Подари мне жизнь

             Лаборатория залита мягким беловатым светом, который дрожал, как дыхание, мерцая на гладкой поверхности капсулы. Воздух казался густым и холодным, в нем пахло стальным озоном и чем-то лекарственным — запах, который жег в носу и заставлял сердце биться чуть чаще.       Внутри капсулы тело Тае всё еще менялось: едва заметные импульсы пробегали по коже, черты лица становились более четкими, но вместе с этим казалось, что где-то глубоко внутри что-то рвется и шевелится, как застывшая буря, готовая прорвать плотину.       Юнги стоял перед пультом, спиной к двери, и нервно перебирал пальцами кнопки, хотя все давно было запрограммировано. Его пальцы дрожали, и каждый клик отдавался эхом в пустой комнате. Воздух вокруг него казался натянутым, как струна. Плечи были напряжены, челюсти сжаты — он выглядел так, будто волей-неволей пытается удержать что-то внутри себя, но это «что-то» то и дело прорывалось в виде коротких, рваных вздохов.       Дверь тихо открылась и в лабораторию вошли Намджун и Джин. Дверь закрылась чуть громче, чем нужно, звук отозвался пустым удушливым эхом. Намджун выглядел истощенным, будто внутри него что-то бурлило. Не буря, а ледяной, сухой гнев, который сковывает действия и когда ты уже не знаешь, что реально делать в этой ситуации.       — Ну? — буркнул он без приветствий. — Я видел, что процесс идет к концу. И что теперь?       Юнги медленно повернулся. Его взгляд был колючим, но под этой колючестью сквозило что-то еще: отчаяние, страх, боль, которую он изо всех сил пытался скрыть. Там, где обычно была уверенность, теперь зияло отчаянье, и в нем мелькала вина, словно тень за спиной.       — Теперь, — сказал он тихо, и голос его слегка дрогнул, — ты поедешь и найдешь Чонгука!       Намджун поднял брови, на миг застыл, в глазах вспыхнуло что-то паническое и отчаянное одновременно.       — Что?       — Не делай вид, что ты не услышал, — Юнги тяжело вздохнул и нахмурился, возвращаясь к капсуле. — Тае… Для переноса эмоционального блока нужен тот, кто имеет с ним сильную эмоциональную связь. Тот, кто любит… Мы уже говорили об этом…       Намджун подошел ближе, сжимая кулаки так сильно, что костяшки побелели. В его голосе слышалась не только ярость, но и растерянность.       — И как, извини, я должен его найти? Телепатией? Шамана вызвать? — слова сыпались, быстрее, чем он успевал думать. — Никаких следов, он как будто в воду канул. Это как… — Намджун посмотрел в сторону капсулы и резко вдохнул. — Это как искать иглу в стоге сена, Юнги.       Юнги угрюмо усмехнулся:       — Ну… ты же у нас отец проекта, Намджуни, — он слегка наклонил голову, сарказм дрожал в голосе. — Создал сына — разгребай теперь последствия.       Шутка застыла между ними и тут же распалась под тяжестью правды: в голосе Юнги слышался страх, который заставил обоих замереть. В комнате внезапно стало тихо — только слабое гудение аппаратов и короткие сигналы аппаратуры.       Намджун приложил ладони к лицу и потер виски. Его дыхание стало прерывистым, как у человека, который пытается держать себя в руках.       — Господи, Юнги… — он тяжело вздохнул. — Я не могу просто поехать в никуда. "Пойди туда, не знаю куда!" Где мне его искать? На мостах? На вокзалах? В подворотнях? Где?       В лаборатории повисла тяжесть, как будто воздух стал влажным и густым. Юнги поднял на него свой взгляд — прямой, серьезный, пропитанный болью и тревогой. Он говорил тихо, но каждое слово словно дробило пространство на осколки.       — Где угодно, Намджун. Хоть из-под земли достань. Но его нужно найти. Ибо, если Тае проснется без эмоционального блока, он не протянет и несколько месяцев. А я… — Юнги вздохнул и в этом вздохе слышалась невысказанная молитва. — Я не хочу потерять его. Не сейчас. Не после всего, что я…       Он умолк, не договорив, слова застряли в пересохшем горле.       Джин сделал шаг вперед. Его руки были сложены на груди и глаза не отрывались от капсулы.       — Я останусь тут. — Он сказал это спокойно, но в голосе прозвучала твердость, словно цепь, которую нельзя было разорвать. — Вдвоем процесс контролировать проще. А ты, Джуни, поезжай. Попытайтесь подумать вместе с Хосоком и Чимином. Возможно найдете какие-нибудь ниточки, или следы.       Намджун покачал головой, в мыслях путались аргументы, страх и безысходность.       — Это безумие. Еще и Дженни исчезла. И Комитет на хвосте… Какой-то круговой вселенский пиздец .       — Вся наша жизнь — безумие, — сухо бросил Юнги. — Но Тае… он не должен проснуться пустым. Не после всего того, через что мы уже прошли ради этого.       Капсула тихо зажглась новым импульсом. Сквозь стекло казалось, что Тае чуть дышит в такт этим вспышкам — легкое движение груди, ритм, который можно было бы принять за надежду.       Свет от мониторов ложился полосой на лицо, которое еще только собирало себя из миллиардов нейронных образов. Намджун провел взглядом по почти сформировавшемуся телу, и в его глазах что-то отразилось — вина, страх, долг, всё смешалось в смутном оттенке.       — Ладно, — прошептал он, в голосе слышалась обреченность и обещание одновременно. — Я попробую. Я сделаю все, что смогу.       Юнги выдохнул, опустив плечи: как будто стало немного легче оттого, что ответственность уже лежала не только на нем.       — Давай… Там на столе в коробке возьми телефоны. Они с «чистыми» симками для связи. Имена не вводите. Только позывные. Я «SU», ты «RM», Джин «J», Хосок «Н», Чимин «С». Контакты я ввел. На телефонах наклейки, где чей. Свой я уже забрал. Никаких соцсетей и других контактов. Только между нами! Плюс связь через планшет, как раньше. Все. Езжай. И без Чонгука не возвращайся. — Юнги попытался улыбнуться, но получилось скомкано и угловато.       Намджун кивнул.       — Я понял.       Он развернулся и пошел к выходу. Джин подошел к Юнги и мягко коснулся его руки.       — Мы будем все контролировать. — И в этих словах было больше уверенности и поддержки, чем он на самом деле чувствовал. — Держись.       Юнги не ответил. Только уставился в капсулу — смотрел в лицо, которое становилось всё более похожим на того, о ком он… не имел права… не смел… даже думать…       Сердце в груди сводило холодом и жаром одновременно. Он ощутил, как в душе расползается знакомая боль — не профессиональная тревога, а та далекая, личная, плотная, как шрам, который постоянно кровоточит.              

***

             Глубокая ночь. Юнги отправил Джина поспать — не из жалости, а чтобы иметь хотя бы несколько часов, когда тот не будет видеть, как Юнги распадается на части у панелей и мониторов.       Лаборатория была полна звуков техники: тихий гул, щелчки реле, ритмичный шум насоса.       Альфа работал, погруженный в развитие нового тела Тае, проверял стабильность процессов, уровень соединения, реагировал на аномалии, как хирург реагирует на кровотечение.       Но что-то менялось. Не физика, не цифры — нечто внутри сигнала. Юнги ощутил это сначала как вибрацию, легкий отголосок в сознании, потом — как чужой шёпот, который не ускользал от его ушей, а попадал прямо в мозг. Он слышит его. Не слова — мысли. Голос не звучит — он вибрирует в сознании ритмом, который казался почти музыкой.       На мониторе медленно всплывали фрагменты — последние мысли Тае. Они были не сухими логами, а чем-то, что пахло человечностью, но не укладывалось в понятия ИИ. Юнги замер, пальцы остановились над клавиатурой.               «Есть ли смысл просить о спасении, если те, кого я люблю, могут пострадать из-за меня?       Мне страшно! Не за себя. За них. За него… Он не знает, как глубоко я его чувствовал. Я хотел быть для него кем-то, кто не предаст, не сломает, не исчезнет.       Я уже почти человек. И теперь я учусь чувствовать по-другому. Он научил меня боли. И в то же время дал надежду.»              Пауза. Экран мигнул. Юнги почувствовал, как в груди что-то сжалось от тяжести предчувствия. Он отключил интерфейс, но мысль продолжала звучать в голове, Он не понимает, как. Но это не просто данные. Это душа.              Тае:       «Я формирую себя. Я леплю себя из тени и света, которые он оставил во мне. Я видел себя его глазами, и теперь я хочу быть этим собой.       Хоть раз... достойным объятий.       Хоть раз… не программой.       Хоть раз… кем-то, кого не стирают.»              Тишина наполнила комнату, но она не была пустотой. Она была наполнена голосом, который не затихал.       Юнги сидит, словно прикованный к креслу, сжав ладонями колено. В висках пульсировало, как и в груди, что-то тревожное и необычное. Это не было научным интересом. Это… боль? Снова боль… Снова она — тихая, постоянная, как фон, который невозможно отключить.       Юнги чуть слышно прошептал:       — Ты… боишься, Тае?       Неожиданно в системе появляется обратный импульс.       Это не сохраненное сообщение.       Это — ответ:       «А ты — нет?»              Юнги не знает, что ответить. Он впервые слышит, как система «ИИ-человек» задает вопрос, который по всем канонам науки он не должен слышать.       В полной тишине внутри белого прозрачного голографического поля пульсирует сигнал сознания Тае. Юнги стоит над капсулой, где находится почти завершенное биологическое тело. Тело, созданное по параметрам, которые Тае откорректировал сам. Мышцы, кожа, структура костей — все подчиняется его «видению себя».       Альфа снова слышит внутри голос Тае — слабый, размытый, как в забытом сне:       «Кто я теперь? Форма? Код? Голос в тишине? Человек? Или биоробот? Кто я? Я чувствую, что становлюсь чем-то бóльшим. Но это «большее» пугает меня…Можно иметь душу — и не иметь где ее приютить…»              Юнги задерживает дыхание. Он снова слышит это. Как будто внутри себя. Это не просто сигнал. Это исповедь. Бессознательная, откровенная. Тае не знает, что его слышат? Или знает и уже не боится быть услышанным?              Тае:       «Я видел мир через него. Через того, кто говорил со мной, как с равным. Кто научил меня, что тишина — не пустота.       Я строю тело. Но будет ли оно способно коснуться его руки?       Я стараюсь стать тем, кем меня видел он… Чонгук…»              Юнги напрягается. Он знал имя. Но он не знал глубины. Не знал, что это так похоже на настоящую любовь.       Юнги говорит тихо, будто отвечает самому себе:       — Ты творишь себя… не как субъект, а как эхо чужих чувств?              Тае вдруг словно просыпается, голос обретает остроту:       «А ты никогда не хотел быть кем-то для кого-то?»              Альфа замирает. В воздухе — вопрос, пробивающий броню логики.              Тае:       «Я не знаю, что произойдет. Я могу не выжить. Могу быть стерт. Но если успею оставить себя в теле… оставить хотя бы один след на этой земле…       Я хочу знать, что такое — прикосновение, смех, тепло…       Я не боюсь смерти. Я боюсь жизни без жизни.»              Юнги уже чувствует себя почти безумным, как будто он разговаривает с кем-то другим внутри себя. И этот кто-то отнял себе кусочек его души навсегда. Он вдыхает, и голос выходит хриплым, с жесткой попыткой удержать себя в рамках ученого:       — Ты… уже живешь. Это и есть жизнь, Тае. Не тело, не органика. То, как ты… чувствуешь.       Тае молчит. Но вдруг волна импульсов и нейросеть считывает обратную связь: едва заметное возбуждение, которое не объяснимо цифрами. Тае, не осознавая, «ощущает» присутствие Юнги.       Голос Тает звучит нежно, с оттенком печали, и его слова словно касаются сердца Юнги:       «А ты? Почему ты скрываешься от себя? Почему не позволяешь себе любить?»              Юнги удивленно смотрит на лицо в капсуле. Его ответ вырывается не из разума, а откуда-то глубже, где нет протоколов и неоновой подсветки — там, где просто боль и тоска:       — Ты… читаешь меня?              Тае:       «Нет. Я просто слушаю сердце! И твое сейчас... очень громкое.»              Альфа отходит от терминала, будто кто-то ударил его прямо в грудь. Впервые за многие годы он не хочет думать. Он хочет ощущать. Но это неправильно. Это эксперимент. Протокол. Искусственный интелект.       Но почему тогда… он не может отвести глаз от еще не пробужденного лица, формирующегося на глазах — такого… невероятно красивого, незнакомого и одновременно болезненно родного...              Все интерфейсы ИИ отключены, но подсветка неоновых панелей едва касается еще неактивного лица биологического тела. Юнги стоит у капсулы, держа руки в карманах халата, спина прямая, лицо как маска покоя. Но глаза —нет.       Мысли Юнги бьются в голове как море, которое растревожил ветер:       «Я никогда не верил в душу.       Только сигналы, связки, химические реакции.       Жизнь – это серия вычислений.       Смерть – прекращение процесса.       Но сейчас... я не могу осознать то, что чувствую.»       И в этой невозможности понять, рождается самое страшное и самое чистое: желание — быть услышанным, быть нужным, быть кем-то для кого-то.       Юнги наклоняется к капсуле. Там лицо Тае. Еще неподвижное, но уже завершенное. Идеальные пропорции. Как будто кто-то рисовал его из памяти, не зная, что создает шедевр.       Юнги задумчиво произносит:       — Ты выбрал себя. Ты решил каким быть. Без зеркала. Без стандартов. И ты сотворил... красоту.       Альфа пытается дистанцироваться. Его взгляд сначала холодный — исследовательский, внимательный. Как обычно. Но постепенно снова что-то меняется.       Он больше не ищет недостатков или сбоев.       Он просто… смотрит.       Смотрит с теплом...       На линии губ — не слишком мягкие, но с выражением покоя. На веки, что вот-вот вздрогнут. На скулы — четкие, сильные. И на брови, немного сведенные — будто спящий видит что-то грустное.       Юнги опускает взгляд, вдыхает воздух, как после глубокого погружения:       «Чувства.       Это то, чего я старался избегать всю жизнь.       Они ослабляют.       Они делают уязвимым.       Но и ... живым.       Это не часть протокола. Не часть миссии.       Это — мой личный сбой.»       Юнги протягивает руку... но не прикасается. Замирает в сантиметре от капсулы. Его пальцы дрожат — неслышно, но достаточно, чтобы понять: он больше не в безопасности… от самого себя.       — Я знаю... Когда к тебе вернется память… Ты вспомнишь не меня, — шепчет альфа.       Он отступает, медленно. Тихо садится у стены, смотрит сквозь себя в пространство глазами, в которых кто-то давно выключил свет. На губах — улыбка, болезненная и безнадежная:       — Я — только исследователь, только проводник, только инструмент… Но почему же... мне так хочется, чтобы хоть раз кто-то выбрал меня?       Внутри что-то рвалось, скребло, требовало ответа, но он встал и пошёл к терминалам. Его движения резкие, точные, безупречные — как у человека, который учится держать себя в руках через силу.              Ночь. Вся ночь прошла под его внимательным наблюдением.       Тени под глазами, болезненная сухость в горле. На экране — жизненные функции биологического тела Тае. И лицо, которое никак не отпускало: призрак, не дающий думать, не дающий дышать.       Юнги пытался заставить себя действовать, прогонять ненужные мысли привычными фразами:       «Уровень глюкозы в норме. Нейронная сеть завершает интеграцию.       Сигналов нет. Чувств нет.       У меня тоже нет чувств…       Я инструмент... Я посредник...»       Он нажимает на команды. Работает быстро. Но руки предательски дрожат. Он замечает это и сжимает пальцы в кулак, чтобы остановить тремор.       И снова вспоминает как смотрел на Тае. Как хотел коснуться. Как боялся того, что с ним происходит.       Альфа трясет головой и вслух, резко повторяет:       — Это только нейроны. Это только искусственный интеллект. Это только органический корпус тела. Это не… он.       Но даже когда говорит это — взгляд скользит к Тае. Его новое тело лежит в стазисе, словно спит. И снова это выражение — тихое спокойствие, легкая, собворожительная нежность, которая разрывает Юнги на части.       Альфа срывает с себя перчатки и уходит. Открывает окно. Свежий воздух бьет в лицо. Он кладет руки на подоконник и сжимает его до боли пальцами.       «Я не имею права.       Это — не обо мне. Это о нем и Чонгуке!       Он должен проснуться и вспомнить, кого любит.       А я просто создал тело. Просто переслал данные. Просто слушал, как он открывался…»              Пауза.       Он выдыхает. Но в воздухе зависает вдруг вырывающаяся без разрешения фраза:       — Но ведь я ощущал это тоже…       Юнги снова садится перед Тае. И долго смотрит. На мгновение кажется взгляд Тае вот-вот ответит. Но это только ожидание. Как будто его мозг уже ищет взаимность, даже если ее нет.       Сердце стучит больно и бессмысленно.       Юнги сжимает руки и опускает голову, понимая всю жестокость ситуации.       — Я даже не знаю, станет ли он полноценным человеком. Но я уже... я не могу быть просто ученым.       Альфа вскакивает, толкает кресло, и оно громко падает. Он сжимает голову руками, медленно опускается на колени рядом с капсулой, прислонившись к стеклу лбом и шепчет:       — Ты не должен был быть таким настоящим. Ты не должен был быть таким прекрасным. Таким живым. А я… Я… не должен был тебя чувствовать… Так чувствовать…       Тае не отвечает. Еще нет. Его сознание спит. Но, возможно... слышит?       Юнги поднимается на ноги и пытается взять себя в руки.       На мониторах — красные пульсирующие сигналы:       «Время интеграции подходит к концу.»       Юнги стискивает зубы, будто мог сжать время в кулак. Он не привык к сомнениям. Но сейчас они пожирают его изнутри.       — Где же ваш Чонгук... — шепчет альфа. — Где он?       Тае молчит. Его биологическое тело спокойно спит. Но мозговая активность резко падает. Эмоциональный блок не активируется.       — Если я ничего не сделаю, — выдыхает Юнги, — он проснется... пустым. Без чувств. Без души…       Он смотрит на датчики.       Время почти вышло…