Пёрышки среди фейерверков

      Родители дали ей имя Сарасвати в честь богини мудрости, знаний, искусства, красоты и красноречия. Но в Лондоне, где имена длиннее фамилий пугали бухгалтеров, она стала просто Сарой — коротко, удобно, не вызывающе. Для издателей она превращалась в мисс Линсден — сдержанную, пунктуальную, с идеально выверенной запятой. Читатели знали её просто как Автора — таинственного и мудрого. А преданные фанаты её гадательных наборов и ароматических свечей с пророческим запахом цитрусов знали её как Аморетт Амур — в розовом, с рюшами, сердечками и намёками на роман в каждом предсказании. Сарсвати. Сара. Мисс Линсден. Автор. Аморетт Амур. И всё это была она. Она не могла однозначно ответить, какое из этих имён по-настоящему её. Что откликается глубже: Сарасвати — звучная и величественная, Сара — простое имя на визитке, мисс Линсден — строчка из официального письма с припиской «с почтением», или Аморетт Амур — почти купидон с блёстками. Иногда, склоняясь над рукописью книги, она чувствовала, как всё внутри пульсирует от вопроса: а кто я на самом деле? Одна из них? Все сразу? Или вообще что-то третье, о чём никто не подозревает, даже она сама? В такие минуты становилось по-настоящему тихо. Писк чайника был обидно громким, а её отражение в зеркале напоминало её героиню, которая пока не получила своего финала. Сарасвати с самого детства жила где-то между небом и фантазией — мечтательница с крыльями и яркой головой, полной книг, звёзд и невозможных приключений. Облака были её первым домом, прежде чем она научилась рисовать словами целые миры. Кто знает, быть может, именно там, за мысленным горизонтом сказок и грёз, зародились корни её писательского дара. А может — дело было в отце. Джон Линсден, магл до мозга костей, британец с таким уровнем любви к чаю, что в другой жизни он наверняка был чайником. Известный драматург, тонкий знаток театра и большой фанат Шекспира, особенно его «Сна в летнюю ночь». Правда, фей он не встречал. Вместо этого однажды на фестивале в Оксфорде столкнулся с настоящей волшебницей и навсегда потерял покой, логичное мышление, а заодно и своё холостяцкое существование. Шанти Капур. Ведьма. Индийская. С родословной, состоявшей исключительно из женщин, способных прищуром вызывать молнии… или хотя бы осадить неучтивого преподавателя Заклинаний в Индраджала. Все — мастерицы древнего искусства сиддхи: знали, что у кого на уме, слышали всё, что не следовало, и видели то, что лучше было бы скрыть подальше. Правда, в быту всё работало иначе. Шанти в основном предсказывала плохое настроение своих трёх дочерей, особенно в тот день, когда исчезают их любимые украшения. Она знала по звуку, когда её младшенький сын — любимчик — вновь явился домой после очередной экспедиции в поисках особо редкого, особо зубастого и никому не нужного магического зверя. А ещё она безошибочно угадывала, о чём думает муж, стоило его глазам засверкать при виде свежей газеты с заголовком «Новое переиздание «Шерлока Холмса»: в этот раз с иллюстрациями и вставками на японском!». В этой какофонии культурных сплетений, полётов фантазии, магии, юмора, театра и наполовину съеденного бирьяни рождалась Сарасвати. Правда, по утрам она всё ещё забывала, где оставила палочку и кто она сегодня — скромная Сара из Лондона или Аморетт Амур в перьях и блёстках. Зато рука твёрдо ложилась на перо, стоит появиться новой идее — и всё начинало оживать. Дар к предсказаниям пришёл к ней не во время древнего ритуала при луне. Нет. Всё было куда прозаичнее — в школьном туалете, между рыданиями и звуком смыва. Ей тогда было двенадцать, и утро не задалось с самого начала: впереди — трансфигурация, любимый урок всех, кроме неё. Ну правда: она могла превращать слова в чудеса, строить из них целые миры, но вот жабу в кружку?.. Зачем кому-то кружка с глазами? Именно с такими мыслями и самым низким баллом в кармане она сбежала из класса в хорошо проверенное логово — третью кабинку справа. Универсальное место для страданий, драм и философских прозрений. И вот, среди мокрого пола, запаха специй от школьного завтрака и шмыгающих носов, в её голове вспыхнуло видение. Чёткое, как кадр из магловского кино: она на пятом курсе и с оглушительным треском заваливает экзамен по трансфигурации. Несмотря на годы зубрёжки, слёз на учебниках и попытки повторить за своей старшей сестрой, магическим вундеркиндом семейства. Но знаете, что самое удивительное? Ей было всё равно. Она не плакала на том экзамене. Она даже ухмыльнулась. Потому что в ту самую секунду поняла — это не её дорога. Хватит с неё кружек из амфибий. Собрав чемодан, гордо перешагнув через «удовлетворительно», она в свои шестнадцать сбежала из школы прямиком в Лондон — к своей второй старшей сестре, не такой гениальной, зато такой… свободной. Сарасвати написала матери записку — «Я в порядке, в Лондоне, не превращаю никого во что попало», — и та ответила: «Не забывай про шарф, там вечные дожди». К тому моменту её родители уже лет пять как жили в Нью-Дели. Отец стал заведующим литературной частью в театре, где он, конечно же, поставил Шекспира в сари и с бенгальскими тиграми на заднем плане. Мать — в восторге: наконец-то смогла увидеть всех восьмерых своих шумных, восторженных, навязчивых сестёр. Все они разговаривали одновременно, оценивали всех мужчин по запасу приправ в кладовке и легко могли пробудить древнюю магию чаепития. Сарасвати, признаться честно, не разделяла этой радости. Шумные тётушки — не её стихия. Её кузины и кузены? Очаровательны. Почти всегда. Если быстро пройти мимо. Среди этого потомственного клана ведьм, заклинателей и целителей, три поколения никто не обладал даром предвидения. Ни одного намёка, ни одной вспышки. Как вдруг он случился — не с успешной, не с самой красивой, не с самой послушной. А с ней. С девочкой, которая сбежала с урока из-за жабьей драмы. И никто до сих пор об этом не знает. Никому она не рассказала. Ни родителям. Ни сёстрам. Ни младшему брату. И вновь о семье. Старшая сестра — Джейн. Да, да, уже по имени чувствуете, что тут замешаны литературные страсти. Отец всегда называл «Гордость и предубеждение» «ванильной чушью про накрахмаленные платья», в то время как мать вздыхала над каждым вздохом мистера Дарси. В итоге имя для первенца выбирал он. Зачем? До сих пор загадка. Может, хотел приручить романтиков, сражаясь их же оружием? Джейн была старше Сарасвати на три года и, что важнее, умнее её минимум на пять. Просто объективно. Спокойная, логичная, невероятно организованная. Светловолосая и голубоглазая — как Ганг, только в лучшие, экологически благословлённые времена. Ничего индийского во внешности, зато стопроцентный британский порядок внутри. Шесть лет замужем за маглом, учёным-энтузиастом, исследователем всего подряд — от древних гвоздей до солнечных батарей, у которого в сумке всегда с собой есть рулон скотча. Так однажды заисследовался, что сделал предложение волшебнице. Теперь они воспитывают сына, который называет игрушечную метлу «питомцем» и катается на ней по гостиной, выпрашивая у Джейн «вторую, но с живым и пушистым концом». Следом — Элизабет. Тоже привет задетой гордости отца и его же предубеждениям. Всегда с огоньком. На два года старше Сарасвати, дерзкая, свободная, неуёмная — смесь Лондона и Мумбаи в одном человеке. Её лицо — это переплетение генов: британские скулы, индийские глаза и вечное выражение «чего бы ещё натворить?». Она как-то едва не ушла в цирк, но вместо этого открыла лавку индийских десертов — с мужем, которого познакомил с ней именно тот год, когда она гостеприимно (на грани с безумием) приютила у себя в Лондоне бунтующую младшую сестру. Он — бывший Пуффендуец, добряк до скрипа, любитель ладду и бурфи, теперь с удовольствием продаёт их под звуки радиоканала о квиддиче. Викрам. Младший брат только по документам — по ощущениям, он всегда был как вторая половина Сарасвати. Так похожи внешне, что их до сих пор путают на старых семейных колдографиях: смуглая кожа, такие же тёмно-карие глаза и чёрные волосы. Близнецы, рождённые через год. Он — фанат всего, что двигается, рычит, летает и, желательно, дышит огнём. Любитель магических существ, знаток квиддича, король проигранных ставок и… муж загонщицы сборной Индии по квиддичу. Она метает бладжеры, как бабушка Радха — тапки. Невероятная, сильная, красивая ведьма с ударом «Авада-Кедавра» по другим игрокам. Их союз — сплошная энергия и спорт. У Викрама две маленькие дочки, которые уже умеют управлять игрушечной метлой и пытаются неумелыми заклинаниями заставить варенье не проваливаться сквозь тост. Кроме того, именно благодаря им Сарасвати теперь имеет дома полку, утыканную рисунками, на которых вместо людей — непонятные звери с подписью: «тётя Саса превращается в котика». Хорошо, что не в жабу. Да, в этой семье никто не скучал. Тут вечные обсуждения по поводу карьеры, магических рецептов, актуальных мётел и самого правильного способа подкрутить сюжет в середине третьей главы. Заметили? В её жизни отчётливо прослеживались две вещи, которые повторялись с пугающей регулярностью. Квиддич и… вторые половинки. С первой вещью у неё всё было двадцать из десяти. Она не просто любила квиддич — она была лучшим ловцом в Индраджала. Летала, как комета, ловила снитч, будто он сам к ней просился, а профессора заранее советовались с лекарями. Кто-то шёл на бал, посвящённый празднику Дивали, она — на поле. Взамен на отличные оценки по трансфигурации — ей досталась фантастическая траектория в воздухе и врождённое презрение к жабам в чашках. А вот со второй темой всё было… мягко говоря, не так эффектно. Каждая поездка к родне превращалась в тихий марафон из «а вот у нашей Шивани сын — отличный мальчик» и «в Лондоне живёт один такой Арджун, он сам варит расам и, представь себе, не слишком уродлив». Обожаемые тётушки с горящими глазами и свечами в руках сговаривались за углом и присылали ей с совами колдографии в конвертах. Мать тяжело вздыхала: — Ну хоть на кофе сходи, что тебе стоит? — говорила она с интонацией, будто речь шла не о свидании, а о спасении рода от вымирания. Даже сёстры, обычно понятливые и миролюбивые, изредка кидали фразы в стиле: — Может, ты просто… слишком придирчива? — Или в тебя вселились душевные муки в стиле романов про эпоху Регентства? А между тем, мужчины в её жизни сменялись, как пары перчаток у игроков в квиддич. Бывший, нынешний, новый бывший, перспективный, неперспективный, по ошибке… Все приходили и уходили, как пришёл и ушёл её интерес к нумерологии на третьем курсе. Может, именно поэтому в один прекрасный вечер (в пижаме, с чаем, в компании конфет и раздражением от последнего «никак не того») она и начала писать книгу. О девушке, которая не могла определиться. Которая стояла между двумя — хорошими, разными, настоящими — и не могла понять, кого же из них она по-настоящему любит. И любит ли вообще. Сюжет развивался стремительно. Главная героиня металась, задумывалась, влюблялась, сомневалась и снова влюблялась… иногда — в придуманный образ, иногда — в игрока квиддича и в двух других сразу. Проект вышел за рамки самопсихотерапии и внезапно стал бестселлером. После оглушительного успеха своей книги Сарасвати решила, что пора бы монетизировать и второй свой талант. Не тот, что квиддич — он всё-таки больше для души (и переломов), а тот, что посерьёзнее. Так мир узнал об Аморетт Амур. Придуманный образ — розовое оборотное зелье с сердечками и белыми кудряшками, остроконечная шапочка с блёстками и рюши вместо мантии. Эта дива любви и предсказаний не врала. Нет, правда. Аморетт Амур не врёт — так и было написано на упаковке. Сверху, шрифтом с завитками и блёстками. Магический мир был в восторге. Кто-то — потому что у их мандрагоры наконец появилась личная жизнь (благодаря амулету от Аморетт), кто-то — потому что предсказание «Вы встретите таинственного брюнета с кошкой» почти совпало с реальностью (брюнет был, кошка — на свитере). Ячейка в банке Гринготтс тоже была в восторге и едва не лопалась от галлеонов. Такое количество средств раньше наблюдалось только у популярных зельеделов и одного производителя средства для укладки волос «Просто блеск». Но… Сарасвати не была в восторге. Даже близко. Потому что, пока Сарасвати Каур (главная героиня её романов) красовалась на полках преданных читательниц, а Аморетт Амур размещала свои объявления в «Ведьмином досуге» с предсказанием узнать свою любовь за 7 сиклей, сама Сарасвати каждое утро смотрела в зеркало и думала: «А не жулик ли я?» Правда была в том, что сюжет её знаменитой трилогии она не придумала. Она его то ли подсмотрела, то ли подслушала сквозь трещину во времени. В собственной голове. Своим даром. Своим предсказанием. Она его… украла. Украла у судьбы. У видения, случайно вспыхнувшего поздно ночью. У того мгновения, когда пророческий дар пробежал по спине, а мозг записал всё в деталях до последней ссоры между героиней и её лучшим другом. Так вот и вышло. Сарасвати — не автор. Профессиональный шпион за будущим и немного за чужой историей. Вот уже пять лет она жила с этим чувством. Пять лет скрывала от мира, что её великий литературный успех был не плодом фантазии, а… списан с самой настоящей судьбы. Кто же был в её видениях?.. Иногда — среди ночи, а иногда внезапно, между второй чашкой чая и осознанием, что волосы Аморетт Амур недостаточно светлые, — перед глазами Сарасвати вспыхивали они. Рыжий несносный парень и каштановая кудряшка. Две полярности, которые никак не должны были сойтись по всевозможным законам жанра и мира логики. Она — с умом, как у энциклопедии в мантии, с выражением лица, которое могло одновременно осудить и спасти. Он — с ухмылкой, которая явно уже планировала следующее нарушение школьного устава. Их лиц она не видела. Никогда. Всё было размыто. Но при этом Сарасвати знала про них всё. Когда их взгляды впервые встретятся — не случайно, а по-настоящему, когда каждая искра в воздухе закричит: «Вот оно!» Когда она (та самая с кудряшками) закатит глаза до потолка, но всё равно останется рядом. Когда он (тот самый с рыжим торнадо на голове) в очередной раз выкинет какой-нибудь фокус или улетит на метле туда, куда точно нельзя — только чтобы потом вернуться с ухмылкой и ромашками, выдранными из липкой грязи. Когда они обнимутся — немного неловко, но так, что весь мир остановится. Когда впервые станцуют свой танец — может быть, глупый и задевающий другие пары, может, на чьей-то свадьбе и оканчивающийся чем-то тревожным, а может, под музыку, которую никто не включал. И когда поймут, наконец, что им по пути. Он — разрушает порядок. Она — в нём купается. Он — хаос в упаковке из веснушек и сарказма. Она — логика, дисциплина и список на три пергамента вперёд. Он — тот, кто никогда не сдаёт домашнее задание, а она — та, кто сдаёт всё наперёд и больше, чем нужно. И они будут вместе. То ли по глупости. То ли по чьему-то очень уставшему, очень романтичному приказу сверху. Сарасвати никогда не знала их имён. Но каждый раз, когда видела эту историю снова — обрывками, событиями, эмоциями, репликами на грани поцелуя, — у неё сжималось сердце. Потому что это была не просто любовь. Это была правильная неправильность. Иногда она пыталась мысленно дать им имена — Гарриет и Фрэнк, Грейс и Феликс… Но каждый раз что-то внутри шептало: «Ты их знаешь. Просто пока не можешь назвать». Ну, а между нами — иногда ей казалось, что парень подозрительно напоминает одного обладателя огненной шевелюры и той самой улыбки из разряда «я сделал ловушку, и ты наступил», которого она временами видела в Косом переулке перед новым учебным годом в Хогвартсе. А девочка… Ну, видела Сарасвати одну — она бы точно могла победить любого монстра с помощью логики, выдержки и правильного конспекта. Ну естественно, Сарасвати не списывала всё буквально. Это было бы слишком просто. Слишком очевидно. И, откровенно говоря, слишком скучно. Она же не копировщик, а всё-таки автор с галлеонами на счету и совестью, пусть слегка помятой, но всё ещё живой. Её история, хотя и родилась из видений, случайно подсмотренных у судьбы, переписывалась, перекраивалась, обрастала деталями, отсылками, событиями, диалогами, чтобы стать чем-то большим, чем просто вещим сном. Она переделывала магическую школу так, чтобы она не напоминала ту, о которой знает весь магический мир, — добавляла лишние башни, убирала говорящие портреты и, в момент отчаяния, даже заменила мётлы на… зачарованных попрыгунчиков. Ну понесло. Бывает. Пришлось всё переписывать несколько раз и в итоге просто перенести всё в знакомую обстановку — в родную магическую школу Индраджала, добавить капельку (больше похожей на целый океан) индийского колорита и жирных (пафосных) метафор. Она переименовывала героев, полностью меняла их внешность (рыжий стал шатеном, кудряшки — волнами, а кот стал совой). Сюжет закручивался, и со временем его уже было невозможно привязать к «тому самому видению»… кроме одного. Одного элемента, который упорно оставался железобетонным, как проклятие от навязчивого бывшего. Любовный треугольник. Ах, да. Классика, проверенная временем. Девушка. Её лучший друг. И его старший брат. И ведь это работало! О великие боги пергамента, как это работало! Читатели катались по страницам, как по американским горкам: то болея за одного, то ненавидя второго, то наоборот. Фанаты устраивали дебаты, аргументацию на уровне «а в главе четырнадцать он ей подал руку ПЕРВЫМ», «а в пятой он её сильно обидел», «а в тридцатой ОН пришёл ей на помощь!», делали голосование «на чьей вы стороне» с магическими браслетами, которые светились, если рядом находился фанат конкурента. А Сарасвати только сидела, попивала чай и страдала. Хотя монетизация страданий достигла пика — вскоре запустились чайные коллекции «Треугольный вечер», ароматные свечи с названиями вроде «Запах брата» (сильно цитрусовый, между прочим) и даже наборы «сердечных выборов» — вы вытягивали карточку, где было написано, с кем вам лучше встречаться: весёлым лучшим другом или его притягательным старшим братом с выдающимися скулами. Побочный эффект — лёгкое отчаяние. Несмотря на всю маркетинговую стратегию и успех трилогии, настоящая драма была не на страницах. А в ней самой. Потому что это ведь случится где-то и с кем-то. Быть может, уже случилось. А она на этом гребёт галлеоны лопатами. Но… Этот треугольник… Ох. У него были такие углы, что раздел геометрии в нумерологии отказался бы их считать. И если бы ей пришлось писать ещё тысячу страниц — а она, между прочим, уже обдумывала четвёртую часть, которую клялась «не писать никогда», — то она бы и их отдала истории этой троицы. Потому что их динамика, их колкости, их нежность и тупые, абсолютно гениальные шутки, присылаемые по зачарованным запискам… они были настоящими. Буквально. Где-то расхаживали по земле. И пусть кто-то скажет — «О, любовный треугольник, как оригинально». Она бы просто пожала плечами и ответила: — Это был не мой выбор. Это был выбор самой судьбы. Я просто… записала. Ну, с парочкой правок. И редактором. И свечами. И чаем. Много чая. Ну ладно, и немного шоколадок. Всё-таки вдохновению нужен сахар. Была кое-какая проблемка. Малюсенькая. Несмотря на толпу поклонников, пахнущую лотосом (ограниченное издание свечей, приуроченное к выходу заключительной части) и фанатскими рассказами, где её персонажи зачем-то становились русалками (на этих существ пошла мода, когда солистка «Ведуний» вышла на сцену в юбке, имитирующей их хвост), — были странные письма под дверью. Странные не в смысле «ой, какой милый почерк!», а в смысле «как они, чёрт возьми, туда попадают?» У неё была запечатанная защитными чарами входная дверь. Три замка. Один из них пел, если не так повернуть ключ. И всё же каждую неделю, под утро, аккуратненько подложенное на коврике, как будто его оставили жуки. Жуки не в смысле магловское «букашки», а в смысле «жужжит, подглядывает, мерцает зелёным, странно напоминает одну всем известную журналистку в анимагической обёртке». (Дар предвидения принёс Сарасвати ну очень много чего ещё помимо галлеонов). Письма были короткие. Стиль — мерзко-зелёный: чернильные завитки, подчёркнутые фразы, намёки с жирным шрифтом.

«Если ты, наша любимая звёздочка пера, не переведёшь вот эту скромненькую сумму на указанный адрес, то и вся твоя славненькая личность всплывёт наружу.»

Там же был адрес — куда-то в Лондон, район сомнительного отшиба, который даже на магической карте отмечался как «Мрачное Может-Быть». Конверты не подписаны. Внутри — ни одного реального имени, только подпись:

«С почтением,

Твоя единственная настоящая поклонница».

Она не собиралась платить. Но и игнорировать не спешила. Потому что в этих письмах (между угрожающими оборотами и восклицательными знаками в форме сердечек) всё-таки чувствовался намёк на реальную угрозу. И если кто-то решит, что сможет качать с неё галлеоны, распространяя «сенсационный материал», пусть знает — она сама напишет об этом первой. С юмором. С блестящей обложкой. И в трёх вариантах: — обычном, — посвящённом фанатам, — и ограниченном с автографом «Всем жукам — привет!»

***

      Родители выбрали для неё имя со вкусом поэтического пафоса — Сарасвати, в честь величественной богини мудрости, знаний, искусства, красоты и красноречия. Имя получилось не просто многофункциональное, а прямо с претензией на афишу: «прирождённый маг, потенциальная легенда, будущий гений, осталось только чуть подрасти». В Лондоне, где длинные имена пугали даже магических клерков (и вызывали нервные судороги у работников маглобанков), Сарасвати быстро стала Сарой. Коротко, понятно, без лишних вопросов и подозрений, что она собралась декламировать мантры вместо того, чтобы объяснить, где туалет. Для издателей она была мисс Линсден — деловая, пунктуальная, строчка к строчке, запятая к запятой, никогда не опаздывает и всегда отвечает на совы вежливо и сухо. Читатели знали её просто как таинственного автора. Голос без лица. Как будто книги не писались, а сами проявлялись на страницах заколдованной печатной машинки. Преданные фанаты пророческих открыток, милых магических украшений, гадательных наборов и свечей с названием «Найди любовь за 48 часов» знали её как Аморетт Амур — светловолосую волшебную фею с рюшами и вечно влюблённым выражением лица. История заключалась в том, что все эти женщины — Сарасвати, Сара, мисс Линсден, Автор с заглавной буквы и розовая Аморетт Амур с сердечками наперевес — были одной и той же ведьмой. Это не был обман или игра в переодевание. Это была свобода. Свобода быть разной. Меняться, как время года. Ошибаться. Начинать сначала. Придумывать себя утром и полностью пересобраться к полуночи. Она не боялась теряться в собственных версиях. Наоборот, гордилась этим великолепным беспорядком из личностей. Да, у неё не было одного-единственного, чёткого ответа на вопрос «Кто я?» Но зато был чемодан образов — целая коллекция: с рюшами, с глупыми (но правдивыми — «Аморетт Амур не врёт!») предсказаниями, с карандашом за ухом, с чашкой чая, с сомнениями, вдохновением и усталостью, которую можно красиво завернуть в метафору. Каждый образ — кусочек, по-своему яркий, по-своему нужный. Она была мозаикой. Такой, которую никогда не соберёшь до конца. Кусочки всегда будут немного торчать, немного не подходить по цвету, но всё равно складываться в нечто живое, настоящее, неподдельное. Может быть, настоящая она — это все они вместе. А может, ни одна из них. И знаете что? Она не торопилась с ответом. Ей не нужно было выбирать. Не сегодня. Не завтра. Потому что именно так ей и было хорошо — много, по-разному, в настроении и на ощупь. И если в чём-то она действительно была мастером, то в том, чтобы жить не в одной роли. А во всех сразу. Но была одна вещь — один вопрос, немного наивный, немного несбыточный, которую она всё ещё искала. Несмело. По чуть-чуть. Взахлёб. Любовь. Та самая, не та, про которую она пишет — с сердечками и ароматом заката, а глубокая. Вот такая, что не испугается казаться глупой рядом с её мудростью. Та, что не спросит: «А ты можешь быть только одной?» И даже не подумает сказать: «Ты слишком сложная». Любовь, что примет и задумчивую Сарасвати, и прямую до резкости Сару, и пунктуальную, как часы, мисс Линсден, и уставшего Автора, который трёт виски над строкой, и Аморетт с её магическими сердечками в каждом предсказании. И, самое главное — не будет просить оставить хоть кого-то из них за дверью. Она верила — он где-то есть. Может, он уже однажды перелистал её книгу на тумбочке младшей сестры и фыркнул: «Ну что за сопли?!» — а потом вдруг дочитал. Может, покупал свечи в подарок коллеге и ругался, что «слишком много сердечек». А может… он просто живёт где-то дальше по карте. Шлёт кому-то неправильную сову, надевает не ту мантию, целует не ту… И всё не может понять — кого же ему всё время не хватает. Пока не встретит её. Они с ним обязательно встретятся. Она это видела в одном из своих видений. Опять без лица, правда. Пусть даже через грозы, заговоры и хаос надвигающей чёрной главы в магическом мире. Магия Любовь умеет ждать. Терпеливо. Верно. И всегда приводит туда, куда нужно. А пока — пусть её будет много. Пусть всех и сразу. Потому что она — это все они. И каждая из них — по-своему настоящая. По-своему сильная. И каждая из этих девочек, девушек и женщин по праву заслуживает любви. Как и её сёстры, читательницы, поклонницы и подруги. И никакая Рита Скитер — в каком бы обличье она ни выползла, будь то жужжащая под дверью или злобный абзац в очередной «сенсации» — не сможет у неё этого отнять. Ни одну из них. И уж тем более — всех сразу.