Подари мне жизнь

                   Свет экранов разливается холодным сиянием по стенам, отражаясь в серебристых кабелях и стеклах пробирок. Воздух гудит от тишины, такой густой, почти живой. Где-то тихо щелкает реле, мигает индикатор, и этот звук кажется слишком громким. Тело Тае медленно плавает в регенеративной капсуле, окруженной теплым голубым сиянием.       Джин медленно пролистывает файлы на мониторе. Его лицо мягко освещает экран, глаза заняты поиском, внимательно пробегают по строчкам сообщений.       — Здесь есть еще одна папка… — говорит он, почти шепчет. — «Важное». Намджун поднимает взгляд от кодов.       — Давай проверим. Что там?       Джин качает головой.       — Это ручное шифрование. Ее. Дженни.       Клац. Открывается папка. Тишина.       На экране — единственный файл: «Передать Хай-Джуну».       Джин выдыхает:       — Это письмо. Она просила его переслать на указанную почту, помнишь?       Юнги, сидя немного в стороне, медленно отставляет чашку кофе:       — Не спеши.       Его голос мягкий, но внутри слышно напряжение.       — Мы даже не понимаем, что там произошло с ней, а ты хочешь просто отправить что-то, не зная, что внутри?       Джин слегка надувает губы.       — Это личное.       Юнги поднимает глаза.       — Я не хочу лезть в ее жизнь, но очень часто личное является ключом к важному общему.       Взгляд Намджуна скользит между ними. В нем колебания, усталость, но и уверенность.       — Открывай, — тихо говорит он.       Щелчок клавиши.       Строки письма медленно проступают на экране.       Трое смотрят молча, и, кажется, будто время в комнате остановилось.       «Привет, Хае!       Если ты читаешь это сообщение, значит, что-то пошло не так. Не паникуй — просто выслушай до конца. Я не могу сказать тебе всего, потому что даже сейчас не знаю, насколько это безопасно. Но я должна попросить тебя об одном: поезжай в мой дом, прямо сейчас, не откладывая. Найди мою маму. У нее есть важная информация для тебя!       Если меня не будет несколько дней подряд — не ищи меня сам, не задавай вопросов никому, даже тем, кому привык доверять. Люди, с которыми я имела дело, не прощают ошибок. Иногда они наказывают даже за молчание.       Я надеюсь, ты поймешь, почему я не могу объяснить все. Просто доверься мне. Прошу!       А теперь… если ты до сих пор читаешь, значит, мне повезло, и хоть на несколько минут я могу быть искренней.       Хае, я не знаю, увижу ли тебя еще когда-нибудь. Может, это письмо – единственные настоящие слова, которые останутся между нами.       Я не могу писать, что люблю тебя, потому что это слишком просто и слишком больно. Но если любовь — это память о человеке, который всегда в сердце, даже когда мир разваливается на части, — то я любила тебя всегда. И сейчас — люблю… Безгранично…       Прости меня… Если сможешь…       Если когда-нибудь вспомнишь меня — не с грустью. Просто улыбнись. Я хочу, чтобы ты знал: никогда, ни разу в жизни, я не пожалела, что встретила тебя!       Дженни.       P.S. этот канал безопасен, там надежные и проверенные люди.       Обнимаю тебя. Люблю.»       Пока Джин читает, в воздухе растет напряжение, как перед грозой. Каждое слово Дженни — как дыхание, как шепот через расстояние и время. Когда он доходит до конца, в голосе слышна дрожь, как если бы она стояла здесь, рядом, и прощалась.       В лаборатории царит молчание. Долгое, неподвижное.       Первым нарушает тишину Юнги. Он откидывается на спинку стула, смотрит куда-то во тьму, медленно проводит пальцами по губам.       — Черт… — шепчет. — После этого еще больше вопросов, чем ответов.       Его голос срывается на горький смех.       — Я чувствую нутром — здесь все не так просто. И этот Хае-Джун… Кто он вообще?       Намджун уже щёлкает по клавишам.       — Сейчас узнаем. Я пробью по базам.       Юнги бросает короткий, резкий взгляд в его сторону:       — Только осторожно. Если она хотела его уберечь, значит, причины были.       На минуту он задумывается.       — Но письмо все равно нужно отправить. Если она просила в такой момент, то вероятно, это было важно для нее.       Он снова смотрит на экран, где все еще мерцает имя Хае-Джун.       Глаза Юнги становятся серьезными, почти черными. Он отворачивается от монитора, смотрит на тусклый утренний свет за окном, затем переводит взгляд на капсулу с Тае:       — Почему мне кажется, что этот Хае-Джун еще появится. И не просто так…              …После двух бессонных ночей у постели Чонгука, Хае-Джун, наконец-то, вернулся домой.       Дом казался неестественно спокойным, как перед бурей, когда даже тишина не решается вздохнуть.       Он бросил сумку у двери, прошел в ванную, включил душ и стоял под горячей водой немного дольше, чем нужно. Хотел смыть усталость, запах антисептика, напряжение, оставшееся где-то под кожей.       После душа он натянул чистую футболку, вытер волосы полотенцем и бросил взгляд на телефон — десятки непрочитанных сообщений, групповые чаты, которые его уже раздражали своим присутствием.       Несколько быстрых движений по экрану и все прочитано или отложено «на потом». Он включил ноутбук. Легкий шум вентилятора, знакомый логотип, и рабочий стол, который за два дня успел превратиться в хаос.       «Нужно разобраться с отчетами», — подумал он, открывая почту.       Серые строки сообщений, привычные имена коллег, вложения, цифры в темах писем. Все обыденно, до боли.       И вдруг одна строка выбивается из общего вида:       «Для Хае-Джуна.»       Отправитель — неизвестный адрес. Он нахмурился. Спам? Но что-то сжалось у него в душе и заставило его открыть файл.       Курсор невольно остановился над письмом. Клац. На экране появилось несколько абзацев текста.       Первые слова — «Привет, Хае!» — и его сердце пропустило удар.       Он не дышал, пока читал.       «Если ты читаешь это сообщение, значит что-то пошло не так…»       Строки плыли перед глазами, но мозг ловил каждую букву, словно последние слова, которые он когда-либо услышит от нее. Он откинулся на спинку стула, не сводя взгляда с экрана.       Каждое предложение было как порез лезвием — тихое, холодное, неотвратимое.       «…не ищи меня сам, не задавай вопросов никому… Люди, с которыми я имела дело, не прощают ошибок…»       Его пальцы сжались в кулак.       Альфа вдруг понял, что дышит отрывисто, словно только что пробежал марафон. В голове звенело. Перед глазами стояло ее лицо — улыбающееся, теплое, живое. И эта улыбка теперь резала сильнее любой потери.       «…Я не могу писать, что люблю тебя, потому что это слишком просто и слишком больно…»       Губы слегка вздрогнули. Он проглотил воздух, словно он вдруг стал жидким.       Ладонью коснулся экрана, где осталась ее подпись — Дженни.       Ему захотелось ответить, написать хоть слово. Но курсор мигает — и тишина снова заполняет комнату.       Он еще раз читает последние строки.       «…если когда-нибудь вспомнишь меня — не с грустью. Просто улыбнись…»       Улыбнуться… Он пробует — но выходит только что-то вроде судорог.       Мир медленно сжимается вокруг него. Тишина ломается только коротким сообщением в углу экрана: «Соединение с сервером нестабильно.»       Хае-Джун отводит взгляд, и впервые за долгое время ему кажется, что комната слишком пуста. Холодный страх накрывает его с головой.       «Надо ехать к ней. Прямо сейчас! Немедленно!»       Он встает. Пальцы еще дрожат, когда он берет куртку.       Дверь закрывается тихо, почти беззвучно.       А на мониторе, который он забыл выключить, остается открытое окно с ее письмом — может быть, последним ее сообщением в этом мире…              

***

             Солнце стояло уже высоко, разливая по улице густой, мягкий свет. Хае-Джун ехал по знакомой дороге, крепко сжимая руль и пытаясь успокоить бурю в голове. Он повторял себе, что просто поговорит с ее матерью, что, возможно, это все — ошибка, что Дженни вот-вот ответит на его сообщение… Ее голубые глаза и лицо, то и дело всплывали в памяти, заставляя сердце сжиматься от боли. Он еще пытался надеяться на лучшее…       Но в глубине груди уже стоял холодный мрак липкого страха. И этот мрак сгущался вокруг ее имени.       Автомобиль плавно остановился у большого нового дома. Альфа вышел из авто, глубоко вдохнул и тронулся через маленькую детскую площадку, сверкавшую металлическими перекладинами под солнцем к ее подъезду. Его сердце билось быстро, но разум пытался держать контроль. Он даже продумал, что скажет что-то спокойное — не о работе, а что он друг и просто ехал мимо, и решил заехать, чтобы не испугать ее мать.       Но вдруг резкий удар по ноге.       Он вздрогнул, опустил взгляд и увидел у своих ботинок небольшой мячик — круглый, оранжевый, похожий на апельсин. Солнце отражалось на его поверхности, словно кто-то положил в траву каплю огня.       Хае-Джун наклонился, поднял его — и в этот момент услышал тоненький голосок:       — Простите, дядя! Это мой!       Он обернулся.       К нему бежал мальчик — в белой футболке с растянутым воротником и джинсах, которые были немного великоваты. Вьющиеся темные волосы падали на лоб, щеки розовели от бега.       Малыш поднял голову… и мир остановился…       Хае-Джун почувствовал, как земля поплыла у него под ногами.       Перед ним стоял… он сам.       Точнее — маленькая копия его самого.       Те же глаза. Та самая глубина цвета, смешанная с теплом… Словно он смотрел в зеркало прошлого… И такие милые ямочки на щечках, которые он видел только у одного человека — Дженни.       И запах…       Запах ударил по сознанию, рассекая его на миллионы обломков. Теплый, нежный, дикий и чистый. Запах кассии с легкой ноткой барбариса…       Альфа не ошибается!       Никогда!       Альфе не нужно тест ДНК или доказательства.       Альфа всегда узнает своего ребенка интуитивно, по запаху.       Он не слышал больше ничего — ни детского смеха с качелей, ни шелеста деревьев.       Только собственное дыхание, которое становилось прерывистым, и стук сердца, больно отдававшийся в ушах.       Мяч выпал из его руки. Ноги подкосились, и он опустился на землю на колени прямо перед мальчиком. Его пальцы, дрожа, коснулись детского плеча — он боялся, что тот исчезнет, ​​если он моргнет.       — Как… как тебя зовут? — прошептал он, едва слышно, но в голосе уже стоял надрыв, который он изо всех сил пытался скрыть.       Мальчик посмотрел на него широко раскрытыми глазами, в которых сияло солнце.       Он немного колебался, но потом ответил просто:       — Мама называет меня Мини... Но я уже взрослый — мальчик гордо поднял голову и растопырил пальцы — мне уже 5 лет! И меня зовут Джунмин!       Имя растворилось в воздухе, разрезав последние связи с реальностью… все, что до сих пор держало Хае-Джуна на поверхности оборвалось и ему показалось, что он проваливается в глубокий водоворот.       Он пытался вдохнуть, но кислорода не хватило. Сердце билось где-то в горле, с каждым ударом выбивая в душе мелодию острой боли… Перед глазами все поплыло, и он опустил голову, чувствуя, как слезы жгучими каплями касаются щек.       Хае-Джун не мог поднять взгляд. Имя отразилось где-то внутри него, отозвалось болью и теплом одновременно, записалось в генах и памяти навсегда.       Джунмин.       Пять лет…       Пять лет! Пять лет молчания, в которых он жил, даже не догадываясь, что где-то в этом мире ходит вот это чудо — его кровь, его маленькое отражение.       — Джунмин… — прошептал он, и в голосе звучало что-то между молитвой и отчаянием.       Мальчик удивленно наклонил голову, словно услышал в голосе что-то знакомое, но еще не мог понять, что именно.       — Вы в порядке? — тихо спросил малыш, коснувшись его руки. — У вас глаза… мокрые.       Хае-Джун растерянно улыбнулся сквозь слезы.       — Да… я просто… на солнце посмотрел, — сказал он, не в силах придумать ничего другого.       В этот момент со стороны дома раздался голос:       — Мини! Сынок, осторожно!       Мягкий, немного хрипловатый голос женщины, в котором сразу слышалась забота.       Альфа поднял голову.       К ним спешила пожилая женщина — невысокая, с поседевшими волосами, собранными в тугой пучок. На фартуке пятна от муки, в руках — полотенце. Она, очевидно, только что пекла что-то на кухне.       Но когда ее взгляд упал на Хае-Джуна, полотенце выскользнуло из ее рук и упало на траву.       — Вы… — ее голос задрожал, как натянутая струна. — Боже мой…       Он не успел ничего сказать. Слова словно застряли в горле, и альфа просто взглянул ей в глаза.       Они просто смотрели друг на друга. И в этих нескольких секундах — в ее взгляде, в том, как она положила руку на сердце, как посмотрела на мальчика — все стало понятно без объяснений.       Ее плечи немного вздрогнули. Она шагнула вперед, остановилась за спиной мальчика и нежно положила ладонь ему на голову.       — Иди, Джунмини, поиграй еще немного, солнышко. Бабушка сейчас придет, ладно?       — Но ведь…       — Иди, милый, — ласково, но твердо повторила она.       Мальчик кивнул и побежал к качелям, не забыв прихватить свой мяч.       И только когда он отбежал достаточно далеко, она снова взглянула на альфу.       Ее глаза блестели, но слез не было — только глубокая, беззвучная боль, в которой жила любовь к дочери и той правде, которой она боялась все эти годы.       — Вы не должны были приезжать, — прошептала она. — Если она написала вам, значит… что-то случилось. Что-то страшное…       Хае-Джун молчал. Он пытался вдохнуть, что-то сказать, но воздуху не хватало и слезы продолжали стекать по его щекам. Он судорожно вытер ладонью лицо:       — Где она? — спросил наконец. — Пожалуйста… где Дженни?       Женщина отвернулась к дому, глубоко вздохнула, словно собираясь с силами:       — Три дня, — тихо сказала женщина, и эти два слова упали между ними, как камень в глубокую воду. — Она не вернулась с работы. Три дня тому назад. Я звонила коллегам — тишина… никто ничего не знает. Телефон молчит. Вне зоны… — Ее голос дрожал, и она стиснула пальцы, чтобы удержать дрожь в руках. — Я уже не знаю, куда обращаться…       Хае-Джун стоял молча, не находя, куда девать руки. В груди все сжималось, казалось холод заливал легкие не оставляя надежды.       — Пойдемте в дом, — сказала она после паузы. — Я заварю вам чай.       Она подняла полотенце с травы, встряхнула его, словно это движение могло стереть то, что нависло над ними, и направилась к дому.       Джунмин увидел, что они уходят, и подбежал, сжимая мяч в руках.       — Бабушка, а этот дядя идет с нами?       — Это… мамин друг, — ответила она, не глядя на него.       Мальчик поднял на Хае-Джуна взгляд — искренний, открытый, ясный и радостно произнес:       — Вы будете с нами обедать?       Альфа кивнул, но вслух не смог ничего сказать. Он только протянул руку.       — А как Вас зовут? — глаза малыша восхищенно смотрели на красивого статного мужчину.       — Я — Хае-Джун, — усмехнувшись через силу, ответил он.       Несколько секунд малыш внимательно вглядывался в его глаза, потом кивнул головой и улыбнулся. И тогда маленькая ладошка легко, почти робко опустилась в его ладонь.       Словно мир перевернулся в душе альфы. Он почувствовал это — тепло, пробежавшее по коже, запах детских волос, смешанный с нотками того, что он точно знал… аромат, который жил в его памяти, воспоминания, когда Дженни проходила мимо, когда смеялась, когда касалась его рукой…       Это был их запах. Их сын.       Он шел рядом, и каждый шаг отдавался глухим ударом в груди. Лестница к дому показалась бесконечной — мир сузился до этой маленькой руки, державшей его, и до голоса мальчика, который что-то весело говорил о рисунках и пирожных, что бабушка печет каждую субботу.       Альфа ничего не слышал. Только сердце, бьющееся в такт с детским дыханием.       На последних ступеньках он не выдержал и подхватил мальчика на руки.       Джунмин сначала удивился, но потом обнял его за шею, и это прикосновение, теплое и доверительное, разрушило все, что Хае-Джун выстраивал в себе годами.       Мир растаял.       Остались только эти глаза — его глаза. И запах, говоривший больше, чем любые слова. Он прижал мальчика к груди, закрыл глаза и чуть не задохнулся от того, что потерял и нашел одновременно.       На пороге мать Дженни обернулась. Она видела все. И хоть не сказала ни слова, в ее взгляде было все — понимание, боль и тихая вина.       Хае-Джун почувствовал, как у него внутри что-то разбивается как стекло, не выдержавшее напряжения.       «Почему она ничего не сказала мне?.. Почему???»       Этот вопрос разрывал его на части.              …Чай был с жасмином. Теплый, немного горьковатый — такой, какой Дженни когда-то пила, сложив ладони вокруг чашки.       Запах окутал комнату, как воспоминание, и Хае-Джун сидел, не в состоянии его вдохнуть полной грудью.       Напротив — мама Дженни. Она не спрашивала ничего лишнего, лишь изредка бросала на него короткие взгляды — внимательные, немного настороженные, но без порицания.       — Он вас полюбил, — наконец сказала она, кивая в сторону двери, за которой уже спал, наигравшийся от души с альфой, Джунмин. — Это редкость. Он не слишком идет к чужим.       Хае-Джун опустил глаза в чашку.       Чужой… слово обожгло изнутри.       — Он… похож на нее, — прошептал он после долгой паузы. — Очень! ямочки, улыбка, даже то, как держит мяч…       — Да, — вздохнула женщина. — Многое от нее. И многое от отца, пожалуй.       Он вздрогнул, проглотил воздух, словно он стал вдруг тяжелым.       Она все знала. Или догадывалась?       Но ее взгляд оставался спокойным, кротким и в то же время уставшим.       — Дженни всегда хранила тайны, — добавила она. — Даже от меня. Но эту тайну я знаю…       Хае-Джун не ответил. Он боялся, что голос его предаст. Вместо этого просто отодвинул чашку и прижал пальцы к вискам.       — Я должен был ее остановить, — прошептал. — Когда мы встречались последний раз, я видел — что-то не так. Она очень нервничала. Но… я был слепым.       — Вы ее любили? — вдруг спросила она тихо.       Он закрыл глаза.       —Люблю, — исправил. — И, кажется, буду всегда любить.       Тишина, наступившая после этих слов, была не пустым звуком — в ней дышала правда.       На кухне тикали часы, за окном шумел вечерний ветер, а где-то в соседней комнате тихонько сопел счастливый Джунмин.       — Вы не виноваты, — прошептала она, опустив глаза. — Мы все делали то, что могли. Это было ее решение… А она… она была сильной. Слишком сильной для этого мира.       Альфа кивнул, но не поверил.       Потому что в нем что-то ломалось — вина, которую уже нельзя искупить. Он вспомнил, как Дженни смеялась, как бросала волосы за спину, как в ее взгляде жила жажда справедливости. И теперь эта жажда могла ее убить.       Хае-Джун поднял глаза на женщину.       — Я найду ее, — сказал тихо, но так, что это прозвучало как клятва. — Где бы она ни была.       Ее взгляд стал влажным, и она едва заметно кивнула.       — Тогда найдите. Потому что без нее… — она замолчала, прикрывая губы рукой. — Без нее этот дом пуст.       Альфа не ответил. Просто поднялся из-за стола и подошел к дверям спальни.       Ночь уже спускалась во двор и только в комнате, за дверью, где спал мальчик, тихо мигала ночная лампа. Свет падал на его лицо — спокойное, беззаботное, почти святое.       Хае-Джун стоял и смотрел долго.       И вдруг понял, что теперь есть еще две причины жить.       Дженни — и этот маленький, сладкий мальчик, улыбающийся ее губами и смотрящий на мир его глазами.              …Хае-Джун стоял возле детской карусели во дворе дома, не сразу осознавая, как очутился на улице.       Дверь дома тихо захлопнулась за его спиной, оставив позади запах вкусной выпечки, детский смех и изболевшийся взгляд матери Дженни.       Тишина ночи обняла его, как одеяло, немного душная и такая непроглядная.       Над головой — темное небо, усыпанное звездами. Он поднял лицо вверх и глубоко вдохнул холодный воздух. Казалось, даже воздух здесь был другим — гуще, тяжелее, насыщенный воспоминаниями. Мысли путались, словно кто-то разорвал ленту времени и перемешал все кадры его жизни.       Дженни…       Ее голос, ее строки в письме, ее глаза, ее исчезновение…       И ребенок, которого она столько лет прятала...       Их сынок. Маленький альфа…       — Джунмин… — тихо произнес он, будто проверяя, как это звучит. —Мини…       Имя слетело с губ мягко, но со странным бременем — как слово, которое он должен был знать давно, а услышал впервые только сейчас. Хае-Джун прижал ладонь к груди, где все еще колотилось сердце, словно в панике, словно пытаясь понять смысл того, что он сейчас узнал.       Дженни скрыла это от него…       Не солгала — нет…       Она просто выбрала молчание, чтобы защитить эту маленькую жизнь.       Ибо не почувствовала любви от него…       Потому что не захотела быть «лишней» … и принуждать к каким-то поступкам…       А он… он даже не догадывался, что жил все это время рядом с чем-то настоящим.       Перед глазами вновь возникло лицо сына — его глаза, смотревшие на него с таким восхищением и улыбкой Дженни. И эти глаза смотрели прямо, честно, беззащитно, так, как может смотреть только ребенок, еще не научившийся прятаться от мира.       «Он — твой сын!» — сказала мама Дженни на прощанье.       Просто. Без драм, без пафоса.       Он и сам это понял с первого взгляда… Почувствовал душой. Теперь все вокруг изменило оттенок — даже ночь казалась не столь темной.       Хае-Джун смотрел на звезды и ловил себя на мысли, что видит их иначе: не глазами уже взрослого мужчины, а глазами мальчика, который когда-то, возможно, будет смотреть на это же небо.       Благодаря его взгляду — честному, живому, искреннему — весь мир стал прозрачнее, светлее и прекраснее одновременно.       «Если любовь — это память о человеке, который всегда в сердце…»       Слова из письма Дженни вдруг отозвались где-то глубоко, и он грустно улыбнулся — той самой улыбкой, о которой она просила.       Дженни снова была рядом — в каждом движении ветра, в свете звезд, в том мальчике, который дышал ее теплом.       — Я улыбнулся, — прошептал он в темноту, словно отвечая на ее письмо. — Ты ведь этого хотела, правда? Но не пытайся скрыться снова! Я не позволю… Я найду тебя, Дженни… Найду…       Его голос растаял в холодном воздухе, а звезды показались ближе, чем когда-либо.       И хотя в груди пульсировала боль, впервые за долгое время он почувствовал, для кого должен жить! Не просто работать, не пытаться просто прожить каждый следующий день, не прожигать жизнь — а жить.       Ибо теперь у него был сын.       И, казалось, теперь весь мир он видел его глазами.