, не стесняясь, пробормотал себе под нос всё, что думал об этом человеке. Нелестно. По-южному ярко. По-настоящему. Туман начал рассеиваться. Над головой забрезжил первый свет, и впервые за всю ночь он казался не зловещим, а тёплым. Пусть впереди много неизвестного. Пусть беды не ушли навсегда. Но пока они вместе — всё ещё возможно.