Подари мне жизнь

             Механизм капсулы слегка зашипел, когда Юнги активировал разблокировку. Воздух медленно хлынул в пространство между телом Тае и реальностью. Он, казалось, слегка вздрогнул, словно прохладный кислород обжег кожу, которая впервые училась дышать.       – Это просто... воздух, – мягко сказал Юнги. – Ничего опасного.       Он наклонился, осторожно, по-человечески нежно, с трепетом, которого сам от себя не ожидал... Нашел взгляд Тае – тот все еще был немного растерян и скользил по предметам, пытаясь хоть на чем-то сфокусироваться, –укрыл его легким одеялом, оставляя только лицо на виду. Этот жест был инстинктивным, словно защитным.       – Твое тело адаптируется, – сказал он, не отводя глаз, вглядываясь в эту новую, хрупкую жизнь. – Просто дай ему время.       Тае смотрел на него с абсолютным доверием. Беззащитно. Как смотрят только новорожденные или вернувшиеся из небытия. Этот взгляд обжег Юнги. Он медленно выпрямился. Дал несколько указаний Чимину, который удивительно быстро схватывал все схемы и протоколы управления процессами, и сделал шаг назад – к двери. Там в тени стоял Джин.       Их взгляды встретились. Ничего не было сказано – и уже все было понятно. Но молчание длилось еще несколько секунд. А потом Джин прошептал:       – Ты, все-таки… сделал это… Сам…       Юнги кивнул, немного резко. Как тот, кто хочет отбросить нахлынувшую эмоцию – и не может.       – Он… ему нужен был Чонгук! Ты же понимаешь... – голос Джина дрогнул, стал тише, но от этого слова врезались только глубже.       – Я знаю, – ответил Юнги, и его собственный голос прозвучал хрипло. – Но Чонгука не было. А время шло! И я не мог… я не мог позволить ему проснуться… пустым!       Джин приблизился. Его шаги были беззвучны. Его голос был озабоченный, но до странности мягкий:       – И ты… отдал ему… себя?       Юнги отвел глаза. Сжал челюсть. Глубокий, прерывистый вздох вырвался из его груди.       – Возможно, – он пожал плечами, беспомощно. – Я не планировал. Это не был выбор. Это была… необходимость. Это просто произошло... Он – странный! Он думает – и ты слышишь больше, чем звуки. Он смотрит – и в тебе что-то меняется. Навсегда.       Джин посмотрел мимо Юнги – туда, где Тае медленно вдыхал новую жизнь.       – И что ты чувствуешь?       Юнги задумался. Казалось, он перебирал внутри все слова, и все они были неправильными. А потом, с едва уловимой, горькой улыбкой, прошептал:       – Слабость. Опасность. Боль. И, возможно… еще какие-то чувства, которых я уже не испытывал очень давно… От которых я отвык.       Затем вздохнул еще раз и добавил:       – И желание. Желание защищать даже если я понимаю, что он никогда не ответит мне взаимностью…       Юнги поднял глаза на Джина, пожал плечами, развернулся и вышел. Быстро. Будто убегая от собственных слов.       Дверь в соседнюю комнату за ним мягко, но окончательно захлопнулась, поглощая приглушенный свет из лаборатории. Здесь все было иначе – время, казалось, застыло много лет назад. Запах пыли, бумаги и чего-то забытого окутал Юнги, как только он вошел в эту комнату. Тишина была не просто отсутствием звуков – она была почти физической, плотной, как одеяло, которое годами никто не снимал.       Посреди комнаты, покрытый старой шелковой тканью, стоял рояль. Его рояль.       Когда-то, совсем в другой жизни, музыка была его голосом. Единственным способом выразить то, что в нем никогда не укладывалось в слова.       А потом... что-то сломалось. Он сломался…        Или мир вокруг?       Его жизнь?       ...Уже не важно.       И вот теперь, снова стоя напротив этого инструмента, Юнги почувствовал, как в груди что-то давит. Как давно это было? Пять лет тому назад? Шесть? Восемь?.. Целая вечность.       Он протянул руку, прикоснулся к краю ткани - она ​​была удивительно мягкая и прохладная на ощупь – и потянул. Ткань легко, почти невесомо, скользнула вниз, тихо зашелестев, как осенние листья под ногами в том далеком прошлом. Пыль поднялась в воздух, и закружилась в первых лучах солнца, как воспоминания, вырвавшиеся на свободу.       Юнги провел рукой по крышке рояля. Пальцы оставили след – четкий, настоящий. Он медленно сел на старый скрипнувший табурет. Руки сами нашли крышку клавиатуры и подняли ее.       Инструмент был как живой. Казалось, черно-белые клавиши смотрели на него молча, в ожидании прикосновения. Юнги провел рукой над ними, не касаясь – словно боялся разрушить что-то хрупкое. Пальцы замерли над клавишами, как тогда – в детстве, когда он боялся нажать первую ноту, чтобы не разрушить идеальную тишину. Но сейчас все было по-другому. Тишина стала просто невыносимой.       Он вздохнул и коснулся клавиш. Звук был чистый, трепетный, словно рояль обрадовался, что снова оживает.       «Я же обещал себе больше не играть…»       Нота прозвучала чисто, но слегка глухо, будто пробужденная ото сна. Потом – еще одна. И еще.       «Ты действительно хочешь это сделать, Мин Юнги?»       Он замер.       Мысль прозвучала в нем почти голосом. И это не был страх – это было что-то другое. Почти… стыд. Жгучий, колючий стыд за то, что позволил себе чувствовать, что позволил этому странному парню, этому эксперименту пробудить в нем не любопытство, а желание. Сердце… оно живое, черт возьми!!!…       Он задумался… А руки, его руки уже сами двигались. Мелодия начала рождаться. Тихая. Неровная. Словно кто-то плакал в ней, но не от боли, а от того, что снова может чувствовать.       «Ты хотел создать тело. И поселить в него душу. Не слишком ли ты много взял на себя, Мин Юнги? Имеешь ли ты право любить то, что сам же и сотворил?»       Его пальцы внезапно застыли. Он опустил голову, тяжесть давила на плечи.       Дверь тихо скрипнула. Он подумал, что это снова Джин и медленно повернулся.        Но это был… Тае!       Он стоял бледный, босой, завернутый в одеяло. Золотистые волосы слегка спутаны, взгляд еще не уверенный, рассеянный, но прикованный к Юнги. Лучи восходящего солнца мягко освещали его и, казалось, будто вокруг Тае сиял и переливался золотой ореол, словно он до сих пор только лишь голограмма, которая снова решила ожить.       Тае остановился на пороге комнаты, безмолвный.       Юнги не сдвинулся с места. Их взгляды встретились. Тишина между ними уже походила не на одиночество, а скорее на ожидание.       – Ты… эта музыка… – вдруг произнес Тае мягким, бархатным голосом. – Это было так… красиво! Совсем не так, чем в цифровом поле…       Юнги хотел что-то ответить, но слова замерли в горле. Голос Тае был чарующий и проникал в самую душу. Альфа лишь едва улыбнулся – той самой грустной, настоящей улыбкой, которой у него не было уже целую вечность.       Тае сделал шаг вперед.       – Ты, скучаешь, – прошептал он и немного склонил голову набок. – И боишься… Но я не дам тебе быть одиноким. – И сделал еще шаг навстречу.       Юнги вздрогнул.       Впервые он почувствовал его присутствие, как... тепло.       Тае сделал еще один шаг. Его движения были медленными, будто сам он не до конца понимал, как работает его новое тело. Одеяло спадало с плеча, обнажая плечо и ключицу – кожу, живую, теплую, настоящую. Которая сейчас сияла своей наготой, дразня и волнуя альфу до головокружения.       Юнги поднялся с табурета, но не двинулся навстречу. Он словно застыл, разрываемый между тем, к чему стремится, и тем, чего боится. Он вдохнул, как после долгого погружения под воду. Тае подошел ближе, задержался только в шаге и кончиками пальцев коснулся клавиш.       И тут… Запах!!! Запах омеги…       Он окутал альфу тихо, почти неслышно – как поцелуй в кожу, как дуновение весеннего воздуха перед рассветом.       Юнги сначала даже не понял, что произошло. Он подумал, что это призрак, отголосок памяти, что-то из прошлого, которое пришло, чтобы снова разрезать его по живому изнутри.       Но нет.       Это был он... Запах Тае.       Слишком живой.       Слишком светлый.       Слишком чистый.       Белый мускус коснулся его сознания первым – нежный, прозрачный, почти холодный. Затем в него вплелись свежие ноты белого чая, чуть сладковатые, похожие на утренний воздух после дождя. А уже через мгновение – дрожащая сирень и магнолия, такие трепетные, что от них хотелось закрыть глаза.       «Так пахнет… первое дыхание», – пронеслось в голове у Юнги.       А потом он уловил сочный отблеск груши, легкий, почти невесомый, сделавший аромат непристойно нежным, соблазнительным до мурашек.        Юнги почувствовал, как ноги стали ватные. Он – альфа! Сильный, всегда контролирующий себя.       И сейчас он хочет… Безумно, отчаянно, вопреки всему.       Он хочет прижать этого парня к себе, обнять, спрятать от всего мира, вдыхать этот запах, пока не запомнит его на всю жизнь.       – Юнги… что-то не так? – тихо спросил Тае, наклоняя голову. В его голосе не было тревоги – только искреннее любопытство.       Юнги судорожно глотнул воздух. Слишком глубоко. Слишком жадно. Ему показалось – аромат окутывает его изнутри. Проникает в кровь, светом растекается под кожей.       – Ты… пахнешь, – прошептал он. И это простое слово прозвучало до неприличия интимно.       Тае растерянно моргнул. Потом тихонько поднял руку и понюхал, будто только сейчас заметил, что меняется что-то в воздухе.       – Это… нормально? – спросил он, робко. – Я… не знаю, как должно пахнуть тело. Или альфа… Или омега… Или я сам… Вокруг столько разных запахов, что у меня кружится голова…       Юнги шагнул вперед. Это было почти бессознательное движение – его тело само отозвалось, подчинившись древнему инстинкту, который он считал давно погребенным.       Он наклонился.       Лишь немного.       Чтобы хоть раз правильно вдохнуть.       И когда аромат коснулся его снова – Юнги чуть не застонал.       – Это… больше, чем нормально, – хрипло ответил он. – Ты пахнешь… Как будто тебя создала сама весна.       Тае растерянно улыбнулся – такой милой, почти детской улыбкой:       – Мне… приятно, что тебе это нравится.       «Нравится… это слишком слабое слово…» – Юнги чувствовал, что в нем что-то ломается и в то же время оживает. Что-то, что он прятал годами. Что-то, о чем он боялся даже думать. Он приблизился еще, теперь между ними было только дыхание.       – Ты не понимаешь, – прошептал он. – Твой запах…– Он опустил взгляд на ключицу Тае, обнаженную, мягко освещенную солнцем. – …Он может свести с ума любого альфу.       Тае сделал ещё один маленький шаг навстречу – робко, но решительно.       – А тебя… он сводит с ума? – и наивно посмотрел прямо в лицо альфы.       Юнги закрыл глаза. О боги! Это было слишком! Он открыл веки медленно, с тяжелым, горячим взглядом, словно обжигающим кожу Тае:       – Ты даже не представляешь… насколько…       И в ту секунду Юнги впервые понял: то, что он чувствует – это не химия. Не инстинкт. Это что-то гораздо страшнее. И вместе с тем – безгранично прекраснее.       – Почему… ты смотришь на меня так? – спросил Тае тихо.       – Потому что я… не смею. – Голос альфы был хриплым. – Я не должен чувствовать то, что чувствую. Ты – произведение… гениальности. Мой… и… не мой одновременно.       Тае склонил голову, разглядывая его лицо. Его глаза теплые, медовые, светились наивностью, в них еще не было той глубины воспоминаний, которая когда-то была его сущностью. Но в них уже теплилось... любопытство. И что-то очень похожее на заботу.       – А если я хочу быть твоим? Если я чувствую, что с тобой… безопасно?       Юнги закрыл глаза. Он стиснул челюсти, руки дрожали. Это было слишком. Слишком человечно. Слишком больно.       – Тае… – прошептал он. – Ты еще не все вспомнил. Это… несправедливо. Я не могу пользоваться тем, что ты сейчас… слаб.       Тае протянул руку и коснулся его лица. Пальцы были еще немного неуверенные, но прикосновение – мягкое, осторожное, как первый снег.       – А если это я выбираю тебя?       Эти слова были как разрыв сердца. Последняя стена, еще сдерживавшая чувство Юнги, исчезла. Он приблизился, взял лицо Тае в ладони, всматриваясь в него – словно искал в каждой черте отклик правды, хоть какую-то подсказку. Но увидел только... невероятную красоту. Нежность. Тепло. Жизнь.       – Ты сотворил мне тело, – прошептал Тае. – А я… хочу, чтобы ты научил меня жить.       Тело Тае было теплым. Теплее, чем Юнги представлял. Его кожа, мягкая и еще немного влажная после капсулы, пахла стерильностью лаборатории и чем-то новым. Неизвестным...        Жизнью...       Юнги стоял совсем рядом. Слишком близко, чтобы не потерять контроль. Пальцы Тае лежали на клавишах рояля, и каждое движение заставляло их звучать – случайно, как капли дождя, падавшие в тревожную душу альфы.       «Он… настоящий?!!!»       Юнги провел пальцами по его щеке, прикоснулся ко лбу, к линии волос. Тае не отстранился. Он даже закрыл глаза, будто ждал – разрешал. И тотчас все внутри Юнги замерло. Его губы были так близко к устам Тае, что дыхание касалось их. Еще мгновение – и…       «Стоп!» – Сердце Юнги сжалось. – «Он не выбирал! Он… не знает, что такое выбор! Он проснулся – и есть я. Есть я и это тело. Есть моя музыка. Мой голос. Мои глаза. Но он не знает, это его желание или только отпечаток моего…»       Юнги задрожал. Отступил на полшага. Взглянул на Тае.       – Прости… – прошептал он. – Я не имею права…       Тае открыл глаза. Его взгляд был нежным, немного удивленным и где-то в глубине глаз мелькнуло разочарование.       – Ты… боишься меня? – спросил он, едва слышно, широко раскрыв глаза.       Юнги улыбнулся сквозь боль.       – Я боюсь забрать у тебя право выбора.       И он отвернулся к окну, сжав кулаки. Впервые за столько лет он желал – по-настоящему желал – и отказал себе. Альфа глубоко вдохнул, покачал головой и вышел из комнаты.       А Тае… молча присел на табурет. Музыка стихла. И между ними снова возникла тишина, но уже другая. Насыщенная недосказанностью, болью, пониманием на уровне инстинкта.        Тае остался сидеть у рояля, положив руки на колени. Его взгляд блуждал по комнате. Он смотрел на старые журналы, на стены, на лучи солнца, которые падали сквозь щели в портьерах. Он словно изучал мир заново. Вдыхал каждый звук, каждый цвет, каждую неровность в дереве под пальцами.       Юнги вернулся из другой комнаты через несколько минут, держа в руках сложенную аккуратно стопку одежды – мягкий свитер, брюки, носки, белье.       – Это мои вещи. Извини, пока нет ничего другого… – сказал он, стараясь звучать спокойно, но голос его дрожал.       Тае взял свитер и коснулся ткани, проведя ладонью по плетению, словно запоминая каждую нить.       – Тепло… – прошептал он и посмотрел на Юнги. – Это приятно.       Юнги отвернулся.       – Одевайся. Я… подожду за дверью.       – Зачем? – Тае удивленно наклонил голову. – Это… запрещено?       Альфа замер. Его сердце стучало, как молот.       «Он не знает стыда. Не знает понятия об оголенности. Он просто... чистый. Естественный. Невинный.»       – Нет, не запрещено… просто иногда это… – он умолк, пытаясь подобрать слова. – Люди хотят быть наедине, когда… ну это привычка. Интимность.       Тае задумался на мгновение.       – Хорошо. Тогда я попытаюсь это одеть. Но ты можешь остаться, если хочешь. Я тебе доверяю... И вдруг я не справлюсь?       Юнги снова сжал кулаки. Он отступил на шаг... не глядя.       Тае начал медленно одеваться. Его движения были спокойными, плавными, точными. Тело было гармоничное, почти неземное. Каждая мышца работала в согласии, каждый жест – словно выведенный кистью художника.       Юнги взглянул краем глаза и понял, что выдержать этого не может. Он развернулся полностью к стене, прижавшись лбом к холодному бетону, заставляя себя не дышать глубоко.       «Боже. Я не выдержу этого. Он… он даже не представляет, что делает со мной.»       Когда Тае закончил, он приблизился к альфе и коснулся его плеча.       – Я готов.       Юнги медленно обернулся.       Свитер сел на Тае немного мешковато, рукава закрывали половину ладоней. Его глаза были ясными и глубокими. Волосы еще немного влажные, падали прядями на лоб. И во всей этой непринужденной простоте было что-то… непостижимо прекрасное.       Юнги просто стоял и смотрел.       – Что? – мягко спросил Тае. – Почему ты так смотришь?       Юнги сглотнул и покачал головой. Его голос был едва слышен:       – Потому что… я вижу чудо.       Тае несколько секунд вглядывался в лицо Юнги – и вдруг в тишине раздался четкий звук. Урчание. Низкое, неожиданное, из глубины живота Тае.       Он сделал круглые глаза, вздрогнул, отступил на шаг и ухватился за живот, глаза тревожно забегали по комнате.       – Что это? – со страхом спросил он. – Это… это нормально? Там что-то... шевелится... Я сломан?       Юнги на миг замер, а потом не сдержался и чмыхнул. Первая настоящая усмешка за все время.       – Ты просто… голодный!       – Голодный? – Тае повторил незнакомое слово, словно пробовал его на вкус.       – Это значит, что тело нуждается в энергии. Еде. Еда – это… – Юнги запнулся, оглянулся. – А вот с этим у нас проблема.       Тае смотрел на него с надеждой и держался обеими руками за живот.       Юнги развел руками.       – Я не готовлю дома. Почти никогда. У меня только кофе… и старый сухой батончик где-то в ящике, кажется.       – Кофе... Я помню много данных о кофе, – задумчиво повторил Тае. – Это энергия?       – Да, но… она не для начинающих, – Юнги засмеялся. – Ты уснешь только ночью на следующей неделе.       Тае кивнул, серьезно восприняв это предупреждение.       – Но… это ощущение? Голод. Это то, что ощущает каждый?       – Ну да. Периодически. Но ты первый, кто так искренне испугался урчания.       – Оно… звучало как… будто что-то живое отозвалось внутри меня.       Юнги снова улыбнулся, и в этот момент он почувствовал что-то глубокое – почти отцовское, нежное. Тае действительно начинал с нуля. Каждый его шаг, каждое чувство было впервые.       – Хорошо. Голод – значит жизнь. Это здорово. Но мы должны решить эту проблему. – Юнги посмотрел на часы. – До ближайшей закусочной минут двадцать пешком… Чимин и Джин еще спят. Ты справишься?       – Я попробую, – серьезно сказал Тае. – Если ты будешь рядом.       И тут Юнги снова почувствовал, как в груди что-то сжимается.       «Я уже никогда не смогу быть просто учёным возле него. И никогда не смогу остаться в стороне.»       Альфа открыл дверь, и холодный воздух коснулся его лица. Легкий ветерок прошелестел в волосах Тае, и он остановился на пороге, схватившись за голову. Небо над головой было ярко-синее, с редкими легкими тучами, но для него оно казалось нескончаемым полотном.       – Это… небо??? – прошептал Тае, подняв глаза вверх. – Оно… такое большое. Такое глубокое! И такое… синее… Я правильно назвал? Этот цвет? Цвет неба? Там я видел только цифры, но я знаю, что небо – синее!       – Да, – кивнул Юнги. – И оно всегда будет над тобой.       Тае сделал первый шаг. Брюки Юнги немного свисали, закрывая часть стоп, и когда он ступил, край зацепился за порог. Он пошатнулся, чуть не свалился, но Юнги успел схватить его за руку.       – Осторожно, – тихо сказал он. – Я же говорил – мои вещи для тебя немного великоваты.       Тае, схватившись за него, заглянул в глаза альфы. Что-то теплое промелькнуло между ними, и он улыбнулся.       – Хорошо, что ты рядом. Без тебя я, кажется, не справлюсь.       Юнги потупил взгляд. Ему хотелось сказать: я всегда буду рядом, но он не позволил себе.       Они медленно двинулись вниз по лестнице. Тае шел немного неуверенно, время от времени останавливался, чтобы вдохнуть воздух, прикоснуться к шершавой поверхности стены, разглядеть старое дерево или следы птичек в пыли.       – Мир… шумит! – сказал он неожиданно. – В нем так много всего!       – Это город. Его нельзя выключить, как звук – ответил Юнги.       – Но я не хочу его выключать!       Юнги посмотрел на Тае со стороны: в его большом свитере, с неуместно серьезным лицом, он казался ребенком – и в то же время – кем-то слишком глубоко значимым.       – Потом купим тебе что-нибудь собственное, – осторожно сказал он.       – Зачем? – Тае поднял голову. – Это твое. Мне… приятно носить твое.       И снова в груди Юнги что-то задрожало. Он только кивнул и ускорил шаг, потому что чувствовал, что еще мгновение – и не выдержит этого.       Их первая прогулка была как тихая мелодия – медленная, внимательная, почти праздничная. И хотя у Юнги был голод, совсем не телесный, он остановился у автомата, долго выбирал, что же взять для первого раза, потом купил банановое молоко и круассан с клубничным джемом, подал Тае.       – Это не вершина кулинарии, но на первый раз сойдет.       Тае взял все осторожно. Он смотрел на еду, словно это было произведение искусства, потом откусил круассан… и, удивленно, округлил глаза.       – Оно… вкусное. И… как это сказать???. Это удивительно. Это что? – с удивлением спросил он, разглядывая выпечку.       – Это круассан – французская булочка. А это банановое молоко. Оно сладкое. И ты либо полюбишь его с первого глотка, либо навсегда возненавидишь, – ответил Юнги, открывая и себе круассан.       Тае вдохнул аромат, сделал глоток и прищурил глаза:       – Это… вкусно? И вроде… как воспоминание. Но не мое.       Юнги покачал головой и улыбнулся.       – Звучит так, будто ты уже действительно начинаешь жить. Ешь потихоньку, не торопись, потому что ты уже весь в клубничном джеме! – он достал из кармана платок и осторожно вытер остатки джема со щек Тае.