Дружеские узы

      Конечно, для столь долгого отсутствия Дурьодхана не смог придумать никакой уважительной причины, и отметины на лице не добавляли ему благопристойности. Поэтому ему пришлось выслушать от старших многословные порицания и упрёки: «Это возмутительное беспутство, недостойное даже подростка — что уж говорить про семьянина и домохозяина! Какой пример ты подаёшь своим детям, которые уже несколько дней спрашивают, где их отец!»       «Принимаю незаслуженный позор на свою голову ради паршивого изменника…», — но даже на гнев у Дурьодханы не оставалось сил. Он едва добрался до постели и забылся многочасовым сном.       А проснувшись уже глубоко за полдень, отправился на женскую половину дворца. Детям требовалось его внимание, да и ему самому хотелось повидаться с семьёй. После двух дней без отдыха, проведённых рядом с буйным безумцем — который оказался ещё и предателем! — огромным счастьем было оказаться в комфортной обстановке, с любящими людьми. Простые радости — сидеть, откинувшись на подушки, принимать пищу из рук Бханумати, утолять жажду прохладным ласси, слушать, как Лакшмани музицирует на вине — доставляли такое удовольствие, как никогда прежде.       И уж совсем непревзойдённое блаженство доставила супружеская близость, давшая выход мучительному напряжению, после которой Дурьодхана почувствовал себя заново родившимся.       Вернулся к себе он лишь затем, чтобы принять омовение и переодеться, а после этого сразу направился к Карне. Предшествующее объяснение с махараджем было весьма неприятным, но то, что ему предстояло теперь, не шло ни в какое сравнение. Воспоминание о происшедшем сразу разбередило душу, и Дурьодхана хотел как можно скорее разделаться с этим раздражением, свербящим и жгучим, как муравьиные укусы.       Почти ворвавшись в покои, где ему пришлось провести двое суток без сна, он застал царя Анги лежащим в постели. Похоже, тот дремал перед приходом ювраджа, но при его появлении вскинулся на ложе и с явным усилием поднялся на ноги.       На лице и теле Карны не было ни следа от ударов, которыми от души награждал его Дурьодхана, — он и прежде не раз замечал, как быстро заживают любые повреждения у его друга, и нимало не удивлялся этому: очевидно, панцирь был не единственной защитой.       Лишь под глазами залегли густые тени: кажется, приступ всё же не прошёл для него даром. Да и спать так рано он никогда не ложился — значит, силы ещё не вернулись к нему. Сердце принца дрогнуло, но тут же окаменело: этот изменник не заслуживал ни малейшего сострадания! И вместо ответа на его лицемерное приветствие юврадж выкрикнул:       — Как ты мог?!       Карна резко отвернул лицо, будто получив новый удар, и сдавленно ответил:       — Я ждал, когда ты придёшь.       «Ну конечно, он должен был сразу испугаться разоблачения, едва лишь пришёл в себя», — Дурьодхана представил, как преступник не находит себе места, и преисполнился мстительной радости.       — Ну вот, дождался. Легче стало?       Ангарадж поднял взгляд и выдохнул:       — Да.       И эта обнажённая прямота проникла сквозь каменную броню: «Он и вправду мучился: ведь ожидание наказания страшнее, чем оно само».       Злорадство развеялось как дым, и душевная смута вернулась с новой силой, так что Дурьодхана поначалу не мог даже найти слов. Он разозлился на себя — вместо того, чтобы переживать из-за вероломного негодяя, следовало обрушить на него всю силу своего гнева! А он даже разгневаться на Карну не мог по-настоящему: его снедало какое-то иное, горчайшее чувство, природы которого он не понимал, но вполне ощущал, какую боль оно приносит. И эта боль снова прорвалась криком:       — А вот мне не стало легче! И не станет, пока я не увижу твою голову отдельно от тела!       Бывший друг взглянул на него без страха и даже, кажется… с сочувствием? Это вызвало у Дурьодханы новый прилив ненависти: «Сначала ударил меня в спину, а теперь решил пожалеть?»       Он шагнул к царю Анги, обеими руками вцепился в его ожерелье и притянул совсем близко, прожигая взглядом:       — Но сначала ты всё мне расскажешь. И если посмеешь хоть в чём-то солгать или утаить хоть слово — я без промедления отдам тебя палачу.       Руки Карны бессильно висели вдоль тела: он даже не пытался вырваться.       — Я готов дать любые объяснения, которых ты потребуешь, юврадж. И выслушать всё, что ты пожелаешь мне сказать. Если после этого ты решишь, что я заслуживаю суда и казни, я приму их.       — И какое же найдётся объяснение тому, что мой лучший друг решил примкнуть к моим злейшим врагам? — от этих слов Дурьодхане показалось, что он схватил ядовитую змею, и немедля он оттолкнул Карну: запятнанный изменой был хуже любого врага. «Да мне сейчас даже проклятый Бхима показался бы милее, чем этот… непотребный!»       Хотя сын Радхи едва удержался на ногах, голос его не дрогнул:       — Здесь нечего объяснять, юврадж. Потому что я не переходил на сторону пандавов и даже в мыслях такого не держал.       — Лжёшь! Я даже знаю, чем он переманил тебя, растленное ты ничтожество! Своим поганым…       Из всех известных ему обозначений детородного органа он употребил самое непристойное и с жестоким наслаждением смотрел, как запылало лицо Карны.       — Ты же стал его подстилкой! Что, и это будешь отрицать?       — Я… разделял с ним ложе, это правда, — почти прошептал Карна, не отводя взгляда, и его слова потонули в гневном взрыве, как птица, сметённая ураганом:       — Ну и как, дерьмо пишачье, стоило оно того, чтобы предать своего друга? Предать меня!       — Юврадж… клянусь, я не предавал тебя и царство Куру. Не прошу мне верить. Но и оговаривать себя не стану. Убей меня, если хочешь. Я не стану противиться, и ни слова больше не скажу в свою защиту.       — О, я, наверное, должен растрогаться твоей самоотверженностью? — издевательски протянул Дурьодхана.       — Полагаю, ты должен установить истину.       — Да, милый мой изменник! — принц вошёл во вкус и продолжал лицедействовать. — Только как же ты поможешь мне установить истину, если всё это время успешно скрывал её от меня?       Карна, не меняясь ни в лице, ни в голосе, ответил:       — Да, юврадж, я скрывал. Но лишь потому, что был уверен: моё умолчание никому не навредит. В ином случае я сразу повинился бы, невзирая на последствия.       Насмешливость Дурьодханы опять сменилась ненаигранным возмущением:       — Ты уже навредил — мне! Я два года, как последний глупец, привечал и дарил гостеприимством пандавскую шлюху и шпиона!       — Юврадж, я не оправдываюсь за то, что позволил ему… Но всё же обвинение в шпионаже принять не могу. Клянусь, я ни единым словом не касался с ним дел Хастинапура, а он ни разу не спрашивал меня об этом.       — Ты можешь этого не помнить: ты ведь теряешь разум, когда тебя дерут! — боль, на миг исказившая лицо бывшего друга, нескрываемо порадовала Дурьодхану. Однако на словах Карна никак не выказал обиды, ответив спокойно и рассудительно:       — Послушай, юврадж: я ведь потерял разум в твоём присутствии и, по всей видимости, находился в этом состоянии немалое время. Разве из моих уст вырвалось хоть одно неосторожное слово — о численности войск, о военных планах, о тайных союзах? Хоть что-то, указывающее на измену?       Нет, такого Дурьодхана не припоминал, но не спешил в том признаться: «Чтобы этот развратник изобразил оскорблённую невинность, а я опять выглядел злодеем, который сеет ложь и клевету? Ну уж нет! Послушаем, что он ещё скажет в своё оправдание».       А Карна будто читал его мысли:       — О нет, не подумай, что я хочу оправдать себя! Я могу представить, что на самом деле наговорил в забытьи, и безмерно стыжусь этого. Но уверен: это никак не могло повредить царству, ибо касалось только моих личных дел.       — Отлично, просто отлично! — выкрикнул Дурьодхана, обрадовавшись новому поводу для нападок. — Только в эти твои «личные дела» пришлось с головой окунуться мне, будто в сточную канаву! Уж тогда представь и то, каково было мне выслушивать непристойные подробности твоих забав. Да ещё и с кем!       Карна с мученическим видом прикрыл глаза и ответил еле слышно:       — Тебе и вправду не подобало быть свидетелем столь низкого поведения, и я безмерно сожалею об этом, юврадж. Оттого и не хотел, чтобы ты оставался со мной.       — Ещё бы ты хотел!.. Но если бы я не настоял и вся правда не вышла наружу, ты ведь и дальше продолжал бы за моей спиной развратничать с врагом, так?       — Нет! — почти выкрикнул Карна, но не так, будто страстно хотел развеять подозрения: что-то иное прозвучало в его голосе. И он прибавил, уже тише:       — С его освобождением всё было кончено, и я сразу знал, что так будет.       Странное дело: ни тени сомнения в его искренности принц не почувствовал. Но ожесточение не оставило его, пусть даже слова казались примирительными:       — Хорошо, считай, что я тебе поверил. Когда закончилось это непотребство, мне теперь известно. Но остался вопрос о начале. Скажи правду: когда я приезжал к тебе в тот год — ты ведь уже… подставился ему?       Несколько ударов сердца предварили короткое:       — Да.       В бешенстве Дурьодхана схватил столик, на котором стояло блюдо с фруктами, и с размаха швырнул его в стену, а раскатившиеся персики, апельсины и виноград принялся исступлённо давить ногами. Немного утишив свою ярость и переведя дух, он продолжил допрашивать:       — И что же, этот доблестный герой прятался от меня в отведённых ему роскошных покоях, вовсе не подобающих рабу?       — Нет, я велел ему покинуть дворец.       — О-о-о, какая забота! Ты испугался за своего драгоценного: как бы он не попался на глаза злобному демону Дурьодхане, и тот не измыслил для него какое-нибудь унижение? Можешь не отвечать, я и так вижу тебя насквозь! И хочу заметить, ты всё верно рассчитал — я бы непременно придумал, как с ним развлечься, и омовение ног в сравнении с этим показалось бы детской забавой.       — Ты имел право на это, юврадж.       — Да, имел! Только ты лишил меня этого права, отослав мерзавца в безопасное место. Благодари Сурьядэва, что я не вспомнил про твоего раба… или господина? — последнее слово он подчеркнул глумливой усмешкой.       Лицо Карны дрогнуло:       — Зачем ты спрашиваешь о таких вещах? Ведь мы больше не вместе.       Принц даже задохнулся от возмущения:       — Уж не возомнил ли ты, что я ревную к этому ничтожеству? Опомнись, Карна! Мне никогда не было дела до твоих любовных похождений. Но в этот раз они затронули меня, подобно дыму пожара: он разносится далеко от источника и отравляет дыхание, даже если огня не видно. Ты, верно, позабыл: человек, который всеми способами подчинял тебя, — мой двоюродный брат и кровный враг. Который рад любой возможности утвердить свою власть надо мной или над тем, что мне принадлежит.       — Но я не вещь, чтобы принадлежать! — Дурьодхане показалось, будто слишком сильно дёрнули струну вины, и захотелось её приглушить, потому он со вздохом ответил:       — Ты глупец, Карна, и не понимаешь очевидной истины: мы все принадлежим кому-то. Дети — родителям, жена — мужу, равно как и муж — жене. Так великий Бхишма принадлежит Хастинапуру, а гуру Дрона — своим ученикам. Даже всемогущий Бог богов принадлежит своим преданным! И всё это не делает их вещами! А лишь свидетельствует, что души связаны незримыми узами. Как было и у нас с тобой.       И от этого «было» на принца накатила такая тоска, что он сам почувствовал себя совершенно обессиленным. Подойдя к окну, он тяжело опёрся на колонну и невидящим взором устремился в жаркую бархатную темноту.       — Я не отказываюсь от своего долга перед тобой и Хастинапуром, — сказал Карна.       — Я говорил не о долге, — устало проронил Дурьодхана, не оборачиваясь. — Ты так ничего и не понял.       В покоях стало так тихо, что было слышно шуршание крыльев ночных мотыльков по шёлковым занавесям.       Но разговор был далеко не закончен: горькая досада продолжала разъедать душу принца подобно щёлоку. Он стремительно повернулся и снова разразился криком:       — Как же это мерзко и невыносимо: узнать, что пригрел на груди змею! Я ведь тогда рассказывал тебе всё, открывал сердце — пока ты пёкся о благополучии моего врага! С кем ты был в мыслях, когда я метался по твоим покоям, будто загнанный олень? Когда в изнеможении опускался к твоим ногам? Когда мы заключали друг друга в объятия?       Впервые за весь их трудный разговор во взгляде Карны отразились боль и вина:       — Юврадж, прости. Я и вправду не отнёсся к тебе с должным уважением и нарушил правила гостеприимства. Мне следовало быть более внимательным, когда ты доверялся мне как друг, отринув статус и условности. Увы, я не могу исправить допущенной оплошности, но будет справедливо, если сейчас ты так же увидишь мою беззащитность. Я готов пойти на это даже без уверенности, что останусь жив. И приму любое твоё решение.       И он опустился на колени перед Дурьодханой.       Саднящая боль стала нестерпимой — будто звериные когти вонзились в сердце. «Любое решение!.. Да, Карна, я могу казнить тебя, изгнать или заточить в подземелье. Не могу лишь одного — снова сделать тебя своим любимым другом и наперсником. Чтоб тебя бхуты драли!»       Юврадж снова вспомнил свой последний приезд в Ангу: как нуждался он тогда в Радхее. Как кричал, не сдерживаясь, о своей безмерной усталости, о тяжком бремени ответственности, не подкреплённой никакой реальной властью: «этот унылый святоша Юдхиштхира был единственный, кто мне подчинялся — да и то лишь потому, что был связан условиями игры. Я уже просто видеть не мог его постную физиономию, и конечно, прогнал при первой возможности».       Как обнимал его ноги, подобно ребёнку, который льнёт к отцу в поиске защиты; как потом замирал в обоюдном захвате, будто желая сплавиться воедино; и, наконец, забывался блаженным сном на груди друга, под стук его сердца.       Ничего этого больше не будет — и когтящая боль вдруг обернулась неизмеримой тоской. Которая ничуть не успокаивалась, а лишь разрасталась при виде самоотречения Карны, так что Дурьодхана раздражённо приказал ему подняться. Тот повиновался — было заметно, что движения даются ему с трудом, но принц был слишком погружён в своё страдание, чтобы сочувствовать. И силу этого страдания он обратил в дальнейшие упрёки:       — Неужели в тебе оказалось столь мало гордости, чтобы лечь под того, кто тебя ненавидит и мечтает лишь унизить? Он же просто мстил тебе за то, что произошло в собрании! А заодно и мне, раз уж выпала такая невероятная удача.       — Только мне, юврадж. Я сам пошёл на это и принял его ярость на себя.       Дурьодхана застонал, прижав ладонь к лицу:       — Ох, как же я ненавижу, когда ты изображаешь из себя вселенскую жертву и спасителя. То, что ты на себя… или в себя, дхик, принял, ты сделал только ради собственной пользы и удовольствия — запомни это. Потому что я не просил тебя становиться заложником и ответчиком за мои поступки. Или ты в самом деле считаешь меня трусливым ничтожеством, которое будет прятаться за спиной союзника?       — Нет, ни единого мгновения я так не думал, юврадж.       — Ну так значит, тебе должно быть известно: ярость Арджуны, и даже бешеного Бхимы, меня не страшит нимало.       Внезапно Дурьодхана расхохотался:       — А если уж ты такой самоотверженный — может, и братца Врикодару попробуешь умиротворить тем же способом? Хотя вряд ли это поможет: он удовлетворяется только убийством и обжорством.       Карна явно не оценил шутку. В обычное время он не остался бы в долгу и ответил что-то не менее непристойное, но сейчас явно был слишком подавлен.       А Дурьодхане снова стало не до шуток: мысль, что Арджуна отомстил ему через Карну, продолжала жечь его. И даже слова жгли язык:       — Я уверен, этот мерзавец прекрасно понимал, что избивает и унижает не просто Ангараджа Карну, а самого близкого друга «этого негодяя Дурьодханы»! И наслаждался этим!       — Не думаю, что так. Вслух он такого точно не говорил — я не стерпел бы подобной наглости. Так зачем распалять себя понапрасну?       — Зачем? Ты ещё спрашиваешь, зачем? А кто беспрестанно распалял себя мыслями о соперничестве с «самым великим лучником»?       — Я не отрицаю этого, юврадж. Но я никогда не пытался думать за него.       — О, какая похвальная рассудительность! А я и не думаю — я знаю наверняка!       — Но послушай: даже если он действительно вымещал на мне ненависть к тебе — чем это могло повредить тебе самому?       — Карна, ты издеваешься или правда не понимаешь? Это не просто вымещение, а сладостный триумф одного мужчины над другим! Ты же прекрасно помнишь, ради чего затевался план с унижением панчалийки. Конечно, оно должно было причинить ей боль, но несравнимо ужаснее должны были страдать её жалкие бесполезные мужья! Даже если бы она добровольно стала моей — и особенно если добровольно!       — Но я не Драупади! Не Сита и вообще не женщина! — вскинулся Ангарадж.       Дурьодхана поморщился — он вспомнил, что именно уподобление дэви стало для друга самым непереносимым оскорблением. Но сейчас не время было виниться: оскорбление было нанесено ему самому. И он проговорил, как бы размышляя вслух:       — Я-то давно это понял, но вот вопрос: не мог ли Арджуна думать нечто подобное? Скажем, считать тебя моей… наложницей?       Карна промолчал, и юврадж спросил прямо, уже мрачно предчувствуя ответ:       — Он знал про нас?       — Да. Я рассказал ему.       Никакое предчувствие не помогло вынести этот удар: кровь бросилась в лицо принцу, застучала в висках. Ему пришлось сделать несколько судорожных вдохов, будто утопающему. Впрочем, он действительно тонул — в пучине своего гнева:       — Будь проклят тот день и час, когда я посмотрел на тебя с вожделением! Какая гнусная насмешка Камадэва — из всех людей польститься на самого бесчестного и двоедушного! И ясно, почему ты называл Драупади вешьей — признал в ней свою!       — Прошу тебя, достаточно! — теперь и в глазах Карны запылало пламя гнева.       — Это я хотел бы сказать: достаточно, но мне открываются всё новые пределы низости!       — Юврадж, я знаю, что заслужил твою ненависть. Но если ты хочешь моей смерти, то отдай меня на суд или убей сам! А оскорбления — признак слабости.       Будто поражённый ваджрой, на мгновение Дурьодхана ослеп и оглох. Ярость взметнулась в нём — и была беспощадно смята. Слишком сильно. Слишком… больно.       Он отвернулся, сделал несколько шагов и тяжело опустился на сиденье, обитое шёлком. Не осталось сил даже кричать — слова истекали из уст, как кровь из раны:       — Да, Карна, уж ты-то знаешь о моих слабостях всё. И с лёгкостью открываешь их моим недругам. Не тревожься, твоя смерть мне больше не нужна. Можешь даже сам вызвать меня на поединок, и я с радостью позволю себя убить, потому что после такого выставления на позор мне незачем жить.       Много раз прежде он говорил подобные речи, ожидая получить утешение от отца, дядюшки, но в первую очередь, конечно, от своего Радхеи. Сейчас он не ждал ничего, потому что тот, кто прежде утешал, в этот раз сам и причинил жесточайшую душевную муку. Так пусть же не щадит и тело! Пусть покончит со всем этим и бежит клясться в верности своему любовнику и его братьям.       Впервые в жизни принцу стало безразлично, что на трон Хастинапура возведут Юдхиштхиру. Он уже не увидит этого.       Отчаяние было столь велико, что голос Карны едва достиг его сознания:       — Я не стану сражаться против тебя, мой царь. Никогда.       Дурьодхана стремительно поднялся, подошёл к Ангараджу с левой стороны, вплотную приблизил лицо и спросил, впиваясь взглядом так, будто желал проникнуть под кожу:       — Не станешь сражаться? А если моя булава будет занесена над головой Арджуны?       — И тогда не стану.       Без тени колебания. Без тени промедления. Будь это их обычный разговор, такого ответа хватило бы, чтобы унять все тревоги принца, и он привычно заключил бы друга в крепкие объятия.       Сейчас это было немыслимо, но всё же ему сделалось легче: по крайней мере, он уже не хотел умереть. В нём даже взыграло негодование: «Наказывать себя смертью за чужое бесстыдство, на радость пандавам? Ну уж нет — пусть расплачивается виновный! Пусть хотя бы осознаёт, что совершил».       И он воскликнул:       — Как же так получается, Карна? ты столь ревностно печёшься о личных делах и оберегаешь свои сердечные тайны — но нашу прежнюю близость раскрыл перед грязным проходимцем и открытым врагом.       — Я был точно уверен, что он никогда не воспользуется этим знанием!       — Общие секреты хранят не только потому, что кто-то может ими воспользоваться! А ещё из уважения к тому, с кем ты их разделяешь. С какой стати он вообще должен был знать о нас? Если ваши с ним отношения не касаются меня, то почему мои с тобой — касаются его? Я вообще никому не рассказывал о том, что нас связывало! Ни дядюшке, ни Ашваттхаме, ни даже любимому брату Духшасане. Никогда!       Ангарадж отвёл взгляд и промолчал.       — Зря я сравнил тебя с вешьей — даже доступная женщина скромнее тебя: по крайней мере, она не спешит обнажать свои прелести целиком. Ты же отбросил всякий стыд и перед своим… обладателем вывалил всё — я не удивлюсь, если ещё и в подробностях! Но почему? Почему, Карна?       Тот изменился в лице при упоминании женщин, но по-прежнему не отвечал, а Дурьодхана достиг самого средоточия боли, которая донимала его с того момента, как он раскрыл тайную связь. И уже на пределе сил он докончил свою горькую отповедь:       — Больше всего на свете я верил в дружбу, и тебя считал наилучшим из друзей — которому можно доверить не только жизнь, но и честь, и самые сокровенные чувства. Я ничего не утаивал от тебя! И именно ты растоптал моё доверие.       Он обхватил голову, больно вцепившись в волосы. Глаза жгло, будто их запорошило пеплом погребального костра, но он знал, что слёз не будет. И всё же плакал — по разрушенной дружбе… по утраченной иллюзии…       И по безвозвратно ушедшей юности.