Пёрышки среди фейерверков

      С самого детства Лаванда Браун жила в мире не девчачьих мечтаний, а полномасштабных кукольных драм — со слезами, страстью и главными героями, от которых, по мнению Лаванды, теряли голову даже плюшевые мишки. Куклы у неё были не просто игрушками, а настоящими актрисами мыльных опер: каждая со своей судьбой, характером и, конечно, личным любовным кошмаром. Лаванда шила им роскошные платья (мамины чулки — это не что иное, как вечернее платье «от кутюр»!), придумывала им имена в стиле «Изабелла Жозефина фон Прозрачная Слеза» и с маниакальной аккуратностью рисовала новый макияж, пока однажды не вмешалась магия. Она впервые проявилась, когда Лаванда с удивлением заметила: фломастер вроде как в руках, а макияж уже другой. Лица кукол загадочным образом стирались и «перерисовывались» сами собой — даже без её участия. Удивительная особенность: ресницы становились гуще, глаза ярче, а губы — краснее, чем помидоры. Магия явно была в теме. Но больше всего Лаванду захватывал сюжет. В её вымышленных мирах всегда была драма, море соперниц и один-единственный красавчик. Пусть он был всего лишь очередным кукольным парнем с одной рукой, зато именно он был звездой, вокруг которого крутились все линии. Кукольный гарем — дело тонкое. Актрисы страдали при луне (или под бледным светом торшера, отражавшимся на обоях), писали душераздирающие письма (в основном рукой Лаванды) и падали в обмороки (своевременно и исключительно на пушистый плед). А потом появился телевизор. Всё благодаря дедушке, полукровке со страстью к магловской технике. Он однажды притащил домой маленький экранчик, и Лаванда залипла навсегда. Магловские сериалы были бесконечными, нелогичными, но до невозможности неотрывными. Там плакали, бегали по больницам, падали со скал, возвращались с амнезией, обретали таинственных двойников, — и всё ради великой любви. Даже в боевиках пули свистели в такт сердечным признаниям. И вот тогда она точно поняла: чувства — это главное. Ни волшебные палочки, ни зелья, ни даже идеальный кудрявый локон (хотя он тоже важен), а то, что у тебя внутри. Особенно если это внутри можно обмакнуть в драму, искры и немного розового блеска для губ. Потом пришли подростковые годы — тот период, когда вместо кукол у тебя в голове поселяются грозовые тучи мыслей, сердечные бури и список симпатий по алфавиту. Лаванда поначалу не поняла, что произошло: казалось, всё шло как обычно — обнимашки, глянцевые страницы, магловские сериалы… Но тут в её руки попали романы о Сарасвати Каур, и реальность внезапно стала… глубже. Это были не просто книжки. Это были порталы в мир, где любовь была не только про «ах, он посмотрел на меня дважды», но и про настоящие переживания: тревожные и нежные. Читая «Сарасвати», Лаванда сидела, поджав ноги, с книгой у окна, и чувствовала, как сердце внутри не просто бьётся, а разговаривает с ней. Герои книги не корчили из себя несчастных воздыхателей или благородных мучеников. Нет, они страдали красиво и с философией! Они сомневались, искали, ошибались, прощали… В общем, идеальные ребята — жаль, что только на бумаге. Автор писала так, будто сидела рядом с кружкой чая и говорила: «Слушай, любить — это не как в магловских мыльных операх, это сложнее. И всё равно стоит попробовать». Каждая страница будто разворачивала крылья у души Лаванды, и она начинала понемногу понимать: настоящие чувства — это не всегда вспышка, это может быть и тёплый костёр, который горит долго, просто нужно не дать ему погаснуть. А вот с мальчиками всё было… чуть менее философски. Если герои Сарасвати вели долгие внутренние монологи и описывали любовь метафорами про индийские пряности и шёлк, то реальность ограничивалась Большим Залом Хогвартса и записками на салфетках. Мальчики с разных факультетов стали живыми участниками продолжения её романтических открытий. Правда, в большинстве случаев, они не догадывались об этом. Некоторые появлялись в её мыслях как лёгкий порыв ветра: мелькнули, подмигнули, и вот она уже рисует сердечки на полях контрольной по Трансфигурации. Другие же прописались надолго: становились объектами вдумчивого анализа в дневнике («почему он взял тыквенный сок до печенья?») и вдохновляли на целые главы её, возможно, будущего романа. Лаванда любила свою романтику. В её мире чувства жили яркой и шумной жизнью: они драматично закатывали глаза, падали в обмороки прямо на кровать и слушали дождь за окном, мечтая, чтобы он — хоть кто-нибудь! — отправил ей сову. В общем, обнаружив в себе сердце, способное не только вздыхать над кукольными интригами, но и переживать настоящие эмоции, Лаванда окончательно убедилась: любовь — это серьёзно. Даже если ты пока только тренируешься на тех, кто не заметил, как ты покраснела, когда он сказал «привет». Первая любовь Лаванды к самому Оливеру Вуду, капитану команды по квиддичу, началась, как только он появился в гостиной Гриффиндора, весь такой серьёзный и высокий. Её одиннадцатилетнее сердечко отбивало ритм каждый раз, когда он проходил мимо. Если бы он тогда узнал, что браслет с квоффлом, который он неизменно носил на запястье, на самом деле тайно сплела она… ну, всё было бы ясно. Конечно, он бы сразу встал на одно колено, они поженились бы где-то между матчами со Слизерином и Когтевраном и вели бы квиддичную династию с десятком летающих детишек. Так, по крайней мере, казалось Лаванде те счастливо-наивные 157 дней и 12 часов — пока судьба не решила, что пора вносить коррективы. На одной из тренировок Оливер был так увлечён своей цепочкой тактических манёвров, что явно перепутал квоффл с пистолетом из боевика: шар влетел прямо Лаванде в голову. И вот, пожалуйста — звёзды, блёстки и чьё-то запыхавшееся лицо. Когда она пришла в себя, над ней склонился не Оливер, а Седрик Диггори. Ах... вторая любовь. Седрик был галантен, улыбчив — и, что важно, извинился. Его фраза «Ты в порядке?» тут же переписалась в её дневнике как «Он ТАК сказал, ты в порядке, будто я не просто пострадавшая фанатка, а муза всей его жизни!». Эта любовь продержалась до конца первого курса, пока Лаванда не поняла, сколько соперниц крутится возле Пуффендуйской звезды. Даже считать стало утомительно. Угасла любовь прямо к началу летних каникул. На втором курсе её сердце неожиданно выбрало Эрни Макмиллана — интеллигентного, вежливого мальчика с кудряшками на затылке (Лаванда очень любила кудряшки). Но романтика быстро пошла ко дну, когда Лаванда заметила, как часто Эрни зависает с Ханной Эббот. У Ханны была привычка румяниться при виде Эрни, а у Лаванды — строить драму в голове. В итоге чувства к Эрни испарились, зато с Ханной они странным образом сдружились. Маленькое сердечное предательство превратилось в чай по вечерам и разговоры про... ну, снова про мальчиков. Третий курс внёс другие изменения — брюнеты. Тео Нотт со Слизерина и сам Гарри Поттер. У Лаванды из этого родилось целое внутреннее убеждение «Мне нравятся брюнеты. Это знак. От вселенной». Тео был загадочно молчалив (и, может быть, слегка пугающий), Гарри — обаятельный и невнятный в общении (зато как он бросал взгляды!). Правда, один принадлежал к вражескому факультету, а другой всё время казался каким-то… озабоченным дементорами. Лаванда сделала паузу. Большую. Навсегда. Зато наступил четвёртый курс и — О-МЕР-ЛИН — студенты из других школ! Парни с экзотическими акцентами, в парящих мантиях, пахнущие то морским ветром, то французскими булочками. У Лаванды буквально глаза разбегались, сердце билось, как крылья несчастного пикси, и внутри звучала та самая мелодия из магловских фильмов про первый бал и судьбоносную встречу. Судьба, правда, улизнула. На святочный бал она пошла с… Симусом Финиганом. Симус, хороший парень, конечно. Весёлый. Терпел её болтовню. Но романтики — как в тыквенном пироге без тыквы. А всё потому, что Лаванда ждала приглашения от Рона Уизли. Она была почти уверена, что он вот-вот подойдёт, покраснеет, вежливо заткнётся — и всё, эффект бабочек обеспечен. Но Рон, о чудо, пошёл с Падмой Патил! — Как?! — восклицала Лаванда. Как Парвати могла скрыть от неё такую важную информацию про свою сестру?! У них ведь с Парвати телепатическая связь, или, по крайней мере, чатик на пергаменте! Бал закончился, платье осталось целым, гордость — не совсем. Но зато Лаванда сделала вывод: любовь приходит... и, увы, иногда идёт на бал не с тобой. Ах, этот Рон… С каждым курсом он становился для Лаванды всё более волнующе-прекрасным воплощением гриффиндорской мечты — даже несмотря на рыжие волосы, которые, между прочим, никогда не входили в её типаж. Перси был для неё слишком зануден, как если бы контрольные по зельям приняли человеческий облик. Фред и Джордж? Забавные, но шумные — слишком шумные. С ними невозможно было вести душевные разговоры о чувствах при свечах. А вот Рон... У Рона было нечто. Что-то трудноуловимое, вроде запаха какао в декабре или того взгляда, которым он одаривал еду в Большом зале — с нежностью и лёгкой трагедией. Лаванда видела в нём скрытую поэзию. Он, конечно, не декламировал стихов, зато толк в сарказме знал. Чтобы быть ближе к нему, Лаванда то и дело тащила Парвати за рукав через весь класс с видом: «ты просто не понимаешь мою стратегию, но потерпишь». Она выбирала места напротив него, рядом с ним, как можно ближе к его... зонe плеча. Но сближение шло медленно. Рон был застенчив — что только придавало ему очарования — и всё время был облеплен Гарри и Гермионой. Поэтому ухаживания Лаванды были похожи на слепую шахматную партию: полшага вперёд, три назад, лёгкий флирт, и — о, чёрт, снова Гермиона и Гарри. Но были маленькие победы. Например, однажды он взглянул на её розовый ободок и сказал, что он ей идёт. Сказал. Сам. Своими губами. Ей. Про ободок! Лаванда мысленно уже вписала это событие в летопись великих романтических моментов Гриффиндора. Правда, она ещё не полностью отрезала пути к Симусу и спортивному Кормаку Маклагену. Такова уж была Лаванда Браун: душа романтических поисков и королева дневниковых признаний. Она не просто влюблялась — она жила этим. Для неё любовь была квестом, целым приключением, в котором главную роль играл кто-то высокий, с тёплым голосом и интересной укладкой. Ну, или хотя бы с нормальной школьной формой и обаятельной улыбкой. Вот кто, мягко говоря, мешал ей спать спокойно — так это Гермиона Грейнджер. Нет, Лаванда уважала её. Она была умной, сильной и всё такое… Но как можно быть настолько слепой?! Лаванда была уверена, что судьба сама толкала Гермиону прямиком в объятия Фреда Уизли. Да! Всё же очевидно! Он забавный — она серьёзная. Он — огонь, она — лёд. Идеально. Классический баланс, как в популярных магловских мелодрамах: сначала дерутся, потом женятся. Но нет, Гермиона отчего-то ворчала и закатывала глаза. Но Лаванда не сдавалась. Не сегодня. Не завтра. Не пока её розовые заколки ещё в строю и дневник не закончен. Ведь если любовь — это поле боя, то она готова была выйти без защиты, с улыбкой и стратегическим запасом сердечек на полях её тетрадей по прорицаниям. Лаванда Браун всегда обладала редким талантом: она видела любовь там, где остальные видели только «ну они просто общаются» или «да с чего бы им вообще вместе быть?!». Для неё романтика — это не просто поцелуи под звёздами и долгие взгляды через Большой зал — это настоящая наука, искусство считывания намёков, вибраций и подозрительно синхронных вздохов. Что-то на уровне её любимых Прорицаний. И вот уж кто, по её абсолютно непредвзятому мнению, был идеальной парой, так это Фред Уизли и Гермиона Грейнджер. Да-да. Именно они. Она видела это так ясно, что периодически оглядывалась по сторонам — нет ли где-нибудь режиссёра этой истории, который вот-вот скажет: «Так, дубль пять, сцена признания!». Фред был, что ни говори, настоящий ураган. Он входил в комнату, и сцена становилась живой. Смех, хаос, блестящие глаза, искры озорства в воздухе — с ним даже простая прогулка превращалась в мини-приключение с риском для бровей. Он был похож на фейерверк: громкий, яркий и абсолютно невозможно не любить. А Гермиона… Гермиона была прямой его противоположностью. В хорошем смысле. Она была как тот самый маяк в шторме, светящий туда, где нужно, и никогда не сбивающийся с курса. Умная, строгая, иногда чересчур серьёзная (даже для библиотеки и её любимых перьев), но всегда — с добрым сердцем. Гермиона была стабильностью этому хаосу. Правописанием к его шутке. «Соблюдением правил» к его «а давай мы их перепишем». Пёрышком к его фейерверку. Он коснётся — и она вспыхнет. Так что да. Для Лаванды вопрос «подходят ли Фред и Гермиона друг другу» стоял наравне с вопросом «нужны ли подарки на Рождество»: ответ очевиден и спорить бесполезно.

***

      — Ну вот скажи мне, Парвати, — вздохнула Лаванда, раскладывая по покрывалу ярко-розовые карты с блёстками — новинку от Аморетт Амур. На оборотной стороне каждой фея, восседающая на радуге, обнимала единорога. — Почему Фред и Гермиона до сих пор не вместе?! Парвати, сидевшая рядом, сделала вид, что не слышит этот вопрос в 84-й раз за месяц. Но любопытство, как всегда, пересилило — она потянулась к картам. Лаванда торжественно перетасовала колоду (две карты выскользнули и мягко приземлились на подушку — верный знак!) и драматично прошептала: — Задаём вопрос вселенной: «Что мешает Фреду и Гермионе понять, что они созданы друг для друга?». — Может, здравый смысл? — пробормотала Парвати. — Ш-ш-ш! Энергия слышит. — Лаванда вытянула первую карту. — «Башня». Упс… разруха, крах, катастрофа… — она приподняла бровь. — Возможно, это был тот случай, когда Гермиона накричала на близнецов и сказала, что их изобретения ужасны? — Или тот раз, когда он взорвал навозные бомбы, и она чуть не сожгла своё расписание от злости? — Точно-точно! Это была метафора, Парвати! Он — горит, она — контролирует пожар! Следующая карта. «Восьмёрка жезлов»… — Лаванда задумчиво прищурилась. — Скоро всё изменится… Быстрое развитие событий… Вижу: страстный спор, случайный толчок, падение на пол… и тихое осознание.        Парвати прижала к лицу подушку, скрывая улыбку. — Так, — Браун с загадочным видом вытащила третью карту. — И-и-и… карта «Влюблённые»! — победно прозвучало в спальне. Карта переливалась блёстками, в центре которых фея вручала сердечко двум смущённым, но явно заинтересованным друг в друге персонажам. — Вселенная буквально кричит: «Целуй её, Уизли, чего ты ждёшь!» — А может, просто ещё не время? — Парвати, это карта «Влюблённых». В розовом Таро. С единорогом в тоге Амура. Тут не может быть ошибки. Это не гадание — это точная наука чувств! — Опять хочешь им как-нибудь… помочь? Я же говорила, что Фред встречается с Алисией. Лаванда мечтательно прижала карту ко лбу: — Я просто хочу, чтобы они были счастливы. Они — как два ингредиента суперсложного зелья: один пенится без причины, второй всё хочет измерить. Но если правильно смешать — бум! — любовь века. — Или небольшое отравление, — заметила Парвати. — Романтическое отравление, — поправила Лаванда. Подруги захихикали. За окном застучал дождь, а одна из карт («Десятка Кубков», сулящая безоблачное счастье) соскользнула с покрывала и умчалась под кровать. Лаванда, склонившись над раскладом, снова прошептала: — О, вселенная любви, пусть этот весёлый фейерверк и эта ходячая библиотека наконец-то найдут дорогу друг к другу… и поцелуются уже, в конце концов!

***

      Лаванда устроилась на скамье в коридоре третьего этажа, прямо напротив редко используемого окна, которое открывало идеальный вид на укромный уголок внутреннего двора — излюбленное место студентов для перерывов между уроками. И сегодня там были они. Фред Уизли. И… Гермиона Грейнджер. Она приоткрыла занавеску ровно настолько, чтобы можно было наблюдать, не будучи замеченной, будто держала в руках не ткань, а сеть для улавливания тончайших любовных вибраций. — Ну-ка, посмотрим… — прошептала она, затаив дыхание. Гермиона что-то живо объясняла, а Фред… слушал. Слушал! Он ведь никогда никого не слушает! Фред наклонился чуть ближе. Слишком близко! Сердце Лаванды забилось чаще. Вот оно, сейчас… Но Гермиона сделала полшага назад, не прерывая своей речи. Лаванда прикусила губу. — Отстраняется… Значит, боится. Боится своих же чувств, всё ясно… — быстро набросала она в розовом блокноте в сердечках: «3 секунды физической близости. Он смотрел на её губы. Она отступила. Внутренний конфликт?!». Но в следующую секунду счастье разрушилось. Алисия Спинетт — высокая, с идеальными волосами, вежливо-улыбчивая охотница Гриффиндора. Она подошла к Фреду, шлёпнула его по плечу и с непринуждённой лёгкостью взяла под руку. «Ну почему? Почему она? Почему не Гермиона!» — мысленно вскрикнула Лаванда, едва не выдав себя, но вовремя пригнулась, опустив подбородок на уровень подоконника. Она знала: Фред встречается с Алисией. Но как тогда объяснить эти взгляды? Эту идеальную совместимость? Этот целый роман, который разворачивался прямо у неё на глазах? В этот момент кто-то плюхнулся на скамью рядом. — Ты что, следишь, когда Амбридж мимо проходит? Или просто шпионишь за Грейнджер, чтоб списать у неё домашку? — раздался знакомый голос. Лаванда вздрогнула, чуть не опрокинув собственную сумочку с бисером. — Симус?! — воскликнула а она, резко выпрямляясь. — Ты как здесь оказался? Бесшумное заклинание применил? — Нет, это ты слишком погрузилась в режим «Шпион страсти-3000», — усмехнулся он, разжёвывая что-то хрустящее. — Что за шоу ты там высматриваешь? Лаванда скривилась: — Это не шоу, Симус. Это наблюдение за потенциальной любовной линией века. К тому же у меня есть доказательства — неожиданные обнимашки в учебном зале, синхроная жестикуляции и три случая зрительного контакта за последние два дня! Всё задокументировано! — И сколько времени ты на это… Погоди. Ты вела таблицу?! — Конечно, вела. Я даже сделала там график. С блёстками. Симус фыркнул, едва не подавившись: — Лав, ты очаровательно безумна, но ты в ловушке. Все говорят, что он встречается с Алисией. Лаванда закатила глаза: — Это временно. Их энергии не совпадают. У него — огонь, у неё — земля. А Фреду нужен кто? Лёд и порядок! Он и Гермиона — идеальный баланс! Симус покачал головой: — Тебе бы за своей судьбой последить, а не за чужой гоняться… А то вдруг кто-то тоже за тобой через занавеску подсматривает? — Что?! — Лаванда покраснела. — Ну мало ли... Он встал, отряхнул мантию и подмигнул: — Ладно, я пошёл. А ты… продолжай свою тайную миссию. Только помни: ты не шпионка, ты романтик. И розовый цвет — не делает тебя невидимой. С этими словами он ушёл, а Лаванда осталась сидеть, слегка ошеломлённая, с раскрытым дневником на коленях и рассыпавшимся перламутровым бисером. Из-под страницы выглядывал уголок карты Таро. Та самая. «Влюблённые». — Ох, если уж выпадешь снова… — пробормотала она, бросив взгляд на удаляющуюся спину Симуса.

***

      Прошло пара дней с того самого коридорного «приключения», когда Симус вывел её на чистую воду прямо у окна романтической драмы. Лаванда дала себе слово немного притормозить с наблюдениями… Немного. Хотя бы до следующей большой перемены. Сейчас она сидела в библиотеке, прикрыв розовый блокнот в сердечках учебником по Трансфигурации, лениво выводила пером завитушки на полях и изо всех сил старалась не смотреть на парочку за соседним столом, где Гермиона что-то горячо объясняла Джорджу, а Фред, сидевший рядом, время от времени… ухмылялся. — Конечно, у него аллергия на книги, но рядом с ней он уже вторую страницу листает. Совпадение? — пробормотала Лаванда, дорисовывая сердечко на краю страницы. — Ты снова? — Симус! Ты опять! Ты что, следишь за мной? — прошипела Лаванда, прикрывая дневник рукой. — Нет. Просто я тоже иногда бываю в библиотеке. Представь себе, я умею читать, — невозмутимо ответил он, усаживаясь рядом и раскладывая свой пергамент. Лаванда украдкой бросила взгляд на его записи: — А что это ты пишешь? — Веду свой дневник наблюдений, — усмехнулся Симус. — Смотри: «14:07. Объект обнаружен. Маскируется под учебник по Трансфигурации. Розовый бант. Выглядит подозрительно романтично». Лаванда прыснула. — У меня просто развит аналитический подход к межличностным отношениям. Это не преступление. — Это, честно говоря, довольно очаровательно, — сказал Симус, и в его голосе вдруг появилась серьёзность, от которой ей стало немного не по себе. — Ты всегда так глубоко погружаешься в чужие истории. Думала когда-нибудь, что кто-то может так же погрузиться в твою? Она замерла. На мгновение где-то в глубине души затаилась та самая вибрация, которую она раньше чувствовала, вытягивая «Влюблённых» из своей колоды. — Симус… — начала она, уже по привычке собираясь отшутиться или сменить тему. Но он улыбнулся, посмотрев ей прямо в глаза, и поднялся, не дожидаясь ответа: — Ладно, не буду мешать твоему расследованию романтических преступлений века. Только... держи путь к сердцу открытым. И ушёл — вот так просто, с тем самым полу-ироничным, полу-серьёзным выражением, которое вдруг показалось Лаванде... Необычно милым. Она уставилась в фоновое пространство библиотеки. И только потом поняла, что всё это время, пока она рисовала сердечки из «Ф» и «Г», в самом уголке страницы, будто сами собой, появились другие странные каракули. С + Л. Она резко захлопнула дневник. — Ох нет… не начинай, Браун. Нет-нет-нет… — прошептала она себе под нос. Но внутри уже щекотало — так же, как щекочет, когда карта «Влюблённые» выпадает неожиданно и, кажется, уже не для кого-то другого, а именно для тебя.

***

      Был вечер пятницы. До отбоя оставалось ещё с полчаса, а в гостиной Гриффиндора царил уютный беспорядок: тут смеялись Фред и Джордж, Гарри гонял Невилла с подушкой, Джинни спорила с Дином о правилах квиддича… А Лаванда сидела у камина и аккуратно раскладывала свои любимые розовые карты Таро с единорогами, феями и блеском. «Просто эксперимент», — убеждала она себя, украдкой поглядывая на Симуса Финнигана, который устроился рядом и жевал ириски, изредка бросая на неё заинтересованные взгляды из-под чёлки. «Я не думаю о нём специально, — твердила она. — Просто интересно, что там у него в энергетическом поле. Вдруг случайно влюблён?». Но в тот же миг в голове всплывал образ Рона: его смущённая улыбка, привычка засовывать руки в карманы, это забавное «э-э-э…» перед каждой фразой — и почему-то это казалось ей невероятно милым. — Ну что, Симус, сделать тебе расклад? — спросила она. — Ага, рискну своей судьбой, — ухмыльнулся он. — Только обещай, что опишешь всё красиво. — Я всегда описываю красиво, — с достоинством ответила Лаванда и устроилась поудобнее. Она перетасовала карты, сделала глубокий вдох, вложила в движение рук всю интуицию сердца — как учила вторая страница её дневника по романтическому самопознанию от Аморетт Амур — и начала расклад. — Итак… первая карта — настоящее. Вторая — то, чего ты не осознаёшь. Третья — тайное стремление. И последняя — что будет, если всё отпустить… Симус притих. Серьёзно, притих — и это было тоже мило. Лаванда вытянула первую карту. — «Колесо Фортуны». Ты, типа, на поворотном моменте. Всё может измениться в любой момент. Видишь, судьба расставляет фигуры… — Особенно если рядом ведьма в розовом, — усмехнулся он. Она рассмеялась, но быстро вернулась к делу. — Вторая карта... «Двойка кубков». О-o-o-o… — протянула она, покусывая губу. — Это карта взаимопонимания, зарождающихся чувств… Возможно, новых отношений. Или внезапной симпатии к тому, кого раньше не замечал. Или замечал, но не признавался себе… Тут по-разному можно трактовать. Симус слегка наклонился вперёд, и Лаванда вдруг почувствовала, как у неё загорелись уши. Наверное, от жара камина. Только от камина. — А теперь самое интересное… тайное стремление... Она перевернула карту и выпала… «Рыцарь Жезлов». Карта, которую Лаванда в своём внутреннем лексиконе всегда называла «Героический романтик в доспехах с вечными проблемами в тайминге». — Это… — запнулась она, — карта того, кто появляется вовремя, но уходит невпопад. Яркий, увлекающий, немного непредсказуемый… но невероятно притягательный. Симус прищурился, явно пытаясь уловить скрытый смысл. Лаванда же смотрела на карту и почему-то видела не Симуса. Перед глазами стоял другой образ — рыжий, с неуклюжей ухмылкой, краснеющий всякий раз, когда она заговаривала с ним первой. Рон. — И последняя карта… — выдохнула она, чувствуя, как всё становится немного слишком реальным. Пальцы дрогнули. Лаванда вытянула… «Влюблённые». Симус замер. Лаванда замерла. Даже блёстки на картах будто перестали мерцать. — Ну, если это не знак, то я завтра сам пойду к Трелони и потребую пересмотра всей программы Прорицаний, — пробормотал Симус, и его уши заметно порозовели. Лаванда смотрела на сияющую карту, где фея соединяла двух единорогов, смотрящих друг на друга через радугу. И, если присмотреться, один из них был явно рыжеватым… — М-может, это не тебе выпало? — быстро проговорила Лаванда, поспешно собирая карты. — А кому же тогда? Она промолчала, потому что не знала ответа. Рон всё ещё нравился ей. Она мечтала о нём уже который месяц. Но Симус… Он был здесь. Рядом. Он видел все её любовные схемы, все таблицы и сердечки на полях — и всё равно улыбался. Лаванда аккуратно сложила карты в стопку. — Наверное, я плохо перетасовала, — сказала она, избегая его взгляда. Симус поднялся, уже собираясь уйти, но на пороге обернулся и тихо бросил: — Или, может, слишком хорошо.

***

      Прошла ровно неделя с того расклада Симусу — и Лаванда с каждым днём чувствовала, как внутри у неё завораживающе и опасно растёт романтическая тревога в нескольких направлениях одновременно. Рон стал чаще задерживать на ней взгляд — или ей не показалось? Он даже дважды сел с ней на обед, пусть и скорее потому, что Гермиона задержалась в библиотеке. Его смущённая улыбка по-прежнему заставляла её сердце биться чаще. Но и Симус тоже был всегда рядом. Необъяснимо вовремя. Слишком мило предлагал пирожное. Однажды даже придержал дверь и пробормотал что-то вроде: «Мне даже оборачиваться не надо, я и так знаю, что ты за мной идёшь». Ещё одна розовая бусинка в её внутренней мозаике засияла. И вот — весенний вечер. В спальне пусто, Парвати ушла гулять с сестрой, за окном накрапывает дождь, а Лаванда снова держит в руках карты. Только на этот раз расклад не про Фреда, не про Гермиону и даже не про Симуса. А про неё саму. Самую запутанную и загадочную фигуру в собственной любовной истории. — Так, Лаванда Браун, — строго сказала она себе, раскладывая карты на розовом покрывале. — Сейчас ты узнаешь, кого на самом деле хочешь. И кто хочет тебя. Глубокий вдох. Первая карта: желание сердца. «Рыцарь Кубков». Ну конечно. Романтичный, искренний, немного неуклюжий… — Это стопроцентно Рон, — кивнула она. Вторая карта: тень в сердце. «Шут». — Что?! — вырвалось у неё. — Это якобы я??? Что за... это же карта начала! Нового шага! Или… Она замолчала. Потому что «Шут» — это же Симус. Вечно смеющийся, вечно попадающий в истории (чаще взрывные), носитель лёгкости и тех самых полунамёков, от которых щекочет под ложечкой. — Блестящий Мерлин, я — любовный многогранник, — прошептала она. И в этот момент третья карта сама выскользнула из колоды, перевернулась и легла ровно перед ней. «Справедливость». — Вот чёрт… — Лаванда выпрямилась. — Значит, нужно сделать выбор. И мне придётся вытащить наружу все свои чувства, разобрать их по полочкам… — Вытащить что наружу? — раздался голос позади. Лаванда подпрыгнула, карта «Справедливости» взмыла в воздух и приземлилась прямо к ногам… Гермионы Грейнджер. — Ты снова гадаешь? — прозвучал её профессорский тон. — Ты серьёзно принимаешь жизненные решения на основе… карт с единорогами? Лаванда мгновенно прижала колоду к груди: — Эти карты настроены на мои личные вибрации. И знаешь что? Они очень даже точные. Например, они предсказали, что у Парвати сломается ноготь в прошлую среду. — Это всё глупости, Лаванда. Ты просто ищешь в символах то, что сама хочешь увидеть. — А может, ты просто боишься признать то, что чувствуешь? — блеснула Лаванда взглядом. Гермиона покачала головой и наклонилась, чтобы поднять упавшую карту. И в этот самый момент дверь в спальню приоткрылась, и в проём просунулась рыжая голова: — Ну здравствуйте, леди судьбы и романтических катастроф! — воскликнул Фред Уизли, облокотившись о косяк, с выражением лица «я понятия не имею, что тут происходит, но мне уже весело». — Фред?! — в унисон выдохнули Гермиона и Лаванда. Он оглядел сцену: Лаванда сидит перед раскиданным Таро в розовых блёстках, Гермиона с картой «Справедливости» в руках, настороженная, как перед контрольной. — Вы меня вызвали картами? Это тот самый случай? Я — сосуд страсти и хаоса? — Он прижал руку к груди и сделал театральный поклон. Гермиона фыркнула: — Мы просто разговаривали. Лаванда… снова гадает. Как обычно. — О-о-о, можно я вытяну одну? — оживился Фред, шагнув вперёд. — Хочу узнать, когда наконец забуду дорогу к той кладовке, где впервые поцеловал жабу на спор. Он неловко (или очень ловко?) задел стопку карт — они рассыпались веером. Лаванда, чуть охнув, начала их собирать, но Фред уже подхватил одну и с пафосом провозгласил: — «Влюблённые»! О, как трогательно. Это мне? Я польщён! — Она была не тебе… — пробормотала Лаванда, чувствуя, как загораются щёки. — Ну как знаешь, но если судьба намекает, что ты влюблена в мою потрясающую личность, я, конечно, не против. Только предупреждаю — храплю по ночам. — Фред! — Гермиона возмущённо уставилась на него. Он подмигнул ей: — А ты, Грейнджер, не строй из себя такую серьёзную мадам. Всех вас романтика интересует, просто ты прячешь это где-то между параграфом о магической этике и старыми баллами за контрольные. Расслабься. Мир не рухнет, если ты на пять минут перестанешь всё анализировать. Староста уже открыла рот, чтобы возразить, но сжала губы и замолчала. Фред, довольно ухмыляясь, отступил к двери и бросил на прощание: — Только предупредите, если будет финальное гадание — я принесу что-нибудь вкусное. Смотреть, как вы выясняете, кто кого любит, — это даже лучше дуэли и матча по квиддичу вместе взятых. И исчез. Как только дверь за ним закрылась, в комнате повисла почти драматическая тишина. Как в любимых фильмах Лаванды. — «Храплю по ночам», — передразнила она Фреда, но улыбнулась. — Вот уж Амур с петардой во рту. Гермиона всё ещё стояла на месте, уставившись в карту «Влюблённых», как будто она теперь содержала секрет жизни, Вселенной и всего, что между. — Это… просто совпадение, — медленно проговорила она. — Карта выпала случайно. Он пришёл случайно. Он всегда ходит где попало. — Гермиона, — Лаванда подняла на неё глаза. — Это были слишком точные десять минут, чтобы называть их случайностью. Староста нахмурилась: — Он слишком… Фред. Весёлый, шумный, недисциплинированный, обожает взрывы… Высмеивает чувства на карточках! — Она почти швырнула карту обратно на покрывало. — Это полная противоположность всему, что я… что я ценю. — Погоди… — Лаванда резко вдохнула. — А давай я тебе сделаю расклад? — О, нет-нет-нет! — Хотя бы одну карту. Только одну. «Что под сердцем», например. Бесспорно скользкий, но жутко точный способ! — Нет. Я не… Шлёп. Карта выпала из колоды и упала прямо на туфли Гермионы. Та скрестила руки: — Лаванда… Ты нарочно подбросила! — Я не подбрасывала! — воскликнула Лаванда, заглянув на карту… и замерла. — Ещё одна «Влюблённые»?! — пискнула Гермиона, увидев переливающихся единорогов. — Нет, — сказала Лаванда. — «Рыцарь Жезлов». — И что это значит? Лаванда посмотрела на соседку с торжествующей улыбкой: — Он врывается в твою жизнь резко. С энергией. С огнём. Сначала ты думаешь, что он просто дурачится… А потом понимаешь, что каждый его жест, каждая шутка — это то, что ты хочешь видеть каждый день. Гермиона опустила взгляд. — Это… не имеет научного обоснования. Карты — это просто картон с картинками. — Конечно, не имеет, — легко согласилась Лаванда. — Но ты уже не о картоне думаешь, правда? Признайся. Ты думаешь о нём. — Я просто думаю, что это скорее нервы. Тахикардия… Или… глюк подсознания. Или... — Или тебе нравится, как он затихает, когда ты начинаешь говорить о чём-то серьёзном, хотя за секунду до этого хохотал? И как он улыбается, когда выкинул какой-то розыгрыш? И как он, несмотря на всю свою дурашливость, слушает тебя, когда это действительно важно? — подмигнула блондинка. — Добила? Гермиона прикусила губу, а потом, тихо, почти не слышно, сказала: — Он… У него действительно… очень яркая улыбка. Она… освещает всё вокруг. — ТАК ЗНАЧИТ, МОИМ КАРТАМ ОНА НЕ ВЕРИТ, А ВОТ УЛЫБКА У НЕГО, ВЫХОДИТ, ЯРКАЯ!? — завопила Лаванда, размахивая картой с феей-единорогом. — Девочка моя, это не глюк подсознания! Это оно! Ты в него влюблена! По уши! На лице Гермионы отразилось настоящее потрясение — широко раскрытые глаза, чуть приоткрытый рот, будто её только что окатили ледяной водой. — Мне… мне нужно идти, — выпалила она глухо и не глядя на подругу, резко развернулась к двери. — Беги, беги! — донеслось ей вслед. — Но от себя не убежишь, Гермиона! Дверь захлопнулась. В коридоре на секунду замерли сбивчивые шаги. А Лаванда медленно опустилась на кровать, поймала выскользнувшую карту «Рыцаря Жезлов» и, глядя на неё, рассмеялась. — Вот и всё. Поймана. И всё-таки… карты не врут.