Дружеские узы

      В череде нескончаемых увеселений дни пролетали быстрее колесницы Сурьядэва: уже больше трёх лун Карна гостил в Хастинапуре, а казалось, будто он приехал лишь пакшу назад. Дурьодхана не проводил столько времени с другом с тех пор, как тот взошёл на ангский престол.       В тот день, который переменил столь многое, они привычно отдыхали от дневных забот, устроившись под густой кроной тикового дерева. Солнце в сизой дымке опускалось за холмы. Ангарадж сидел, прислонившись к стволу, а Дурьодхана улёгся рядом, развлекаясь тем, что закидывал ноги поверх вытянутых ног друга. И когда тот играючи сбрасывал с себя лишнюю тяжесть, глядя с шутливым укором — смеялся весело и беззаботно. А в перерывах между взрывами смеха рассказывал о своих семейных делах, почти не умолкая. Тем более, что сегодня Карна был более молчаливым, чем обычно, и приходилось разглагольствовать за двоих. Впрочем, Дурьодхане было не привыкать: он нескрываемо обожал внимание и знал, как его привлечь.       — С этими детьми всегда так: не успел опомниться, а они уже совсем взрослые. Кажется, только вчера Лакшмани гонялась за бабочками и играла с подругами в мяч, а тут, глядишь, и каньядаан не за горами. Представляешь, эта юная дэви во всеуслышание объявила, что уже знает, за кого выйдет замуж!       — И кто же этот любимец судьбы?       — Старший сын раджи матсьев. Они приезжали к нам на весеннее Наваратри полгода назад, и он очаровал её тем, что в поединке одолел Лакшману, с которым они перед тем здорово поссорились. Но это ещё что! Всего пару лун назад она утверждала, что её судьба — сам… Махадэв! — Дурьодхана сделал выразительную паузу, картинно воздел руки и закатил глаза.       Карна слабо улыбнулся в ответ, но Дурьодхане хотелось развеселить его по-настоящему, поэтому он продолжил с удвоенным пылом:       — Ну да, Бог богов, а не кто-то из прихвостней жалкого Индры!..       «…чьи имена используют неверные жёны, чтобы выгораживать своих ублюдков», — мелькнуло в голове Дурьодханы, но вслух говорить этого он не стал — слишком много чести врагам, упоминать их рядом с именем своей дочери.       — Ведь она ничем не хуже Парвати — так прямо и сказала. Я-то в этом ничуть не сомневался: с такой красавицей дочерью мне может позавидовать и царь Гималаев! Только предупредил, что ей придётся жить не в роскоши во дворце, а под открытым небом. Вместо тёплой ароматной ванны мыться в ледяном озере и одеваться без помощи служанок!       Карна издал неясный звук, который Дурьодхана принял за усмешку и увлечённо продолжил:       — Конечно, Лакшмани не из тех, кто так быстро отступается: она заявила, что ради любви готова преодолеть любые трудности! Но думаю, что скоро она подыщет мне нового зятя — боюсь и представить, кто это может быть.       Он коротко рассмеялся и снова повторил своё «возложение ног», но в этот раз Карна даже не шевельнулся в ответ. Всё его тело одеревенело — Дурьодхана явственно это ощутил. И, тревожно заглянув ему в лицо снизу вверх, заметил, как оно застыло и подёрнулось бледностью, став похожим на мраморное изваяние.       — Что с тобой, друг?       Напряжённым ломким голосом Карна ответил невпопад:       — Три луны и ещё четверть… и кажется, моя мнимая удача закончилась.       Дурьодхана вскинулся как ужаленный и схватил его за плечи:       — Опять твоя болезнь?       — Я уже думал, что это не повторится, — слова перемежались редкими глубокими вдохами. — Как же было глупо надеяться на… — не договорив, Карна поднялся и сложил ладони у лба. — Прости меня, друг, снова я доставляю тебе хлопоты. Разреши мне удалиться.       — Думаешь, я отпущу тебя одного? — Дурьодхана вскочил на ноги вслед за ним.       — Прошу, не нужно… я умею с этим справляться.       — Ты что, боишься, что я снова не совладаю с раджасом и наброшусь на тебя? Поверь, я не допущу этого! Мне давно уже не двадцать лет.       — О нет, не думай так. Извини меня… — Карна ещё раз сложил руки, развернулся и поспешно зашагал ко дворцу, весь натянутый как струна.       «Да, он явно боится чего-то иного», — рассудил Дурьодхана и ещё сильнее укрепился в решимости быть с ним рядом. И, пока друг не успел отдалиться, догнал его, тронул за плечо и быстро проговорил:       — Нужно предупредить, чтобы нас не искали. Я приду сразу следом за тобой, и не вздумай запереться, иначе прикажу ломать дверь.       — Не стану… — почти простонал Карна, не поворачивая лица. Дальше Дурьодхана уже не преследовал его, а намеренно отстал, чтобы не вызывать лишних подозрений. Да к тому же, по пути нужно было обдумать, как избежать раскрытия мрачной тайны друга.       Из беседки, увешанной цветочными гирляндами, раздавались смеющиеся голоса, по которым Дурьодхана узнал братьев. Он подошёл ближе: четверо из них, привольно развалившись на подушках, что-то увлечённо обсуждали. На полу между ними стояла чаша с мадхвикой и стаканчик с игральными костями.       Его сразу заметил Сарваданта (прозванный так, потому что младенцем его извлекли из сосуда с уже полностью прорезавшимися зубками) — будто бы высматривал заранее. Впрочем, так и оказалось: до того брат заметил ещё кое-что занятное. («Видно, налегал на выпивку меньше других», — подумал Дурьодхана).       — Только что Карна промчался здесь с таким выражением, будто ты предложил ему омыть ноги этому, ихнему… ну, Арджуне, который год ему прислуживал. Вы что, поссорились?       — Не задавай глупых вопросов, Зубастик, иначе тебе придётся менять своё имя на «Аданта», — без тени улыбки ответил Дурьодхана и, обведя взглядом остальных, сообщил:       — Про Карну вам всем следует знать только то, что через несколько дней он уедет. Так что мы собираемся в город, купить подарок к его отъезду. Если о нас будут спрашивать, так и передайте.       — Конечно, брат, — нестройным хором откликнулись кауравы, и Дурьодхана устремился во дворец, успокоенный по крайней мере тем, что теперь им с Карной никто не помешает. Разыскивать отца и просить разрешения на отлучку не было времени. Да к тому же, он надеялся, что их не успеют хватиться.       …Когда он ворвался в покои друга, тот уже сидел подле ложа, уткнувшись лицом в покрывало и мёртвой хваткой вцепившись в него. Дурьодхана уже видел такое и помнил, что нужно делать — он бросился на колени рядом с ним, обхватил и прижал к себе, укачивая и шепча что-то успокаивающее. Ангарадж глухо стонал в его объятиях, закусив костяшки пальцев. Но потом одним стремительным броском высвободился, отбросив Дурьодхану, и тот повалился вверх ногами, едва успев подобраться, чтобы смягчить удар.       «Да какого бхута!.. что он творит?»       — Друг, успокойся! Я хочу тебе помочь!       — Не подходи, — прохрипел Карна, на лице его читалась невыразимая мука. — Ты не поможешь. И никто не… а-а-а! — он зарычал и снова до хруста впился зубами в пальцы. А вслед за тем проблески сознания исчезли в его глазах: взгляд стал как мутное стекло. Он метнулся к изголовью кровати, одновременно выхватывая нож из поясного чехла.       Дурьодхана ужаснулся, и не оружие было тому причиной: мог ли воин страшиться оружия? Но его лучший друг в один миг превратился в опасное и безумное существо, и был ли способ остановить его, не нанеся серьёзного вреда? И не допустив, чтобы он навредил себе сам?       «Гори всё адским пламенем, я справлюсь с ним», — и отбросив всякие сомнения, он принялся увещевать:       — Карна, это просто я, Дурьодхана… послушай меня: мы ведь уже переживали такое — вместе! и сейчас я тебя тоже не брошу, только доверься мне… брось нож, тебе нечего бояться рядом со мной…       Ах, как он ошибся! потому что в следующий момент Карна со сдавленным воем нанёс себе длинный порез едва ли не через всю грудь: ошеломлённому Дурьодхане показалось, что он видит, как расползается кожа под лезвием.       — Эй, ты что? Не смей! — но он сразу осёкся. «Нет, разговоры здесь не помогут: он только искалечит себя, пока я буду разливаться весенней кукушкой. Прости, Карна, но придётся ненадолго отправить тебя… в нирвану».       Решение было принято мгновенно. «Только нужно сразу и наверняка — чтобы не успел вспомнить про доспехи», — и таким странным казалось это хладнокровие для того, кто обычно был преисполнен раджаса.       И он снова заговорил, даже не задумываясь о смысле сказанного: так успокаивают младенцев или животных — не доводами разума, а мягким тоном голоса.       — О Радхея, свет мой, хороший мой… не нужно себя истязать… если ты так в этом нуждаешься, я могу помочь тебе. Только позволь, я сам всё сделаю…       «Что я такое говорю?» — вдруг дошло до него. Помочь — в чём? Да ему бы и в голову не пришло изранить своего друга! Ещё и с таким немыслимым благодушием, будто тот попросил его размять плечи. «Что со мной творится?»       Но по тому, как Карна замер в растерянности, Дурьодхана понял: тот явно прислушался к этим странным речам. Значит, он всё делал правильно. И, продолжая говорить, он медленно начал приближаться, пока не оказался на расстоянии шага.       — Ну же, друг, отдай мне это, — и протянул к нему раскрытую левую ладонь…       …Мощный удар в висок, от которого человеческий мозг бьётся о череп изнутри (и откуда об этом знал Дурьодхана? ведь он не был лекарем), свалил Карну с ног, и тот рухнул на ложе как подкошенный, оборвав занавесь балдахина и выронив нож, который Дурьодхана тут же отбросил ногой.       Сокрушаться о содеянном было не время: «По крайней мере, он упал на мягкое», — утешил себя Дурьодхана и быстро принялся обездвиживать друга, пока тот не опомнился.       Первым делом он сорвал с себя широкий пояс, который в несколько оборотов лёг на предплечья Карны, почти до самых локтей — так, чтобы руками невозможно было пошевелить, но не настолько сильно, чтобы суставы вывернуло в плечах.       Разумеется, ноги тоже не следовало оставлять без внимания: ими можно было нанести не менее мощный удар, чем тот, которым Дурьодхана поверг Карну. А безумец, уж конечно, не стал бы соблюдать никакие правила честного боя.       Поэтому его ноги были плотно спелёнуты куском покрывала — чтобы в тело не врезались шёлковые шнуры с балдахина, которые Дурьодхана использовал в качестве пут. О, порвать их будет не так просто: сам он срезал их с занавесей ножом, чтобы не поранить руки.       Закончив с пленением, он перевёл дух и принялся обдумывать происходящее. Да, ему неоднократно приходилось слышать, что в его теле воплотился древний демон. И он знал, что отцовские советники убеждали махараджа убить злосчастного младенца.       Сам же Дурьодхана придерживался на этот счёт очень простого мнения: раз уж он появился на свет, то будет делать всё, чтобы извлечь всю возможную пользу и приятность из своего положения. Если он и вправду демон — что ж, отлично! тем сильнее должна быть его жажда жизни.       Но похоже, сегодня он впервые ощутил эту сущность как нечто отдельное. И это его… нет, не испугало, скорее поразило и изумило до крайности. В том состоянии он действовал так непохоже на себя: хладнокровно, расчётливо, без сожалений и угрызений. Определённо, с этим новым Дурьодханой (или как там его зовут?) стоило получше познакомиться.       …Меж тем Карна начал приходить в сознание: слабые стоны становились всё громче, и вскоре уже можно было расслышать слова:       — Больно, о-о-о, как больно!       Дурьодхана, как и вначале, попытался его обнять, но Карна лишь отталкивал его:       — Нет, не надо… тебе не надо, я и так… виноват… прости, ты не должен этого делать… нет, не ты… мне нужен он… он сумеет, я знаю…       — Кто? — любопытство вспыхнуло даже сильнее, чем беспокойство за друга.       — Оставь, уйди… прошу, мне так плохо… но потом будет ещё хуже, я знаю…       — Друг, ну как я могу уйти, если тебе плохо? я бы и лекарей позвал, но тогда всё откроется, а нам с тобой ведь это совсем не нужно.       — Зачем ты… связал меня? я же теперь… сойду с ума от боли… что ты наделал?       — Нет, Карна, не говори так! У тебя ведь такое не первый раз, и всегда всё заканчивалось благополучно. И сейчас будет так же, не думай о плохом…       Он умолк, осознав, что лишь впустую сотрясает воздух. Боль явственно терзала Карну всё сильнее: на лбу выступили крупные капли пота, жилы на висках и шее вздулись, мучительный оскал не сходил с лица, а тело выгибало в судорогах. Он то рычал подобно тигру, то завывал как пёс, то изрыгал проклятия, и Дурьодхана уже даже не пытался ему помочь. «Видимо, придётся всё-таки звать лекарей. Пускай он будет опозорен, но по крайней мере, останется жив».       Он уже подался к краю ложа, как вдруг из уст Карны вырвалось нечто невообразимое:       — Арджуна! — и то был не просто зов, а отчаянная мольба: так призывает своего Бога тот, кому грозит смертельная опасность.       В первый момент Дурьодхана решил, что ослышался. Но ненавистное имя прозвучало вновь — так же исступлённо. Охваченный яростным порывом, он схватил друга за плечи и закричал прямо в лицо, даже не задумываясь, услышит ли тот его:       — Что?!! Что это значит?       А лицо Карны совершенно преобразилось: страдание на нём сменилось вдохновенной страстью — так преданный взирает на Бога, явившегося на его зов.       — Да! о да, прекрасный!.. ненавидь меня! Ударь меня, прошу… я заслужил… только не жалей!       Мир Дурьодханы стремительно переворачивался — какой-то отстранённой частью он вдруг осознал, почему сансару символизируют колесом. Наверное, только так он и мог постичь высшую мудрость — в момент сильнейшего душевного напряжения, а не сидя на циновке под тенью баньяна и почти засыпая под монотонные речи учителя.       Но куда труднее было вместить в себя другое знание, вовсе не священное:       «Проклятье, неужели этот выродок бил его?»       И Карна будто бы ответил его беззвучному вопрошанию:       — Арджуна… пожалуйста, ударь! иначе я сам растерзаю себя… или сойду с ума…       «В тот раз он не просил такого… что с ним сделал проклятый пандав? И кто там стал чьим рабом? Кого этот страдалец зовёт ‘прекрасным’? Неужели… нет, это безумие!»       Но сейчас время было не размышлять, а действовать. И Дурьодхана решительно вручил поводья от колесницы своего разума тому, кто уже так помог ему сегодня.       «Что ж… если его боль может унять другая боль, значит, я дам ему это».       Впрочем, выученные убеждения были сильны, и другая мысль возразила первой: «Бить противника, неспособного сопротивляться — в высшей степени недостойно кшатрия».       «Но он не противник», — Дурьодхане даже показалось, что он услышал холодный смех демона, довольного своей уловкой.       И вслед за тем последовал первый удар — в плечо. Не слишком сильно, да к тому же туда, где тугие переплетения мышц защищали не хуже панциря.       — Нет! — надсадно зарычал Карна, — этого мало, слишком мало…       «Можно и добавить», — невозмутимо подумал принц, будто друг попросил его подлить вина в кубок. И тут же ударил снова — ниже плечевого сустава, где мышца крепилась сухожилием к кости. В этот раз Карна издал короткое шипение, но протестовать не стал. И Дурьодхана принялся дальше испытывать его тело в разных местах, постепенно наращивая силу ударов.       Кажется, он начинал входить во вкус. Да ещё его подхлёстывала ревнивая мысль:       — Если ему можно, то почему нельзя мне? Или я хуже этого безродного щенка?       Эта мысль уж точно принадлежала ему самому — не демону. Тому ревность была неведома, ибо он знал наверняка: никто из людей, будь он хоть сыном бога и трижды величайшим из героев, не мог с ним сравниться.       А лучшая часть Дурьодханы радовалась тому, что другу становится легче от этого безжалостного насилия. Он не задумывался, как такое возможно, а просто наблюдал, как лицо Карны становится спокойнее и светлее с каждым ударом.       И вот уже его оставили дикие судороги, он больше не метался по постели, хрипя от боли — лишь постанывал еле слышно, свернувшись на боку. Принц успокоил дыхание и погладил друга по взмокшим волосам.       — Ну всё, друг. Всё закончилось.       Однако он понял, что ошибся, когда на место слепой ярости пришла слепая страсть. Теперь Карна явственно стонал уже не от боли — низким горловым звуком, словно тигрица в охоте.       — О нет! Не хватало ещё, чтобы ты тут начал кататься по постели, — скривился Дурьодхана. — Эй, это был не совет! — воскликнул он, когда Карна и в самом деле перекатился на другой бок. Но все шутки тут же были позабыты, потому что жаждущее горячее тело оказалось прижатым к его бедру. И хотя тут же дёрнулось прочь, этого было достаточно, чтобы пьянящая волна окатила его с головы до ног.       И совсем непрошено вспомнился тот первый раз, когда от одного прикосновения сухих пылающих губ его самого будто обожгло, и этот жар мгновенно разлился по всему телу. О, как захотелось обладать этой невозможной, нечеловеческой красотой! В обычном состоянии Дурьодхана и помыслить такого не мог: прежде он не чувствовал в себе влечения к мужчинам, и уж менее всего — к своему другу. Но в тот момент он даже не видел в Карне мужчину: перед ним возлежало само воплощение Рати, заставляющее одновременно плавиться и твердеть.       И без единой мысли, покорённый этой властью богини желания, он тогда опрокинул его навзничь и сделал своим — самым простым и знакомым ему способом. А потом едва не плакал в порыве раскаяния, не понимая, как мог сотворить подобное. Счастье, что он не слишком навредил Карне, и тот даже разделил с ним удовольствие — так он уверял, успокаивая Дурьодхану. «Ты не сделал ничего дурного, друг! Мне тоже было хорошо, хоть я и не ждал такого… наверное, этому суждено было случиться».       Если бы на этом всё и закончилось! Но забыть он не смог. Тосковал ночами, не находя утешения в объятиях наложниц. И на исходе той луны пришёл — к такому красивому, податливому, сводящему с ума. И не стал таить ничего. Был готов к отказу, но в тот же вечер Карна явился к нему в покои…       Кем он тогда стал ему? Больше, чем другом? но разве может быть что-то большее между двумя равными?       …И всё же прежнее прошло, и Дурьодхана нимало не хотел к нему возвращаться. Любовная связь с Карной принесла больше неприятностей, чем удовольствия, и влечение к нему быстро сменилось пресыщением. Вечный маятник между рага и двеша, о котором регулярно повторял учитель Дрона, призывая к бесстрастному равновесию.       Но сейчас маятник для него снова качнулся в сторону влечения — помимо воли, вопреки даже сознательному отношению! Желать нежеланного — как такое возможно? В делах страсти для Дурьодханы всегда было всё просто, а теперь как будто в глазах двоилось после всенощной попойки, и от этого тоже подкатывало к горлу.       А страсть Карны меж тем разгоралась: он извивался в путах, переворачивался с боку на бок, сбивая покрывало, и бесстыдно тёрся о постель всем телом.       — Прошу, возьми меня… ну же, не медли, мне так нужно…       — Да чтоб тебя бхуты драли, порождение разврата!       От мысли, что придётся терпеть ноющую тяжесть в чреслах без возможности получить удовлетворение, Дурьодхану охватила досада и тоска. Он не привык ограничивать себя в желаниях, а здесь ничего иного не оставалось: когда он представил, что ласкает себя рядом с одержимым похотью Карной, его передёрнуло от отвращения.       Но томиться ему пришлось совсем недолго, потому что долгий протяжный стон оборвался — всё тем же проклятым именем!       — А-а-арджуна!       Это было как удар в лицо, ошеломивший и тем сразу погасивший всё желание. А когда принц опомнился от удара, в нём взметнулась уже иная страсть.       Бешенство.       У него даже руки затряслись, будто обрели собственную волю крушить и терзать… но кого? Знакомого давнего врага — или совсем незнакомого, как оказалось, друга? Разве его Карна мог бы говорить такое:       — Прошу, Арджуна… не мучай меня! ты же знаешь, как мне нужна… твоя сила…       На последних словах он выгнулся так исступлённо и зовуще, что перед глазами Дурьодханы прошлое снова предстало как наяву. И в тот момент ему окончательно стало всё ясно:       «Значит, этот ублюдок его не только бил».       Сомнений не оставалось: так красноречивы были стоны, позы и движения.       «Да как такое вообще возможно? мерзавец смел истязать моего — моего! — друга, а друг ещё сам просил его об этом!»       Его снова замутило — от того, как низко пал Карна, каким жалким и извращённым созданием явил себя. Оказался поистине игрушкой в руках жестокого и упивающегося своим торжеством врага.       «Представляю, как радовался этот негодяй, подчиняя тебя! Как ты оказался желанен ему, доставив удовольствие и душе, и телу. О чём он, конечно же, во всех подробностях рассказал своим братцам — да они и мечтать не могли о таком сладком отмщении! Только вот мне ты таким не нужен, Карна. Ты опорочил не только себя, но и меня — я никогда этого не прощу».       И будто в доказательство своего падения, его бывший друг продолжал исходить похотью — так перезрелый плод манго источает липкий сок… «от которого хочется скорее помыть руки».       Впрочем, сейчас Дурьодхане хотелось вымыться целиком — и не только потому, что он больше суток обходился без омовения. Его словно облепила мерзкая паутина, и дикие непристойные видения уже просачивались в разум: обнажённый Карна лежит под ненавистным пандавом, закинув ему ноги на плечи, и тот вколачивается в него, заставляя исступлённо биться и просить ещё…       Грань между влечением и отвращением окончательно исчезла для Дурьодханы. Осталась только безрассудная страсть и невыносимое напряжение в паху. Карна перестал быть для него не только другом, но даже и человеком — теперь он был лишь средством для утоления похоти.       «Ноги связаны, так хоть между бёдер ему засадить… а-а-а, да будь же всё проклято, с этим развратником я и так уже провалился на самое дно ада! одним грехом больше, одним меньше…», — он дёрнул узел на дхоти, навалился сверху… и в тот же миг Карну словно подбросило на постели, так что Дурьодхана слетел с него, будто всадник со спины норовистого коня. Верхняя часть тела перевалилась за край ложа, и он скатился на пол.       — Да чтоб тебя ракшасы долбили без продыху! — проревел Дурьодхана, силясь подняться и поправляя на себе одежду. Он почувствовал солоноватый вкус на языке и понял, что у него разбиты губы: должно быть, в момент рывка Карна сильно запрокинул голову назад.       — Значит, ему можно, а мне нельзя? Или ты забыл, как корчился подо мной и заходился от наслаждения? А когда мне надоели твои дикие вопли — бегал за мной и смотрел голодными глазами, так что я уж не знал, куда от тебя деваться! Запомни, Карна — это я отверг тебя!       Эти жестокие слова должны были стать бальзамом для раненого самолюбия, но Дурьодхане сделалось только хуже, и его ненависть к бывшему любовнику лишь усилилась, так что уже никак невозможно было сдерживать её:       — А теперь не жди пощады, тварь! Ты просил боли — ну так будет тебе больно…       И без промедления он принялся выполнять своё обещание. Жестоко, безжалостно — сокрушал рёбра, впечатывал кулаки в живот, бил по плечам и груди сразу обеими сцепленными руками. Не трогал только лицо, хоть оно было и ненавистно ему сейчас — с закатывающимися глазами и распяленным ртом. Из которого исторгался бессвязный поток слов — нежности вперемешку с ругательствами, мольбы… и жаркие, задыхающиеся, сокровенные излияния, которые срываются с уст влюблённых в момент наивысшей страсти и уж точно не предназначены для чужих ушей.        «Да провались оно всё в Нараку, почему я должен это слушать?» — Дурьодхана уже был готов завыть, тоскливо и злобно. Как, должно быть, выли те проклятые шакалы в ночь его рождения.       Но выбора ему было не дано, ибо Карна не находил покоя:       — Прошу, возьми меня!.. снизойди до меня… повергни, зажми, истерзай, Арджуна! мне очень надо… я не смогу без тебя… не выдержу так долго…       «О-о-о, я так тоже долго не выдержу, потому что меня сейчас стошнит», — мысленно простонал принц.       И всё же ему пришлось держаться, ибо другого выхода он для себя не видел.       Или видел? В какой-то момент взгляд Дурьодханы упал на высокий серебряный кувшин с тонким горлом… которое так удобно легло бы в захват. И затем — выверенный, прицельный удар в висок! О, его рука бы не дрогнула!       «И так просто будет всё объяснить: у бедняги случился припадок падучей, и в судорогах он ударился головой о подсвечник. Разве кто-то заподозрит, что я убил своего бесценного друга Карну, которого сам приблизил, не пожалел целого царства и вообще души в нём не чаял? Ведь никто даже не видел, чтобы мы ссорились!»       Должно быть, в иное время принц ужаснулся бы этим мыслям и тому, как легко они рождались в нём. Но сейчас он даже не удивился, потому что слишком устал. И по мере того, как его силы убывали, иная сущность уверенно и властно вступала в свои права. Да и стоило ли её удерживать, если она действовала так разумно — пусть и безжалостно?       А сам Дурьодхана действовать уже не мог: он потерял счёт времени. Даже самый жестокий бой останавливают с заходом солнца, чтобы воины могли отдохнуть, но в битве с безумием Карны никто не давал передышки наследному принцу Хастинапура.       Наконец его силам настал предел: сознание погасло мгновенно, как факел, брошенный в колодец. И то, что происходило дальше, мог видеть лишь Великий Бог, старейший из богов, прозванный также Трикаладарши, Свидетелем Трёх Времён.       Хотя чувства покинули Дурьодхану, его тело не изменило положения — лишь глаза засияли багровым огнём, а лицо исказилось. Хриплым, почти рычащим голосом он заговорил:       — Ты жаждешь боли, брат мой? Скоро ты напитаешься ею вдосталь — когда разразится великая битва и армии пойдут стеной друг на друга. Когда от ударов палиц могучих бойцов будут отлетать головы с обезображенными смятыми лицами, разбрызгивая мозг! Мечи станут рассекать тела вместе с доспехами, и жёлтый жир смешается с распоротыми блестящими внутренностями, источающими зловоние. Ноги слонов будут оскальзываться на раздавленной плоти. Живые будут лежать на мёртвых, а мёртвые — на живых, и вороны будут выклёвывать глаза умирающих. Земля на локоть в глубину пропитается кровью! Мы вернёмся в источник, из которого вышли, и станем едины, как в миг творения! А жалкие и слабые смертные создания будут уничтожены: огненная река поглотит их всех! Всех!       И бесстрастно-суровый лик Махадэва смягчился скорбью. Ему было ведомо прошлое, настоящее и будущее, да и Сам Он был звеном этой бесконечной цепи событий, некогда даровав возможность родиться самому Дурьодхане. А Шакти Шивы неизменно пребывала в ткани мироздания — ведь когда-то Махадэв отделил её от Себя именно для того, чтобы мир был сотворён.       Потому и опечален был Бог богов, предвидя грядущую череду разрушений, страданий и смертей. «Но этому суждено случиться, ибо придёт время смены эпох. И настанет эра, которую назовут его именем. Не тем, которое он носит сейчас».       …Чувства возвращались: Дурьодхана начал осознавать себя. Он сидит на мягкой поверхности… рядом раздаётся чьё-то тихое бормотание — Карна?.. смутные очертания предметов в комнате — сумерки или предрассветный час?       И вот уже снова он стал собой: встряхнулся, выпрямился на коленях, потянулся и растёр лицо руками.       — Заснул я, что ли? Хорошо хоть, мой друг… бывший друг не прикончил меня.       Он не знал, надолго ли исчезал из мира, но припадок Карны ещё продолжался. Хотя силы его тоже были на исходе: тело подёргивалось уже совсем слабо и сорванный охрипший голос звучал почти шёпотом — и всё же не переставал твердить словно мантру:       — Арджуна… Арджуна…       И ответом ему был последний выплеск ярости, надсадный и отчаянный:       — Моё! Имя! Дурьодхана!       Каждой слово сопровождалось ударом: уже безо всякой расчётливости, в бешеном угаре он отвешивал Карне пощёчины, и его голова бессильно моталась из стороны в сторону.       После третьего удара Ангарадж открыл глаза. Медленно, с расстановкой повторил:       — Дур… йо… дха… — и окончательно потерял сознание.       — Великолепно! запомнил наконец-то, — это должно было звучать как насмешка, но громкий полувыдох-полустон выдавал немыслимое облегчение.       Карна недвижно лежал на постели. Нижняя половина лица была залита кровью, челюсть отвисла и даже глаза запали, как у мертвеца. Лишь слабо вздымающаяся грудь свидетельствовала, что он не покинул тело.       Некоторое время Дурьодхана наблюдал за ним, затем безотчётным движением вытащил нож и разрезал стягивающие ноги шнуры, вместе с обёртывающим покрывалом. Он больше не чувствовал искушения навредить: куда важнее было прежде выяснить, как далеко успел зайти Карна в своих сношениях с врагом. А потом и решать, какого наказания он достоин.       Он равнодушно взглянул на полосы, пересекавшие бледную кожу Карны: хоть он и был связан поверх ткани, но тугие верёвки не могли не оставить следов. «Если понадобится, ты снова окажешься в путах», — с холодной отрешённостью подумал Дурьодхана, тяжело сполз с ложа и выпрямился. Его качнуло. В теле ощущалась свинцовая усталость, но ум был лихорадочно возбуждён: в нём неотступно билось единственное слово.       «Предательство».