Сборщик податей

– Эй! Михей! Ты совсем сознание потерял? Ну сколько можно дрыхнуть!? Вставай, давай, живо поднялся, свинья-переросток! – зычный ор моего братца над моим несчастным ухом как нельзя лучше помогал уже с утра осознать своё место в моей новой жизни. Так сказать, прочувствовать сполна всю бренность существования и жалкую ничтожность моего положения в этом мире. – Или ты корни уже пустил? Если ты сию же секунду не оторвёшь свою задницу от сундука, то я тебе эту задницу к чёртовой матери оторву сам! Понимая, что продолжать поспать больше не удастся, а тишина беззастенчива развеяна, я попытался резко вскочить, но, как водится, запутался в своей рванине, слывущей здесь одеялом, и с оглушительным грохотом свалился с деревянного ящика, служившего мне ложем. «Мдяяяя… Утро явно не задалось…» – мелькнула в голове унылая мыслишка, ставшая моим постоянным спутником последние пару лет. С грехом пополам мне удалось подняться на ноги. Я кое-как добрался до нашего местного умывальника и отхожего места – сиречь параши в углу общей комнаты да бочки с чуть подтухшей водой. Тут я и поспешил совершить свой незамысловатый утренний моцион. Никакой роскоши, никаких излишеств, только холодная вода и несколько резких взмахов, чтобы прогнать остатки липкого сна. Приведя себя в более-менее приличный (или, точнее, условно чистый) вид, я побрёл в коридор. Там уже собралась вся наша семья, заканчивая незамысловатый крестьянский завтрак, по совместительству являвшийся и будущим обедом. Хотя, не сказать уж, что у нас была одна лебеда да крапива, так что грех жаловаться. Мне, как главному опоздуну, досталась несколько невзрачных местных картофелин (как обычно, будто специально испорченные – то ли недоваренные, то ли недопеченные), лук, да местный аналог кабачков с кусками варёной рыбы. Запивал я это морсом, который моя матушка сварила из лесных ягод. Эти ягодки я сумел набрать в лесу не так давно, за что получил о матушки похвалу и пожелание продолжать их собирать по возможности. С другой стороны, за мой «подвиг туриста-выживальщика» я удостоился лишь очередного недовольного хмыка от отца. Его, в принципе, можно понять. Когда ты рождаешься в семье крестьян-пахарей, где все с утра до ночи вкалывают либо на поле, либо со скотиной, любые свободные руки ценятся на вес золота. Но наша семья не совсем из таких, если уж совсем начистоту…нет, сейчас да, мы прямо классическая фермерская семья времён заселения Америки переселенцами-немцами. Хотя, если уж кого-то и стоит как-то особо выделять из нашей шумной семеёки, то это разве что меня. Как говорится в старом анекдоте, — и тут в голове саркастично всплывает эта заезженная шутка, — я среди них как золото. Правда, золото сомнительное, явно китайское и блеклое, которое при первом же близком рассмотрении тут же оказывается дешёвой подделкой под благородный металл. Блестит ровно до тех пор, пока не попадёт под оценку. Так и я — внешне может, и сойду за нечто выдающееся на фоне общей массы односельчан из нашего села, но стоит копнуть глубже или столкнуть с настоящей проблемой, как сразу проступает вся моя сущность обычного неуверенного в себе человека. В общем, приятно познакомиться. Зовут так меня с моего рождения в этом мире, ибо по местному аналогу крещения здешним богам меня нарекли Михеем. Процедура была проста и без лишних излишеств: привели в семь лет в храм, где жирный боров в рясе меня представил местному пантеону богов, взяв за это изрядную, по меркам крестьян, разумеется, сумму с моих родителей, Василя и Ольги. Фамилии, разумеется, не имею – она черни не положена. По отчеству я должен отзываться на Васильевича, но здесь так не принято. Зато про меня чаще говорят примерно следующее: «О, это тот самый бастрюк, Васильев сын? Который? Да, тот самый, который позор на весь род навёл… Бедный его отец, такого лба здорового вырастил, а такой неумеха вышел… Вот меня его дед, помню, порол, так я по трое суток не мог не то, что лежать на боку – стоять-то больно было! Зато смотри, какой умный вырос! Правда, спина замучила, но это уж точно не дед виноват, что меня стегал!». В общем, как понятно всем, сельчане мои трудовые, физические, внешние и умственные потенциалы оценивали исключительно «высоко». Итак, как, наверное, вам уже стало понятно, я – иномирец. Перерожденец, иссеканутый на всю голову местный избранный (и все такие термины, о которых я слышал в прошлой жизни) – вот кто я такой. Когда в той, ещё прошлой спокойной и сытой жизни я преставился, мне было уже под пятьдесят, буквально пару лет не дотянул до своего юбилея. Сердце отказало, банально и просто. Не было никаких богинь в неглиже, простынях и титьками наружу, как не было и гачи-качков, ни грузовика-сани, ни лишения меня девственности (увы, даже анальной меня жизнь лишила – к слову о врачах – проктолог-сволочь, когда мне было уже 35; мда… геморрой – вам это не шишка счастья и нифига не медаль за почтённое геймерство). Но я отвлёкся. В общем, помер я банально и некрасиво. Из-за работы, точнее на работе из-за коллег. Был я слишком человеком асоциальным и при этом эмоциональным одновременно. Да и как не быть, когда всю свою жизнь работаешь с гражданами, слушаешь их целыми днями и получаешь одни тычки по жизни за «…недостаточное внимание к нуждам твоих соотечественников. Вы же такой опытный сотрудник, Павел Михайлович, ну как вы могли эту милую женщину бранными словами послать?!». И всё такое в том же духе. А тот факт, что эта ведьма выпила из меня все соки, пока переоформляла всё своё имущество на свою явно дальнюю родню, ругалась с нашим любимым государством по каждому чиху (ведь ей скучно было дома одной), да и мужей своих, не исключено, что потравила собственным ядом, а дети все от неё съебались на другой конец нашей великой и некогда огромной страны – к своим жёнам, мужьям и детишкам… Даже удивительно, что у такой старой грымзы оказалось столько детей! Что ж… Признаюсь, мне никогда ещё не было настолько стыдно, и я не раз после этого искренне извинялся перед этой самой «ведьмой». А как её, собственно, и называть-то? Ведьма она и есть, приворожила —правда, и ныне очень даже любимая ведьмочка, о чём я имел неосторожность громогласно заявить как раз на нашей с ней свадьбе. Тогда-то я и выяснил, к собственному немалому удивлению и лёгкой контузии, что рука у Танечки, моей ненаглядной, ой какая тяжёлая оказывается. Не метафорически, а в самом что ни на есть прямом смысле — удар у неё был точен и поставлен. Это был первый, но далеко не последний урок, который преподнесла мне судьба в облике разгневанной невесты: любовь — штука сильная, но иногда она бьёт совершенно конкретно, без предупреждения и с неподражаемым мастерством. Более того, она оказалась моей погодкой. Просто… просто Танечке не везло по жизни. Да и дети её всё же любили, просто они все взяли лучшее от моей Тани – её упрямство, настойчивость и зверское чувство справедливости. Оттого оба её сына работали судьями на Дальнем Востоке, хотя были коренными москвичами. Не захотели прогибаться, не умели кланяться – а тот факт, что эти два амбала под 220 см ростом смогли за 20 лет получить заветные мантии, говорил о многом. Что самое смешное, у всех её детей был характер Тани, а вот внешность – своих отцов. Первый её муж был суровым сибирским мужиком, из потомственных военных. С Таней он познакомился, уже будучи судебно-медицинским экспертом Минобороны, хотя до этого объездил всю страну, служа военврачом. А после крайнего ранения занял кафедру патанатомии и ушёл с головой в науку, где, собственно, его и добили палочки Коха в лихие девяностые. Дочка от второго брака была девочкой изумительной красоты, обожала книги и искусство – потому и ушла в журналистику. Наверняка она сейчас опять в своих бесконечных разъездах по весям и городам нашей великой и могучей. Хотя, сколько я помню со слов Тани, её постоянно звали в модельные агентства, но ей этот мир гламура был дик и чужд. Все-таки, имея отца – хореографа, балетмейстера, артиста балета и просто замечательного человека, – сложно было не унаследовать его красоту, врождённый шарм и обаяние. Правда, с ним всё вышло трагично. Кто-то из коллег, завидуя его успехам (не сказать, что великим, но тем не менее его примечали), во время одной из репетиций устроил подлянку: от одной из девочек отлетели какие-то кругляши (я уж не помню, что именно, помню только, что было круглое и металлическое). Юрий Николаевич неудачно приземлился, получил классический перелом первого шейного позвонка и почти безболезненно отошёл в мир иной. Да, самое смешное: именно она, Таня, стала моей женой на старости лет. Правда, не успели мы с ней пожить долго, хотя счастливы были оба до беспамятства. Думаю, все наши соседи полагали, что у нас каждый день – то ли забой свиней, то ли съёмки латиноамериканских сериалов под руководством японского режиссёра. А мы-то всего лишь спорили, как назовём своих близнецов (кто будет крестными, да и вообще!). Я её уговаривал с самого нашего знакомства переехать в мой дом, который мне перешёл от отца по наследству, а ему – от его отца. Так уж вышло, что в моей семье до меня никто не женился, ибо считали это дурью и блажью. Точнее, по классической схеме. Да и воспитание моё было странным: когда у тебя один любимый дед – из старого казачьего рода (хотя они, если копнуть, всегда были квартирмейстерами ещё со времён Петра I), а второй дед происходил из семьи почтенных тюркских «хаким-баши» (главных лекарей, если по-нашему). Правда, после революции их быстро низвели до должности сельских врачей, из которых мой дед и был родом. Ну а их женщины все – ну прямо классические одесситки с Привоза, будто с картинки открыток Бернеса про Одессу-маму! А бабки… Я же говорил, что жениться по-простому в моей семье было не в чести, по крайней мере у тех, кого я застал. Зато умыкнуть приглянувшуюся девицу – вот это для одного старого матерщинника, а для другого, хитрозадого «Насреддина» местного розлива, было делом чести и доблести. Правда, как этим двум тогда ещё молодым и незнакомым друг другу ухарям удалось одновременно, после одной знатной пьянки, сразу умыкнуть двух сестёр одного советского инспектора-мытаря (планируя увезти прямиком в свои аулы) и расписаться успеть – ума не приложу, а деды молчат до сих пор, только бока иногда потирают. Но тут им пришлось защищать Ленинград – как они тогда смогли выжить, один только Велес ведает. Шла война, они оба были молоды и безбашенны, хотя дед Сарын никогда не любил вспоминать о том времени. Его любимая Руфина так и не смогла оправиться от голода после эвакуации из города, не дожив буквально пары месяцев до Победы, успев на прощание подарить деду моего батю. В итоге, батю забрала к себе моя вторая бабка Рахиль. Она тоже была после блокады не шибкой здоровой, но всё же смогла деду Тимуру народить аж трёх девчонок разом и прожить с ним долгую и насыщенную жизнь, как она шутила – за себя и сестру. После всего, деды, сдружившиеся на почве общих семейных и хозяйственных забот, решили по окончании войны (которую они встретили уже в Пруссии) перебраться на жительство в Москву. Благо, и связей у них оказалось в достатке, пробивной жилки – хоть отбавляй. В общем, родня у меня была – хоть в сказку отправляй. Как тот котёл со сгущёнкой: никогда не знаешь, когда банка рванёт. Про меня тоже история умалчивает. Кем и кто была моей матерью, батя мне так и не открыл, даже на смертном одре. Ни фотографий, ни рисунков. Пронёс он через всю жизнь боль от невозможности быть с моей мамой, хотя, возможно, она и не пережила моё появление на свет. Причём, меня младенца он просо привёз домой с одной из экспедиций, сунул родне в руки и на пять лет умотал на раскопки под Иссык-Куль. Чёрт его знает, что он там так долго искал… Мой батек был тем ещё любителем повыпендриваться – после своей бурной молодости, когда я родился, он в итоге переквалифицировался из судебников в археологи. Весь свой оставшийся век ковырялся на старых раскопках, кладбищах и могильниках, как будто что-то там искал, но в итоге его однажды неудачно придавило осыпавшейся колонной. Но и этого хватило моему, и без того не слишком атлетичному, батьку. Чудом его коллеги сумели довезти его с далёкого Алтая до нашего фамильного гнезда в Одинцово, чтобы он успел с нами проститься. Оставил он мне лишь свои потрёпанные наручные кожаные ремешки, железные обручи времён царя Гороха да старый оберег какого-то шамана – скорее всего, последний подарок из тех глубин старины, что он так любил. Правда, перед смертью батек, проявив неожиданную для него твёрдость, стребовал с меня клятву не выкидывать эти «украшения» и омывать их раз в год жертвенной кровью. Впрочем, их у меня вскоре забрал дед Тимур. Он до самой своей кончины батькин наказ исправно исполнял – благо, рука, хоть и дрожащая от возраста, всё ещё позволяла ему резать барашков по праздникам. Ну а после его ухода я уже по привычке сам готовил его любимые люля-кебаб и шурпу для дорогих тётушек и моих племяшей. Благо, тётушки давно и успешно ушли в торговлю, отчего наша семья, как говаривал дед Сарын, всегда имела на чёрный день «вкусный шмат сала, чёрный хлеб да вино – чтоб душу согреть». Правда, всю мою родню изрядно огорчал тот факт, что я был таким же закоренелым бобылём, как и папаша, – ни романов не крутил, ни девушку в семью не ввёл. Хотя, вспоминая, как мои тётки в своё время разом охмурили своих будущих мужей, я думал, что я счастливчик! Даром что на фоне тех парней-пожарных, далеко не робкого десятка, они смотрелись миниатюрными куколками – огненно-рыжими бестиями с внешностью, достойной лучших персидских пери из сказок. Но тётушки, верные заветам деда Тимура, попросту «на аркане» притащили парней с очередной гулянки, не оставив им ни малейшего шанса на возражения. С другой стороны, глядя сейчас на этих откормленных, лоснящихся благополучием лосей в человеческом облике, сложно поверить, что они когда-то всерьёз подумывали сбежать от них прямиком в действующую армию. В любом случае, когда я, вопреки всем семейным канонам, заявил, что хочу свадьбу и привёл Таню знакомиться, вся родня, особенно тётушки, минут десять лихорадочно искала в своём лексиконе слова – не шибко матерные и что-то помягче чугунной чушки, доставшейся им в наследство от деда Сарына. Правда, тот трёхчасовой оглушительный ор, что подняли моя невеста (к тому моменту я уже твёрдо решил, что она будет моей женой) и разъярённые тётушки, мы с мужиками запомнили надолго. Отпаивать их потом в баньке пришлось именно шуринам, потому что я, по всеобщему мнению, – конченный тюфяк по жизни, и как меня до сих пор не украли да не свезли в горный аул в парандже – загадка! А шурины, видите ли, проследить не сумели… Но в целом, вся семья в итоге осталась довольна, особенно после того, как саму свадьбу отгуляли с поистине казачьим размахом и восточной щедростью – и всё это под неусыпным, чутким наблюдением наших еврейских церберов, только тсссс. Но, как и говорилось ранее, был я ленивым, толстым и не особо унывающим моржом – в полной противоположности моему батьку. Правда, новоиспечённая жена мигом взяла меня в оборот, заставив позабыть холостяцкие годы неги и беззаботной жизни, наполнив их до краёв любовью и заботой. Жаль только, что слишком поздно я узнал, что такое любовь: на работе у меня оказывается была коллега, давно положившая глаз не столько на меня, сколько на мои имущественные возможности. Она искренне считала меня своей законной добычей, которую методично брала в «тихий» оборот, мастерски разыгрывая роль заботливой постельной подруги. О, если бы она только знала о том несметном количестве моей родни и о том, что семья для меня всегда была на первом месте! Думаю, тогда бы она и суетиться не стала, поберегла бы нервы, здоровье и, наверное, мою жизнь. В общем, эта молодая дурёха принялась методично изживать меня с работы. Ей удалось за пару лет превратить мою некогда спокойную деятельность в самый что ни на есть лютый ад. Если бы не Таня и не наше светлое будущее, о котором грезили все мои мысли, я бы наверняка всё заметил гораздо раньше. А так, списывая происходящее на общее помутнение рассудка из-за политических невзгод, я просто механически делал свою работу. Не замечал ядовитых колкостей коллег, не придавал значения придиркам начальства, игнорировал и постепенное ухудшение здоровья – всё списывал на возраст и далеко не идеальный образ жизни в прошлом. Дурак! Я даже радовался бесконечным переработкам, лелея глупую надежду, что меня готовят к повышению. Особенно когда с гордостью сообщил всем, что стану отцом! А в итоге эта дрянь тайно влезла в мой рабочий комп, подменила и уничтожила кучу ключевых кадастровых документов, после чего выставила меня крайним и запустила внутреннюю проверку, сфабриковав против меня обвинения. Как сейчас помню циничные и лицемерные физиономии членов комиссии из центрального аппарата нашего комитета, когда из меня начали лепить коррупционера, которого, мол, лишь благодаря бдительности «бдительных» коллег удалось разоблачить. И в тот самый миг моё врождённое чувство справедливости взыграло с такой силой, что я вывалил на этих мразей всё, что о них думал, швырнув им на прощание обещание сгноить их в тюрьме их же руками. Как сейчас помню: только вернувшись в свой кабинет, я осознал всю глубину случившейся подставы. Как втоптали моё имя в грязь, облапошили, словно последнего деревенского Ваньку-дурачка! Но меня уже несло – во мне кипела горячая кровь предков, взывавшая к мести и крови, а оберег отца, который я носил, не снимая со дня смерти деда Тимура, вдруг стал нестерпимо горячим и начал шипеть, будто змея, но мне было все равно. Тогда я думал, что мне осталось немного времени, пока за мной не придут, поэтому медлить было нельзя. Помню, как судорожно сжав руку, наконец дозвонился Тане, умоляя её не упрямиться и немедленно ехать к моим родным, пообещав примчаться позже и всё объяснить. Помню, как она впервые за всё наше время заплакала – но поклялась всё сделать и ждать меня у моих. Помню, как успел набрать старых друзей дедов, и уже сдавленно-могильным голосом попросил их о помощи, я еле успел предупредить тётушек, чтобы те взяли Таню под крыло. Наверное, тогда я уже понял – ибо сквозь нарастающую, разрывающую грудь боль чувствовал, что больше не увижу своих любимых никогда. Собственно, когда эта стерва Диана ворвалась в мой кабинет, визжа так, что любой кабан позавидует, мир поплыл у меня перед глазами, тело стало ватным и безвольным, и даже её истеричные вопли перестали резать слух… И всё. Ничего больше. Я просто закрыл глаза. Перестал дышать. Перестал чувствовать своё тело. А потом… ощутил, что меня теребят, шлёпают по щекам, кто-то что-то бубнит. И когда я с неимоверным усилием открыл глаза, понял: я уже не в кабинете. Какая-то вонючая лежанка в каком-то дешёвом разваливающемся доме. Вокруг – какие-то бомжи, от которых несёт спиртягой, сшибающей с ног зловонием… А прямо перед глазами маячит… синяя, мать её, офисная табличка, точь-в-точь как на двери моего кабинета. В общем, я, как истинный потомок своих еврейских предков, плюнув про себя на все возможные последствия и логику происходящего, решил просто отрубиться. Концы – в воду, а я спать.