I never agreed to participate in this game

Well I guess that's the least that I owe ya

To be normal in a way I couldn't be

C'mon, c'mon, and love me normally

• Will Wood - Love, me normally.

      — Проклятие…       Единственное слово, которое разрезало тишину между ними, прозвучало как смертный выговор. Он не мог видеть лица перед ним, перед сильно зажмуренными веками плясали расцветающие цветы, больше походившие на разводы бензина на асфальте. Они задурманивали и создавали мнимую иллюзию на возможность обезопасить себя, окутывали с головы до ног и втягивали в трясину самообмана.       Давящая тишина сжимала остатки рассудка и кричащими импульсами заставляла содрогаться пальцы, которые сжимали все еще поднятую ночную рубашку. Руки тряслись так же, как и он сам, а мозг не хотел скоординировать движения и привести их к нирване. Проклятие ожидания вынесения вердикта разъедало его изнутри, а страх, что был перманентным спутником его жизни, опять вживался в артериальные трубки вместе с кислородом, перетекая к органам и расщепляясь под влиянием углекислого газа. Страх не исчезал, а только загнивал внутри него самого после полного круга кровообращения, разъедая своей кислотностью.       Натаниэль чувствовал себя таким отвратительным, это чувство пропитало его насквозь, она стало неотъемлемой частью восприятия себя, взгляд только через призму этого чувства давал ощущение целостности картинки его личности. Как бы он не ненавидел это в себе и не пытался вырвать, оно прижилось цепкими корнями в грунт его мировоззрения, выгрызая слепую веру. Теперь он понимал, почему все видели в нем только загнивший кусок мяса, понял, почему его отец оставлял эти отметины на нем, понял…       — Натаниэль, Натаниэль! — Жан тряс за тонкие плечи и бегал глазами по его лицу. Мальчик и не заметил как опустил рубашку и стал задыхаться, отвратительные мысли заполонили его и такая важная часть его жизни, как бдительность, пропала, пуская весь мир на самотек, — О господи! Ты так затрясся, я испугался! И в какое дерьмо ты попал, чтобы так разукраситься ранами? — Он все еще мельтешил по торсу Натаниэля глазами, ища потенциальные признаки паники, но, ничего не найдя, мирно сел перед ним, глядя в глаза, — Послушай, — было видно, что он стушевался и умерил свой напор. — ты не обязан мне все рассказывать, я просто хочу помочь тебе, ты же мой друг.       «Друг» – это слово эхом пронеслось у него в голове. Натаниэля считали другом и пытались помочь. Столько бессонных ночей он провел, убеждая самого себя, что он никогда не станет нормальным, что он всего лишь тень от призрачного образа жизнерадостного мальчика, который может иметь друзей. Он столько раз видел в, до невозможного клишированных, фильмах и книгах счастливых детей его возраста, столько раз, за последнее время, видел взаимоотношения Кевина и Рико, столько раз он им завидовал. А сейчас чрезмерно активный и мягкий француз напрямую протягивает ему доверие и дружбу, просто так, ничего не требуя взамен. Он готов прямо сейчас выслушать всю историю и помочь ему, он не испытывал к Натаниэлю отвращение.       Этого было слишком много. Мальчик просто не мог осознать, что ему просто так вручали доверие и предлагали дружбу, не требуя взамен ничего. Внутренности скручивало и разжимало с силой центрифуги, Натаниэль не мог выдержать это, он решил, что стоит впервые довериться кому-то, и по его щекам потекли горячие слезы, они оставляли испепеляюще мокрые дорожки и прожигали на их месте следы слабости.       Увидев это, в глазах Жана появилось замешательство и потрясение, казалось, он совершенно не ожидал, что мальчик перед ним способен на такое, но Натаниэль не дал спросить, только тихо начал на французском.       — Знаешь, Жан, мой отец… — На языке выступила предательская горечь, и он отвел глаза, — Он был жесток в своих мерах воспитания. Меня с детства учили, чтобы я стал провой рукой Морияма и никогда не давали шанса на ошибку. И я знаю, что все те следы на мне, только показывают мое отвратительное неумение учиться.       Он замолчал, не зная как объяснить все то, что преследовало его с рождения, казалось, это самое большое, что он сказал французу за все время их знакомства, но продолжения не потребовалось, ведь Жан только резко ахнул и, когда Натаниэль перевел на него глаза, тот увидел в чужих стеклянные оболочки слез. Мальчик тут же вытер свои и попытался как-то успокоить Жана, но тот остановил его протянутой рукой и резко, неожиданно для Натаниэля, твердо возразил:       — Нет, Ниэль, этот мерзкий ублюдок не имел права с тобой так обращаться, ты же еще просто ребенок.       Эта, казалось, на значительная фраза выбила его из колеи, то, как назвал его Жан и его отношение к ситуации заставили Натаниэля широко распахнуть глаза в показе удивления. Он смог только тихо прошептать:       — Как ты меня назвал?       Мальчик сидящий напротив, показалось, сильно удивился и только спустя несколько мгновений, стушевался и небольшой румянец расползся по его щекам и носу.       — Оу… Тебе не нравиться? Просто я постоянно придумывал для Элоди прозвища. И подумал, что тебе это придется по душе.       Он отвел глаза и смущенно почесал затылок, не зная как продолжить, а Натаниэль мог только глазеть в ответ. Все прозвища были даны ему его семьей и никогда не были чем-то нежным и ласкательным, они были даны ему, чтобы указать на место, унизить, расщепить его и так нескладную личность. Никогда это не было проявлением чего-то теплого. Ты даже не знаешь, какого это! Это была правда, ненавистная правда, которую Натаниэль не принимал и искоренял из себя, понимая, что это неизбежно. Сделанная кем-то личность не перетечет во что-то стоящее. А он был сделан с ног до головы, не различая вымысла мировоззрения от попыток понять его самостоятельно.       Видя неловкость между ними, он решил, что самым лучшим решением будет перевести это в другое русло, там, где он сможет отдохнуть от эмоций.       — Что ты, Жан, я совсем не против, просто у меня никогда такого не было, но, если ты хочешь, и я могу что-нибудь придумать.       Наверное, это прозвучало очень неловко и неестественно, но то, как загорелись серые глаза перед ним, определено не считали, что он сделал что-то не то.       Жан расплылся в самой нежной улыбке, которую когда-либо мог видеть Натаниэль, мальчик перед ним заставил чувствовать за раз целый спектр эмоций, которые никогда до этого не могли состоять в одно в время в его голове. Он впервые мог доверить кому-то часть себя, впервые сам принял это доверие от другого человека. Мальчика всегда учили быть жестоким, никому не доверять, бояться, но он пообещал сам себе, что никогда не станет показывать ту черноту внутри себя.       Приятную тишину между ними прервал спокойный, но уверенный голос Жана:       — Ниэль, ты не обязан рассказывать мне все сейчас, но поверь, я готов и хочу услышать твою историю, я рад, что ты смог поделиться этой важной частью себя, — Он при обнял его за плечи и весело добавил, — А сейчас к чертовой матери эту грусть! нам на завтрак через пятнадцать минут! — Они пересеклись взглядами и Жан, хитро хмыкнув, вскочил с кровати и заговорщицки сказал, — Я первый в душ!       И тут же сорвался с места, Натаниэль понял это слишком поздно и дверь закрылась прямо перед его носом. Он сначала посыпал друга немногочисленными оскорблениями, которые знал на французском, а после переключился на английский, но, в конечном итоге, оба залились громким смехом, разделенные дверью в ванную.

***

      Натаниэль ковырялся ложкой в своей тарелке с овсянкой, она уже не казалось такой отвратной, как в первые дни, но все еще не вызывала аппетита. После выматывающего вечера и не самого спокойного утра между ним и Жаном образовалась спокойная атмосфера, тишина не казалась удушающей и ему впервые нравилось просто молча сидеть с кем-то рядом. Изредка в их образованном пузыре проскакивали немногочисленные фразы на французском, только усиливая спокойствие этого утра. Спустя десять минут завтрака он понял, что с его лица не сходит спокойная улыбка, от этой мысли стало непривычно тепло.       Когда Натаниэль почти доел свою порцию, Жан слегка пихнул его локтем в бок и не дав возмутиться, тихо проговорил у самого уха.       — Ты не знаешь, почему Рико и Кевин все утро пялятся в нашу сторону?       От этих слов по его телу прошелся холодок и глаза непроизвольно поднялись в сторону черноволосых мальчиков, которые сидели через несколько столов напротив них. Их взгляды пересеклись и мальчика словно прошибло молнией, они смотрели на него с грустью, это настолько не вязалось с его представлением об их отношении к нему, что его непроизвольно передернуло.       Натаниэль думал, что мальчики злятся на него так, как злится на них он, но никак не грустят, тем более по чему им тосковать? Он никогда не мог представить, что после нелепых попыток общения, кто-то будет тосковать по нем. Поэтому он отбросил эти мысли и опустив взгляд на тарелку, ответил Жану.       — Не знаю.       Жан только хмыкнул на это, а Натаниэль понял, что в этой простой фразе скрывалось все его отношение к двум мальчикам, сидящих недалеко от него. Он не знал ничего о них. Тогда почему грудную клетку сжало, словно тисками?

***

      Единственное, что полностью отвлекало его от всеобще пожирающих мыслей – это тренировки, в них он был полностью погружен, уходя от внешнего и внутреннего мира. Жар, который расплывался по всему телу, начинаю импульсом от ног, синхронизируясь с таким же, исходящим от рук, бурлил в крови. Сжигал венозные и артериальные трубки и пульсировал набатом в мозге, а дыхание синхронизировалось с биением ног об паркет.        После завтрака их почти сразу отправляли на тренировку, что проходили почти каждый день, чтобы они могли входить в форму и выявить лучшие для себя позиции на поле. Тренер Морияма каждый раз ставил их на разные роли, чтобы они смогли показать, где принесут больше пользы.        Сегодня было не исключением, его с Жаном, как партнеров, поставили на позиции защитников и он мог поспорить, что в будущем они будут играть именно на этих позициях. То, с какой жаждой и энергией француз умело обращался с тяжелой клюшкой, отображало все чувства Натаниэля к игре, даже спустя только нескольких недель они уже понимали друг друга на более высоком уровне, чем просто слова. Во время игры они вливались в нее и создавали вакуум состоящий из безумной энергии и понимания, конечно, иногда перекидывались фразами на французском, но общая картина от этого становилась только лучше.        Он так сильно погружался в игру, что часто не замечал, когда мог применить силовые приемы, да, он все еще был меньше их всех, но скорость возмещала ущерб его миниатюрности. Вот мяч попал в сетку его клюшку, он быстро перебрасывает его Жану и уже выстаивает дальнейший ход игры, как врезается в кого-то. Он с испугом смотрит, как перед ним Кевин упал и недоумевающе смотрит на него, Натаниэль не ожидал, что сшибет мальчика с ног. В этот же момент другие мальчики непроизвольно остановились и остановили игру, а он мог только неловко покрываться румянцем и, то открывать рот, то закрывать его, как рыба, которую выкинули на сушу. Когда его уши и шея горели, он смог выдавить только.        — Извини.        И тут же умчаться дальше в поток игры. Смотреть в глаза двум определенным мальчикам Натаниэль точно не собирался ближайшее время. 

***

      Натаниэль с Жаном вышли с корта и направились в свою комнату, сохраняя молчание. Жан всегда уступал ему душ после тренировки и поэтому мальчик сразу же закрылся там и стал сбрасывать с себя промокшую потом форму. Его накрывало чувство вины, от которого он не мог избавиться еще с завтрака, он не понимал, почему эти проклятые зеленые глаза заставляют его стыдиться прошлых поступков. Нет, он не жалеет, что свел их общение на нет, они сами виноваты, что не могут постоять за себя перед каким-то тренером. Он никогда не предаст своим принципам: здесь нет его отца, значит хуже его самого быть не может никого. Он монстр, который всеми силами пытается скрыть свое естество, а преклонение со стороны других только достает из него всю гниль на всеобщее обозрение.        Он поклялся. Поклялся самому себе и он будет повторять эту клятву столько раз, сколько потребует его больное сознание, в подтверждении своей воли.       Он выкрутил кран на максимум и позволил кипятку смыть всю гниль, сочившуюся из его сознания.