I never agreed to participate in this game

You can remain, will you stay

And tell a tale

•Neath the grove is a heart — Yaelokre

      Последние несколько недель стали совершенно новым открытием для Натаниэля, с приходом этого, на первый взгляд, слишком эмоционального мальчишки мир стал другим. Каждый момент его будних стал наполнен мелодичной французской речью и мельтешением где-то на перемирии зрения. Этот мальчик его удивлял каждый день, он мог спокойно пререкаться с тренером и в тоже время быстро учился на своих ошибках, в нем Натаниэль мог провести параллель с собой, от этого молчание с его стороны казалась с каждым днём все невыносимей. Впервые ему захотелось заговорить, а другой, видимо, готов был его слушать. Но очередная попытка заканчивалась комом посреди горла и неловким отведением глаз. Жан. Так звали этого чудаковатого мальчика, он узнал его имя как только в тот самый первый день они вместе вышли на корт и Тетсути объяснил внезапное появление француза - он являлся его парой в жестокой системе Воронов. Когда Жану дали клюшку в руки, Натаниэлю показалось странным уверенность хватки на ней, но полностью убежденный в непонимании его собеседника, Жан рассказал, что уже состоял в малой лиге их школы в Марселе. Его игра была посредственной, но глаза, глаза, что горели пламенем одержимости и необузданной энергии говорили все за их владельца.       На одной из их первых тренировок Натаниэль не смог сдержать искренний смех счастья когда благодаря их командной работе они смогли победить команду Рико и Кевина. Их часто ставили два на два, чтобы определять способности и выявить будущие позиции в игре для каждого. Жан подхватил его волну радости и в унисон залился искрящимся смехом, но выходя с корта он словил растерянные и подавленные взгляды Рико и Кевина. В тот момент он осознал, что никогда до этого не смеялся перед ними или вместе с ними. Вся радость моментально стекла с его лица в один миг, а ноги стали передвигаться быстрее в направлении раздевалки. Их взаимоотношения не стали лучше после появления нового игрока, а тягость прошлого оттаскивала только дальше друг от друга.

***

      После тренировки оба мальчика свалились на свои кровати без сил, ноги покалывала приятной болью от усталость, но спины горели на месте ударов трости, грозясь после расплыться синими кляксами. В этот день Жан впервые сильно нарвался на гнев Тетсути и тот сбил его на колени сильной оплеухой, увидев это, Натаниэль слишком быстро метнулся в их сторону и чуть не сбил тренера с ног. После этого ходить было невыносимо им обоим.       Мальчик чувствовал вину за то, что по его вине Жан получил в два раза больше, чем должен был, но в тот момент в голове Натаниэля сработал животный инстинкт защиты близких. Близкие. Это слово так незаметно всплыло в его сознании и уже четко закрепилось за одним болтливым французом, да, хоть тот не знал, что мальчик его понимает и боится заговорить с ним, он все равно косвенно стремится проявлять заботу в том проявлении, в котором ему было известно. Он помнил как мать зашивала и забинтовывала его после тренировок, возможно, это не было защитой от самого получения ущерба, но в эти моменты он чувствовал себя нужным. Все это хотелось перенести на Жана.       Натаниэль боялся, что мальчик не поймет его причин молчать все это время, если тот все-таки осмелится с ним заговорить, он думал, что это только разозлит Жана и тот вовсе оставит его снова одного. Он и сам не понимал всех причин своего молчания, ему уже столько раз хотелось поддержать диалог, столько раз хотелось проявить ответное внимание, но в голове раз за разом звучал набатом голос отца. Всю ту маленькую жизнь в родном доме его убеждали в своей никчемности и ненадобности, что все его навыки меркнут по сравнению с другими, ему никогда не говорили кто это "другие", но сомнения закрадывались только по поводу себя. Сеанс ужасных воспоминаний прервался с новой фразой Жана, он был в потоке оскорблений Тетсути и мальчика это так развеселило, что невольно из него вырвалось: "Да, он тот еще говнюк, а эту трость пусть он лучше…" – и остановился. Он сказал это на французском, на чертовом французском языке, все недели скрытия знаний пропали даром и в комнате воцарилась удушающая тишина. Вот он, конец их беззаботных будней в компании друг друга, Натаниэль опять все испортил, опять поступил легкомысленно и необдуманно. Сейчас тот, к кому он начал привыкать скажет что-то на подобии: "И ты все это время скрывал это от меня? Какой же ты отвратительный, " – и больше никогда не заговорит с ним. Паника, которая не присутствовала с ним все это время накрыла его с головой и он зажмурил глаза так сильно, как только смог. Он не знал почему, возможно, он думал, что так будет менее больно от режущий слов или, может, он и вовсе испарится. Но ничего из этого не произошло, и он сильно дернулся, когда комнату прорезал радостный писк. Жан радовался и быстро затараторил на французском:       – О мой бог! Так ты говоришь на французском! Почему ты мне не рассказывал? Я же столько всегда мог наговорить тебе, маленький ты говнюк!       Это не было сказано со злостью, наоборот, все слова, казалось, были напрочь пропитаны счастьем, даже нелепое оскорбление могло показаться милым прозвищем. Закончив говорить, он запрыгнул на кровать Натаниэля, немного поморщившись от очевидной боли, и чрезмерно активно жестикулируя, стал говорить.       – Я так рад, что хоть кто-то меня понимает, я уж подумал, что останусь один, – сделав небольшую паузу, добавил, – Снова.       Почему-то последнее слово и то, с какой интонацией говорил Жан отдалось где-то глубоко, отстукивая молоточком от хребта и до ребер. Его быстрая смена настроения немного смутила Натаниэля, и он срочно попытался продолжить этот диалог, хоть на мгновение продлить момент откровения. Единственное, что пришло на ум было нелепо и скомкано, но искренне.       – А почему снова?       Он сомневался, что Жан ему вообще что-то ответит, всегда когда взрослые начинали говорить что-то, что не должно касаться детских ушей, прерывали самих себя и отказывали в продолжении, ссылаясь на его маленький возраст. Но эти кристальные глаза поднялись на его собственные и он увидел в них доверие? Решимость? Нет, надежду. То самое чувство, которое он вырвал из себя с корнями сейчас просачивалось из этих серый глаз. В этих бесконечных омутах он все больше видел себя, кажется, он не хочет знать, что с ними может случится дальше.       Но будто бы Жан не заметил невольного вздрагивания и его губы растянулись в нежную улыбку, а слова так полились потоком.       – Знаешь, я родом из Франции, Марсель. Там просто шикарные виды и природа, мы с семьей часто выходили погулять по городу, мне особенно нравилась выпечка в пекарне под домом, – на этих словах его глаза закрылись, видимо, от слишком приятных воспоминаний, – Конечно, мы больше времени проводили именно с мамой, отец всегда был занят работой, что-то вроде бизнеса, мне никогда не рассказывали подробности. Но за год до рождения Элоди папа стал каким-то слишком злым и стал часто пить, бормотал постоянно себе под нос и мы все меньше стали проводить вместе время, – Улыбка сползла с его лица, уступая нахмуренным бровям, на его еще юном лице это выглядело слегка нелепо, но ему ли судить реакцию на "счастливое" прошлое, – И совсем скоро его не стало.       Натаниэль решил, что лучше не стоит ворошить плохих воспоминания, судя по своему опыту и решил немного сгладить атмосферу.       – Если ты не хочешь дальше рассказывать, то лучше не надо, я не настаиваю.       Глаза мальчика снова вперились в его собственные, но морщинка между бровями разгладилась и улыбка опять появилась на этом светлом лице. Он не может перестать удивляться с какой легкостью его новый знакомый воспринимает жизнь. Его мировоззрение давно сломалось и изуродовалось под призмой пережитого, никогда даже не выставляя на обозрение вариант легкости и счастья, все его существование обречено на безвольные действия под натиском кого-то. Возможно, ему стоило вспомнить, что они все еще просто дети.       – Да нет, что ты, просто я не знаю по какой причине он погиб, мне никогда не рассказывали. А после все стало не утешительней, мама стала часто пропадать где-то вне дома, а приходя всегда уходила сразу спать. Я все еще помню ее мягкие волосы, которые сладко пахли, когда папа был еще жив у нас всегда был хороший достаток и мама постоянно покупала одни и те же духи, это был их запах. А после смерти папы я перестал узнавать ее, среди нежно каштановых волос стала все чаще виднеться седина, а сами они уже не были шелковистыми, превратившись в подобие соломы, – глубоко вздохнув, он продолжил, – Спустя несколько месяцев после смерти папы, мама стала иногда приходить с разными мужчинами, а спустя год родилась Элоди.       Он упоминал это имя уже второй раз и после каждого - улыбался. Это натолкнуло Натаниэля подтолкнуть разговор в, казалось, приятное русло для француза.       – А кто такая Элоди? – он спросил это осторожно, не хотя портить спокойную тишину, появившуюся между ними.       – А? Я еще не рассказал о ней? – встрепенулся он и перешел обратно к своим изначально активным интонации и жестикуляции, – О Боже, как я мог забыть? Элоди – моя младшая сестренка, просто солнышко! Я как только ее увидел, сразу засмеялся, до того она была смешная и нелепая, но такая хорошенькая! Когда она немного подросла я часто читал ей сказки и заплетал косички. Но после её рождения мама стала очень злой и срывалась на ней, крича что-то про то, что Элоди ненужная обуза, я всегда вставал ей на защиту, но вскоре ей это надоело и она просто перестала замечать нас. Каждый день я смотрел как она уничтожает сама себя и вскоре совсем перестала быть той мамой со вкусно пахнущими волосами и красиво подведенными глазами.       И он снова замолчал, постепенно закрываясь и все дальше отдаляясь от сюда, но Натаниэль знал, чем это может закончится и попытался вывести его из этого состоянии, хоть и не лучшим способом.       – Но почему ты сказал, что снова будешь один, разве у тебя не было друзей?       Он тут же пожалел о своих словах, ведь та горечь в голосе была слишком сильно знакома ему.       – Не было. Одноклассники не любили меня, обзывая сыном "шлюхи" и "наркоманки", – на этих словах его кулаки сжались, а губы поджались в немом показе злости, он все еще любил свою маму. Почему-то стало из-за этого у Натаниэля появилось чувство беспокойства, – Я пытался им отвечать, но было бесполезно. Поэтому я был один, только Элоди была со мной и то, только физически, ведь говорила она так себе, – спустя несколько минут молчания он осмелился совсем тихо произнести, – Я скучаю по ней.       Мальчик не знал, что делать в таких ситуациях, ни он, ни его никогда не поддерживали и из-за этого он понятия не имел, как делать это с другими. Все, что он смог произнести было:       – Мне жаль, что ты не можешь быть рядом.       Но продолжение было не нужно, его тело накрыл тяжелый груз, он сначала напрягся, но после понял, что это объятия и этот измученный мальчик не причинит ему зла. Натаниэль ответил на объятия и сжал его так сильно, как хотел показать всю поддержку, которую не мог высказать словами. А спустя пару минут, совсем тихо, что можно было даже не услышать, Жан только прошептал:        – Спасибо.        И своей щекой он почувствовал улыбку и что-то очень мокрое и теплое. Так они пролежали в крепкой связке слишком долго, чтобы заметить как сон захватил их тела.

***

      Мерзкий холод разливался по телу, но горячее дыхание обдало все его трясущееся тельце, создавая резонанс температур и заставлял покрыться огромными каплями холодного пота. Нечеловечески большие когтистые руки обвивали его и тащили по бетонному полу, а кости под неестественным углом сгибались, больше походя ня груду камней в кожаном мешке. Раны сочились гнилью и пачкая все вокруг, застилали глаза липкой пленкой ужаса, закрывая обзор на окружение.       Глотка рвалась по швам от не высказанного крика, а нижние конечности ныли от не возможности их эксплуатации. Было жарко. Холодно. Мерзко. Липко.

***

      Его налитые свинцом веки раскрылись от активной тряски. Жан нависал над ним, пытаясь заставить его проснуться, активно что-то бормоча. Когда он заметил, что Натаниэль проснулся и непонимающе смотрит на него, тот только сказал.        – Срань Господня! Натаниэль, я думал, что ты уже не проснешься! Я проснулся от того, что ты пытался вырваться из моих рук и плакал что-то говоря. Я так испугался!       Стыд разбился красной краской у него на лице, он так не хотел доставать Жана своими кошмарами и проблемами, а тут еще и разбудил его из-за этого. Единственное, что он мог сделать – это сдавленно прохрипеть нелепое словосочетание.        – Извини, я не хотел тебя пугать, просто кошмар.        Жан тут же поубавил всю спесь и нахмурился, это морщинка между бровей уже привычно и комично прижилась к образу француза.        – Кошмар? У тебя это часто? Из-за чего?        Череда вопросов застала его врасплох и он слегка смутился, не зная, что на них отвечать.        – Э.. Ну.. Бывают иногда. Просто воспоминания не очень хорошие, все нормально, это скорее принцип, чем исключение.        И он вновь жалеет о своих словах, ведь тут же хмурость Жана стала не просто непониманием, а недовольством.        – Что? Принцип? Что, мать твою, ты мне не договариваешь?        –Все в порядке, правда, – робко проронив эти слова, он задумался, а ведь Жан вчера рассказал ему всю историю своей жизни, доверился не смотря на то, что они знакомы всего несколько недель, а заговорили и вовсе, только вчера.              Взглянув в беспокойство в юных глазах напротив, осознание накрыло его, это первый человек, что захотел поделиться своей историей и прислушаться к его истории, ничего не требуя взамен.       – Просто… Мой отец.. – на этом слове он запнулся и противный ком стал поперек горла, все, что должно было быть связанно со словом «отец» кардинально различалось с его собственными. А воспоминания крепко следовали красными нитями из тухлого подвального помещения, он был связан с тем мерзким особняком и никогда нити, что больше походили на железные прутья, не смогут отпустить, а только с каждым годом только сильнее сжиматься на шее.        Если бы Натаниэль сейчас сказал, что не хочет продолжать рассказ, Жан отступил и понял все без объяснения причины, но воспоминания о прошлом вечере перекрывали все былые и всплывали ярче и четче. Он задумался, как можно поместить весь тот абсурд его жизни и не отвернуть от себя за короткий промежуток времени. Единственное, что пришло ему на ум, просто показать весь живой холст на своем торсе, это смогло бы поведать лучше, чем любые слова.        Так как их тренировки были не то, что официальными, мальчики могли мыться в комнатах и для Натаниэля это было просто спасение, с самого младенчество ему вбивали, что он уродлив и бледные корни шрамов, расстилающихся по всему периметру его тельца, только подтверждают это. Они были не просто следами от многочисленных уроков или наказаний, а подтверждением никчемности, какой он был напичкан с ног до головы. Каждый из них закреплялся речами, пропитанными ядом и припечатывался ноющей печатью мерзости. Его убеждали в подтвержденном отвращении обращенном к нему, а молнии шрамов только усугубляли веру в это.        До этого момента никто за пределами особняка не лицезрел последствия танцев со смертью, но с мизерным вздохом он приподнял свою ночную рубашку, зажмурив глаза. Какой бы реакция не была, Натаниэль не хотел ее видеть, в лучшем случае Жан просто проигнорирует это и больше не заговорит с ним. Но где-то глубоко внутри он надеялся на принятие. Смешно.        По темной комнате прошел резкий вдох и еле слышное «calamité»