I never agreed to participate in this game

Won't follow my dreams 'cause they all got me waking up screaming

      Лезвие, поблескивая в тусклом освещении подвального помещения, остановило свое движение, когда плоть разъехалась на две половины, обнажая четкую структуру внутренних органов свиньи. Это была свинья. Всего лишь свинья. По крайней мере, на это надеется четырехлетний мальчик, продрогший до нитки. Нет, в подвале его отца не так уж холодно, он позаботился о том, чтобы работать можно было в комфорте. Нет, это совершенно не пронырливый январский ветер, который так и норовит опуститься с верхнего этажа и проникнуть прямо под кожу, остаться там, не покидая и заставляя окоченеть. Нет, это все не имеет значение, не имеет до тех пор, пока прямо над его ухом не слышится низкий отвратный хрип. – Не плохо, Младший.       Маленький мальчик застывает на месте, он знает, что совершенно не важно, как он сделает свою работу, которой его обучали, казалось, с младенчества. При любом раскладе его монстр найдет причину, чтобы оставить непоправимый след на его теле и душе. С самого начала он и правда верил, что если сделает все так, как скажет его отец или преспешники, он останется невредим. По началу так и правда было, но после того, как стали известны новости о том, что его приметила какая-то организация, мальчик все никак не мог запомнить её название, его отец превратился в настоящего уродливого монстра, о которых читала его мама перед сном.       Он мгновенно застыл, ожидая вынесения вердикта его ранним действиям, но отец не торопился. Он наслаждался видом трясущегося тельца, еще такого маленького, но уже познавшего всю жестокость этого дрянного мира.       Внезапно его схватили за плечо и грубо развернули от трупа свиньи, которое было хирургически точно выпотрошено, что нельзя было сказать, что это мог сделать ребенок. Ну, или нормальный четырехлетний ребенок.              – Ты, конечно, сегодня постарался, – он растягивал свои слова так, чтобы они сочились из его рта почти физически ощутимо. Чтобы они оседали на подкорке сознания и обязательно всплыли ужасными извращенными кошмарами, которые преследовали его столько, сколько он себя помнил, – Но сколько раз я тебе повторял, что ты не должен убить, ты должен измучить жертву так, чтобы она была способна только умолять. Чтобы ты был последней надеждой и самым ненавистным человеком, которого можно только выродить. Сколько раз мы повторяли и вдалбливали эти слова в твою тупую бошку?       Эти фразы приобретали физическое обличие даже с закрытыми глазами. Он жмурился так, чтобы они никогда не открылись, он хотел просто сжаться в маленькую молекулу, чтобы ни один монстр не смог его достать.                    Расщепиться. Исчезнуть.       Ему было всего четыре, а он мечтал не о новом наборе "Lego" или машинке на радиоуправлении, как все эти счастливые дети с радостными возгласами и горящими глазами в фильмах, которые ему изредка показывала мама в хорошие дни. Ему было всего четыре, но он уже с двух лет вместо погремушки держал в руках раскладной нож-бабочку, впихнутый Лолой под заливистый смех и фальшивое умиление. Ему было всего четыре, а он хотел умереть, просто, спокойно, не так, как делал его отец с очередным провинившимся.       Его заставляли делать это, чтобы угодить каким-то людям, на которых работал отец, он даже не знал кто они, он так устал, но должен был стараться больше с каждым разом. Пока что ему давали отрабатывать навыки на животных, но чувство неизбежного проникало ему в голову каждый раз после окончания работы. Он знал, что следующий раз может стать последним, и на разделочном столе будет лежать не очередная туша свиньи или, в последнее время все чаще, коровы, а человек. Он видел, его заставляли смотреть за работой старших и предупреждали о скором становлении себе подобным.       Его поток мыслей прервали резкой репликой, которая заставила не то, что дрожать, а подпрыгивать на месте от холодного ужаса.       – Смотри в глаза, когда с тобой говорят! – отцовские руки сжались на хрупких плечах, заставляя действительно поднять взгляд, – Вот так лучше. Как, мать твою, ты собираешься служить Морияма если не можешь просто посмотреть в глаза родному отцу? Я даже на затронул твою отвратительную работу, маленькое ты дерьмо!       Глаза Натана наполнились яростью, но на лице растянулась, противоречивая взгляду, ледяная улыбка. Маленькому мальчишке всегда казалось, что эта улыбка просто разрезает лицо его отца, что, на самом деле, его отец не такой уж и монстр, что он сейчас придет в себя и прижмет к себе сына в раскаянии. Он был так глуп.       – Отвечай, когда к тебе обращаются! Натаниэль!       Ах, да. Натаниэль. Его и правда так зовут, как он мог забыть, такой радости ему никто не позволял. Он не мог просто забыть свою настоящую сущность. Натаниэль Абрам Веснински. Сын Мясника, Натана Веснински. Монстр, как и его отец. Выращенный приспешник Мориама. Так вот как все-таки называется та организация.       В лицо летит тяжелый кулак, видимо, он пропустил какую-то очередную уничижительную реплику Натана. Это плохо. Это ужасно.       – Бесполезный выродок! Как ты смеешь игнорировать меня? Ну ничего, сейчас ты придешь в себя. Лола, инструменты!       Черт. А вот это действительно плохо, Натаниэль надеялся на очередное избиение, в крайнем случае, на пару порезов, но не думал, что сегодня отец возьмет инструменты. Это означает, что либо Натаниэль сделал действительно что-то непростительное, в чем он сильно сомневался, ведь Лола ни разу не сделала замечание, либо отец в плохом настроение.       Он не успел придумать еще причин, как бы объяснить решение Натана, его хватают за горло и бросают на стол, где начинает холодеть туша свиньи. Он с ужасом смотрит на отца в ожидании дальнейших действий. Что ж, ждать пришлось не долго. Его детскую майку разрезает холодное лезвие охотничьего ножа. Вместе с майкой расходится и бледная кожа, по детскому нежная, и мгновенно появляются первые капли яркой крови. Повезло. Натан не задел артерию, Натаниэля научили отличать виды этой жидкости одновременно со словом "Мама".       Он не уследил, после какого именно ранения его горло порвал ужасный крик. Нет. Он не мог, он знал, что от этого будет только хуже.       Так и произошло, Натан зашелся в приступе заливистого, булькающего смеха и нанес удар рукояткой ножа по безымянному пальцу сына. Прозвучал характерный щелчок, детский пальчик сломался. Натаниэль ненавидел эту часть также, как её до безумства обожал Натан. Пытки.       – Мла-а-адший, – на распев произнес отец, беря в руки свой любимый тесак, мальчик множество раз видел, что этим самым тесаком Натан разделывает людей, как он наслаждается этим, надеясь, что вместо всех этих бедолаг не будет он. Это была глупость, конечно же Натан захочет отыграться на своем любимом сыне своим любимым тесаком, – Мы же миллион раз проходили эту часть, ты же знаешь, что происходит когда ты открываешь рот без дозволения.       Еще один порез. Еще. Еще. Последнее, что он услышал было что-то на подобии "Позорище". И мир перестал существовать. По крайней мере, он надеялся на это. Смешно.       Натаниэль очнулся в каком-то тёмном месте, первой мыслью был ненавистный подвал в собственном доме, но что-то было не так. Не было ни инструментов, ни разделочного стола, ни кого-либо из взрослых. Его никогда не пускали в рабочее место Натана одного, планировалось передать его позже, когда с возрастом жестокости в маленьком мальчике станет на равне с жестокостью отца, но с каждым новым уроком Натаниэль видел только больше ненависти в глазах старшего, но никак не гордости за наследника.        Сейчас он улавливал какие-то звуки, которые могли сойти за рык озлобленного чудовища. Ему становилось жутко холодно, это ощущение преследовала его на протяжении почти всей жизни, ужас. Звуки доносились со всех сторон, или он просто чувствовал их через вибрации на полу, было невозможно разобрать. Тьма была везде, он не мог там сидеть, не сейчас, не после очередного приступа жестокости отца, он просто хотел домой. Он хотел к маме, он нуждался в ней, его приучали не показывать свою слабость и любовь, но он так хотел к мамочке, он хотел защиты. Ему было всего четыре.        На него накатила истерика, он задыхался, но понимал, что не может кричать, не потому что так заставил отец, страх пересиливать желание не попадаться, а потому что он не мог. Горло сковал ужас, его голосовые связки не слушались, тогда он попытался убежать, но что-то схватило его ноги и поволокло в глубину. Натаниэль трясся от ужаса, без возможно даже просто закричать, на него накатило осознание, что он не может кричать нигде.        Его утаскивали все глубже, он задыхался, брыкался, но не мог ничего поделать, монстры тащили своим чужеродными лапами в самые страшные глубины кошмаров.        Ему было четыре. Он просто хотел домой. Он просто хотел к маме.        Натаниэль резко проснулся от того, что кто-то тряс его за плече, он зашипел от боли, пронзающей все тело и распахнул свои по-детски большие глаза. Над ним нависала его мать, в его юный разум начали просачиваться мысли о том, что она пришла его успокоить, развеять все кошмары, которые только могло придумать его не окрепшее сознание. Стать лучом надежды в этой непроглядной тьме. Но эта надежда быстро исчезала. Так же быстро, как и его надежда на спасение. Он забыл, что с пробуждением его кошмар не заканчивается, только наяву это ощущается по настоящему, все ужасы, приходящие ночью, с утра обретали физическое облачение.       – Абрам! Сколько раз я тебе повторяла, чтобы ты не злил его и соблюдал все, что он говорит? Как же я устала от твоего непослушания.       Со временем в ее глазах утекала вся нежность, уступая безобразной жестокости, нет, она не была похожа на жестокость отца, это было чем то другим, тем, что пока не мог понять маленький Натаниэль. Убедившись, что сын пришел в сознание, Мэри перешла к зашиванию отметин своего мужа. У Натаниэля не укладывалось в голове, как его мама могла добровольно выйти замуж за этого монстра, как могла позволять так обращаться со своим родным сыном, как она могла позволять так обращаться с собой. Он просто хотел прижаться к маме и никогда не отпускать ее, но в семье Веснински нежностям было не место, единственное проявление привязанности могло быть в виде игнорирования, что было куда лучше урокам отца или залечивание матери. В редкие моменты, когда Натана и его подчиненных не было дома, мама могла предложить провести время вместе, например, за просмотром фильма или чтением книг, которые так обожал Натаниэль, но не мог насладиться этим сам, только в такие моменты он мог прижаться к ней и просто забыть, кто он и кем является. Притвориться нормальным ребенком, у которого хорошая, любящая семья, у которого много друзей, и он ходит в школу. Который не хочет исчезнуть в свои четыре.       Относительно недавно к нему начали приходить учителя, они преподавали разные предметы, но больше всего ему нравились языки, Натан рассказывал, что они нужны, чтобы не показаться бесполезным в глазах Морияма, если уж в делах отца он не преуспевает. Несмотря на их количество, это было единственным временем без внимания отца, да, он все еще не ходил в школу, чего очень хотел, но даже по достижению возраста нужного для начальной школы, отец прямо ему намекнул, чтобы тот не надеялся на поход туда. Это опечаливало, но спасали преподаватели и домашний персонал, особенно ему симпатизировала экономка Натали, во время каких-то домашних дел Натаниэль мог придти к ней и послушать забавные истории про ее молодость. Это красило его дни, но лишь до того момента, как Натан приходил домой и начиналась самая неприятная часть его обучения.       Отец вылепливал из него собственную копию, как же он был рад, что сын становится слишком похож на него внешне, и взбудораженный мыслью создать Мясника Младшего приступил натаскивать сына самостоятельно. В начале его пути была теория, но она так быстро проскочила мимо его не сосредоточенного взгляда, что он мог объяснять свои действия опираясь только на них. Сначала Натаниэлю казалось, что это всего лишь игра, что его папа так проводит вместе время, но с возрастом пришло и осознание. Он очень сомневался, что отцы и сыновья могут проводить свой досуг за расчленением туш животных и наблюдением за таким же занятием, но только с человеком.       Как же он хотел родиться кем-то другим.