Дружеские узы

      На дворе понемногу занимался рассвет, но путь лучезарного бога был скрыт плотной завесой туч. Зато вдалеке засверкали громовые стрелы Индры: начинался сезон дождей.       Стоя у окна, Дурьодхана блуждал взглядом по серому мареву, в котором тускло прорисовывались очертания дворцовых башен. Порыв ветра бросил ему в лицо несколько холодных капель.       Он вздохнул: вот и прошло яркое солнечное лето, с его беззаботным весельем. Три луны он провёл рядом с Радхеей и наслаждался его обществом, как много раз до того. И всегда он воспринимал эти встречи как должное; как то, что никогда не закончится — подобно тому, как не может погаснуть солнце. И даже при разлуке не сильно печалился. После игры в кости, когда Карна увозил с собой раба Арджуну, они даже не простились толком: друг просто испросил позволения уехать, и принц махнул рукой, едва взглянув в его сторону. Он тогда думал совсем о другом — о собственном рабе, Юдхиштхире, предвкушая отличное развлечение.       «Что ж, друг… считай, что ты отплатил мне за это небрежение».       Мысль о заслуженной расплате была не очень приятной, но одновременно она и успокоила Дурьодхану: если бы он окружал Карну заботой и вниманием, простить его предательство было бы куда труднее — если вообще возможно.       «Значит, я всё правильно делал. Он бы всё равно не избежал падения — с этими своими… пристрастиями».       Впрочем, он тут же понял, что просто пытается себя утешить — за то, что дальше ему придётся обходиться без Радхеи. И отныне для него потянется череда серых дождливых дней, без надежды на новую встречу.       «Солнца больше не будет».       Но с этой острой мыслью тоска Дурьодханы наконец исчерпалась до дна, и наступило облегчение. Одновременно он почувствовал, как сильно устал, но возвращаться к себе и ложиться в постель ему не хотелось — скорее, напротив, взбодриться и продолжить беседу. Теперь, когда ярость и ненависть оставили его, он мог уже спокойнее прояснять все обстоятельства поступка Карны.       Обернувшись, он обнаружил, что Ангарадж так и не сдвинулся с места, на котором закончился их разговор, и продолжал стоять не шелохнувшись, погружённый в себя, будто подвижник, исполняющий суровый обет.       — Можешь сесть, — без особой любезности сказал принц. — Ты пока не прощён, но вреда тебе я причинять не желаю.       Карна дёрнулся, словно от удара, взглянул как-то растерянно и попытался коснуться его ступней, но Дурьодхана удержал его. А потом распорядился, чтобы служанки зажгли светильники и принесли вина со сладостями — после всей испытанной горечи хотелось ощутить на языке вкус мягчайших сливочных ладду.       Приказание было выполнено: горничные убрали разбросанные фрукты, ловко поставили на место опрокинутый столик, а на него — кувшины с водой и вином, кубки и поднос с лакомствами.       Дурьодхана и его гость уселись друг против друга — принц омыл руки, налил вина Карне и себе, и сам тут же без лишних церемоний принялся за еду. Ангарадж пригубил свой кубок, но к ладду не притронулся.       Проглотив с полдюжины ароматных шариков, сдобренных маслом, Дурьодхана заявил:       — Вначале ты сказал, что готов дать любые объяснения, но я получил ещё не все.       — Спрашивай, юврадж.       — Мне вот что непонятно: ты ведь ненавидел Арджуну сильнее, чем я! Когда-то он занял место, которое по праву должно было принадлежать тебе. На той злосчастной раджасуйе он отобрал твой лук, а в собрании ты безо всякого снисхождения позорил его жену. И что же — после всего испытанного ты сам покорно отдался ему?       Карна мученически прикрыл глаза:       — Я не скрою, это была воистину одержимость. Как тогда, давно…       Дурьодхана поморщился: он слишком хорошо помнил некоторые вещи, о которых предпочёл бы забыть. А Карна продолжал:       — Я хотел лишь одного: освободиться от наваждения, чтобы ни единой мыслью не отвлекаться от дел. Думал, что единожды позволю ему… и успокоюсь на этом.       — Позволишь ему? Значит, этот ублюдок посмел открыто тебя домогаться?       — Нет, я просто чувствовал, что он тоже…       Дурьодхана издал громкий стон и закрыл глаза ладонью. От возмущения он даже вскочил с сиденья и принялся мерить комнату широкими шагами:       — И это ещё меня упрекают в развратности! Рассказать бы об этом деду Бхишме и мерзкому ханже Видуре! Не сомневаюсь, что и у остальных их… любимцев, — он выплюнул это слово, будто испорченную пищу, — есть порочные наклонности похуже, чем делить общую жену.       Карна ничего не ответил. Снова усевшись на место, принц заметил его застывшее лицо и понял, что, желая принизить врага, задел и друга — на сей раз непреднамеренно.       Уже смягчившимся тоном Дурьодхана сказал:       — Всё же я не верю, что вы сошлись так просто. Может быть, он чем-то угрожал тебе или принуждал? — в нём вдруг шевельнулось неподдельное беспокойство за Карну: при всей его силе и способностях, злосчастное пристрастие к мужчинам делало его уязвимым.       Ангарадж тут же отпустил напряжение и даже слегка улыбнулся:       — Не волнуйся, мой царь, — я не допустил бы подобной дерзости. Арджуна был полностью мне послушен, равно как и тебе — Юдхиштхира.       — И всё же ты признаёшь, что он тебе мстил.       — Да, я понимал, что это была месть. Но не только она.       Дурьодхана закатил глаза.       — Только не говори, что этот ничтожный раб питал к тебе сердечные чувства. Никогда не поверю.       — Я и сам почти не верю. Но точно знаю одно: никакой корысти в нём не было. Потому что я приблизил его по собственной воле.       Принц снова задохнулся от возмущения: «А я-то ещё встревожился за этого развратника! Да он сам, похоже, принудит кого угодно!» А Карна со своей проклятой честностью прибавил:       — Можешь считать это похотью, но я действительно не мог сдержаться.       Конечно, Дурьодхана больше не собирался прибегать к грубому насилию. Но по крайней мере, можно было снова ударить словами:       — Неужели ты настолько… изголодался, что готов был лечь даже под… этого?       И снова всплыли картины из прошлого, от которых хотелось отвращаться и бежать, лишь бы не видеть такого падения: бесстыдно-откровенные просьбы — даже мольбы; призывно изгибающееся тело, искажённые черты запрокинутого лица… Облик, в котором не оставалось почти ничего человеческого — и тем ужаснее было сознавать, что это всё же человек. Его друг.       В такие моменты он готов был проклясть судьбу, которая свела их вместе. «Карна, я же хотел сделать тебя равным себе! Я преступил нелепые законы, не слушая ни гневных воплей, ни причитаний; дал тебе прибежище, корону и… себя самого. Как после этого ты можешь так низко опускаться? Ведь ты мой, ты часть меня!»       Но в этот раз Ангарадж не выказывал гнева или обиды — он молча потупил взор, очевидно, сознавая своё прегрешение. А добивать сдавшегося — бесчестие для воина. И Дурьодхана сдержался, хотя тлеющие угли гнева пока не прогорели в нём.       Всё же он хотел, чтобы Карна прочувствовал этот гнев, и мрачно произнёс:       — Вчера ты мог умереть.       — Я знаю. И обязан тебе жизнью…       — Нет, ты не знаешь, — жёстко ответил Дурьодхана. — Я говорю о другом.       Карна непонимающе смотрел на него, а потом печально улыбнулся.       — Выходит, я даже дважды обязан тебе жизнью. Могу представить, как тебе хотелось покарать… предателя и падшего.       — Хотелось? Мне хотелось? Думай, что говоришь! ты человек или наг?       И снова стыд и удручённость во взгляде Карны сменились отчаянным сожалением:       — Прости меня, друг! Я и помыслить не могу, какой ценой далось бы тебе это решение.       У Дурьодханы немного потеплело на сердце оттого, что Карна, видимо, в порыве чувств позабыл почтительное обращение «юврадж». Поэтому он не отказал себе в удовольствии ещё раз послушать его извинения.       — Ах да, как я забыл: я же безжалостный данав, обожающий убивать своих лучших друзей! — воскликнул он, воздев руки к небу.       — Прости, я правда сказал глупо.       — Да, глупо, потому что мне не хотелось! Но я мог! И потом жил бы с этим до конца своих дней.       — Тебе не в чем было бы себя упрекнуть, юврадж. Я заслужил. И с готовностью принял бы смерть от твоей руки. Или даже позорную казнь.       Теперь уже Дурьодхана смотрел на него с болью:       — Так ненавидишь себя?       — Но я и правда не заслуживаю снисхождения. Ведь всё так и было, как ты говоришь. Я поддался похоти и допустил до себя врага. Лёг под него… потому что иначе я не могу, ты же знаешь.       — И ты раскаиваешься?       — Что проку раскаиваться, юврадж? — такая горькая откровенность звучала в этом вопросе, что Дурьодхана даже рассердиться не смог. — Раскаяние означает, что я обязуюсь больше не совершать такого. Но я… просто не знаю, что будет, если мы снова встретимся с принцем Арджуной. Конечно, я всеми силами стану этого избегать. Да и он, надеюсь, позабудет всё случившееся — ведь теперь он больше не в моей власти.       Голос Карны странно дрогнул, и на лице отразилась такая мука, что Дурьодхана замер, поражённый внезапным осознанием: «Так вот оно что! ‘Принц Арджуна’, дхик… и как тебя угораздило, Карна? Мало того, что снова потянуло на мужчин, так ещё и на проклятого пандава! Лучше бы я сам тебе кого-то приискал — и почему не подумал?».       Гнев в нём утих совсем, осталась лишь болезненная досада и тревога. Ведь он был уверен, что пребывание в ашраме полностью излечило Карну. Но его одержимость снова вернулась, и к этому был причастен человек, которого Дурьодхана ненавидел. И досады своей он сдержать не мог:       — Ну неужели из всех мужчин Бхараты ты не мог выбрать кого-то… кто хотя бы не пандав?       Карна пожал плечами:       — А разве мне кто-то предоставлял выбор? Я и не искал никого, с тех самых пор, как… — он не стал продолжать, но в этом и не было нужды.       — И всё же этого презренного ты выбрал!       — Лишь потому, что он сам не оттолкнул меня — ни вначале, ни потом, когда увидел… что я такое.       — Да если бы этот негодяй посмел тебя оттолкнуть!… — вскричал Дурьодхана и тут же прикусил язык, — ну в общем, ты понял, что я хотел сказать.       Карна взглянул на него с самым простодушным видом:       — Не совсем.       — Ай, ну чего тут непонятного?.. ты ведь прекрасен! И наружностью, и душевными качествами. И при этом так низко о себе думаешь — неужели и впрямь не веришь, что можешь быть для кого-то драгоценным?       — Если не верить, не придётся разубеждаться.       — Я разве хоть раз тебя разубеждал?       Ангарадж невесело усмехнулся:       — Когда ты видел меня, как ты выражаешься, изголодавшимся — был ли я драгоценным для тебя?       Принц отвёл глаза. Как он мог признаться, что даже тень воспоминания об этом наполняла его ужасом, а при одной мысли о преследующих томных взглядах делалось тоскливо? Он лишь ответил:       — Это была моя ошибка. Ты не представляешь, сколько раз я корил себя за то, что поддался страсти! Да ещё и потом продолжал тащить тебя на ложе.       — Но ты сам всё и исправил — за это я всегда буду тебе благодарен.       Ох, лучше было не вспоминать, каким способом он это исправил: Дурьодхана до сих пор испытывал стыд за тот бесчестный и недостойный поступок. Который хоть и избавил его от притязаний Карны, но не избавил самого Карну от одержимости и сделал её даже более опасной. Если бы тот не удалился в ашрам, его падение стало бы неминуемым: кто-то из тех, на кого он смотрел с вожделением, непременно заметил и соблазнился бы.       Но что Дурьодхана мог тогда сделать с телесной связью, которая стала нежеланной и обременительной? Лишь расторгнуть её. Да, на душе до сих пор было скверно от того, как нехорошо они расстались. Его глумливая выходка с женскими украшениями и сари, окончательно оттолкнувшая Карну, была несомненной подлостью. Но откровенно поговорить с другом он так и не смог решиться.       «Да потому что он был просто безумен от вожделения! Ещё сотворил бы что с собой… или со мной. Взять силой вряд ли попытался бы — сам же говорил, что не может так. А вот отрезать кое-что интересное — запросто, раз не может это получить».       Принцу снова сделалось тоскливо от низких мыслей о Карне: откуда только взялись в нём тогда эти подозрения? Ведь друг ни разу не оскорбил его, не посягнул на его тело — напротив, в первый раз Дурьодхана сам набросился на него, не спрашивая согласия; и произошедшее вполне могло бы оказаться насилием, если бы Карна стал сопротивляться.       И даже когда он всерьёз пристрастился к запретным удовольствиям, то никогда не домогался близости. И даже не молил о ней — только смотрел с тоской и томлением.       Но это не помешало принцу безоглядно поддаться страхам, нашёптанным его тёмной сущностью. Потому он и сделал всё, лишь бы избежать объяснения с другом. А потом убеждал себя, что проявил не трусость, а заботу. Но то, что было сделано из низких побуждений, конечно, не могло принести благих плодов.       И эта тайна до сих пор стояла между ним и Карной, незримо отравляя их и без того надломленную дружбу. О признании и прояснении он даже не помышлял. Лишь на душе стало тяжелее от признательности друга. Который продолжал её изъявлять:       — Спасибо, что дал мне время прийти в себя.       — Не стоит благодарности, — махнул рукой Дурьодхана. — Мне самому нужно было прийти… хоть в кого-нибудь, — он рассмеялся своей непристойной, но остроумной шутке. И мечтательно прикрыл глаза, вспомнив полумрак супружеских покоев, шёлк кожи под пальцами и жаркую пульсирующую тесноту, охватывавшую его. Настроение тут же улучшилось: если кто-то доставляет проблемы — должен кто-то и дарить удовольствие! Боги удерживают мир в равновесии — так ведь твердят многоучёные брахманы?       Но всё тот же источник проблем отвлёк его от приятной задумчивости:       — Чему ты так улыбаешься?       — Я навещал Бханумати.       Карна деликатно выразил понимание, но Дурьодхане захотелось его уязвить: во-первых, он не забыл ещё того искушения, которому невольно подвергал его друг, и которому он едва не поддался, помимо собственной воли и желания. «Превратил меня в какого-то поганого ракшаса, готового кидаться на всё, что шевелится! может, я и демон, но уж точно не такой жалкий», — подумал он не без самолюбования.       А второй причиной были всё те же воспоминания о прошлом. Об их краткой связи, которая оставила по себе лишь стыд и сожаления. Так что принц не мог удержаться от откровенной издёвки:       — И знаешь, я никогда не жалел, что закончил те противоестественные отношения. С женщинами гораздо проще и понятнее. Да и приятнее, чего уж там — Бханумати просто нет равных на ложе! Такая нежная, горячая и отзывчивая, и без этих твоих странных прихотей, вроде избиения или чего похуже.       Карна отвёл глаза и ничего не ответил, но видно было, что выпад достиг цели, и Дурьодхана преисполнился торжества — он отомстил! И это была последняя капля скопившегося в его сердце яда, который должен был излиться на преступившего.       «Интересно, что делает с этим ядом Карна? Неужели тоже копит? Да нет, глупость какая — у него золотое сердце, и злопамятностью он никогда не отличался».       И в самом деле, друг никогда не давал ему повода думать иначе. Вот и сейчас он заговорил безо всяких признаков обиды или раздражения:       — Значит, по-прежнему нельзя мне забывать про этот роковой срок — три луны. Только одно меня удивило: припадок начался перед наступлением сумерек, а когда я пришёл в себя, солнце стояло почти в зените. Неужели прошёл целый день?       — Целых два.       — И ты всё это время был со мной? — Карна даже не пытался скрыть потрясения.       — А разве я мог поступить иначе? Бросить тебя так? Чтобы ты в беспамятстве раскроил себе голову о край стола или подсвечник?       Дурьодхана вдруг вспомнил, как ему пришло на ум это объяснение, чтобы скрыть возможное убийство своего друга. И сразу отмёл ненужные укоры совести: «Главное, что он жив. А думать я могу что угодно, никого это не касается».       — Сколько же тебе пришлось вынести! — воскликнул Карна.       Юврадж возвёл очи горе и как бы невзначай коснулся пальцем рассечённых губ. Что уж греха таить — ему приятен был виноватый вид друга и такие же слова:       — Прости меня за всё… когда говорил, что не хочу доставлять тебе хлопоты, даже помыслить не мог, насколько тягостными они окажутся. Иначе никогда не допустил бы нового приступа. Это будет хорошим уроком для меня.       И Карна задумчиво покачал головой:       — Раньше это никогда не длилось так долго. Я не могу понять, почему так вышло в этот раз.       «Возьми меня! зажми, растерзай, о прекрасный!» — всплыло в памяти Дурьодханы, но сейчас, когда его страсти улеглись, он смотрел на эту картину почти отрешённо и даже с некоторым любопытством — как всегда, когда сталкивался с чем-то новым.       — А это случалось… при нём? Если не хочешь, не отвечай, но мне кажется, что я понял причину.       — Да, — помедлив, ответил Карна. — Было однажды.       — И что он сделал тогда?       — Просто обнял… и удерживал, не давая вырваться.       — Ясно. Значит, я ошибся, — Дурьодхана непринуждённо пожал плечами. А потом глубоко вздохнул и сказал:       — Карна, друг… если бы я только мог — клянусь, всё бы сделал, чтобы ты не страдал. Сам разыскал бы того, кто тебе нужен — хоть в Патале, хоть в Небесном мире, чтоб ему вместе со всеми дэвами провалиться в Нараку! А если бы твой драгоценный отказался идти — силком приволок бы во дворец и запер вместе с тобой. Но только не этого!.. — он скрипнул зубами. — Он мой враг и всегда им будет, как и остальной шакалий выводок.       Ангарадж почти умоляюще взглянул на него:       — Друг, я никогда не подумал бы просить тебя за него! Не хватало только тебе, достойнейшему воину и правителю, потворствовать моему падению! Если бы эта низменная страсть повредила кому-то из твоих родичей, это был бы воистину непростительный грех. Но клянусь, я не позволю никому ею воспользоваться. И особенно… ему.       Снова его голос надломился, а в глазах плеснулась глубокая, как омут, тоска. Дурьодхану охватила одновременно жалость и досада.       — Эх, Карна, и нашёл же ты приключений на свою зад… — он осёкся и расхохотался. — Прости мою грубость, но не зря я тогда ещё чувствовал: от таких пристрастий хорошего не жди!       И тут же помрачнел: «А ведь без меня, может, он и не пристрастился бы… но всё равно теперь уж ничего не исправить. Ну да, я совратитель и растлитель, чего ещё ждать от демона. А тот, кто пользуется его слабостью и болезнью — святой подвижник, не иначе!»       Мысленно он послал Арджуне пожелание прищемить себе что-нибудь чувствительное… «палец, например», — ухмыльнулся внутренний голос. — «Можно два».       Карна тем временем принял самый серьёзный, почти торжественный вид:       — Юврадж, я клянусь, что мои, как ты говоришь, пристрастия никогда не станут угрозой тебе или царству Куру. И не помешают мне умножать твою славу и богатство — как не мешали и прежде. В этом я не изменился ни на волос.       Но вместо того, чтобы успокоить Дурьодхану, эти заверения вызвали в нём раздражение, и с плохо сдерживаемой досадой он ответил:       — Я вполне верю, что ты никогда не примкнёшь к моим врагам и продолжишь исполнять свой долг союзника. Только вот знай (если прежде не понял): для меня дружба — это не только верность и долг, но и сердечная склонность. Я люблю своих друзей, а они любят меня. Ты же, как видно, не можешь вообразить иной любви между мужчинами, кроме телесной.       Ангарадж вздрогнул как от ожога и, не глядя на Дурьодхану, сказал глухо:       — Я ведь тоже открылся тебе когда-то. И сейчас ты целишь в эту брешь — раз за разом. Зачем? Из мести? Что ж, тогда продолжай: ты нашёл верный способ растоптать меня.       — Нет, Карна. Я отомщён вполне, и мне нет нужды причинять тебе лишнюю боль. Но и свою я не стану держать внутри, потому что именно ты растравил эту рану. И я точно знаю: такого бы не случилось, будь мы просто друзьями.       Он глотнул вина и продолжил:       — Ты знаешь, я любопытен с рождения, и мне стало интересно побольше разузнать про таких, как… ну, про кумбхик. И я многое понял! Не подумай, что я как-то в осуждение это говорю, но, бхут задери, как же всё у вас сложно! Там, где двое обычных мужчин решат все нелады дружеской попойкой или поединком (а лучше, чтобы и то, и другое), кумбхика будет терзаться неумеренными страстями и изводить своего возлюбленного.       …Нет, всё же Дурьодхане совсем не понравилось, как застывает лицо Ангараджа — будто перед началом злосчастного приступа. Поэтому он не стал продолжать свои суждения о тех, кто, согласно законам, считался «не-мужчинами», и заключил:       — А я не хочу терзаний, Карна, — мне для этого пандавов хватает.       В комнате повисло молчание, и принц уже не ждал ответа, как вдруг сын Радхи глубоко вздохнул и сказал:       — Знаешь, друг… кем бы я ни был, но меньше всего мне нужно, чтобы ты или кто-то ещё страдал из-за меня. Потому я и решил никого не подпускать близко. С тобой этого тоже не произошло бы, умей я лучше владеть собой. Впрочем, теперь с этой слабостью покончено — я точно знаю, как избежать её в дальнейшем.       — И как же?       — Я заметил, что со мной никогда не случается таких приступов, когда я в походе. Значит, мне нельзя допускать праздности и забывать о своём долге царя и военачальника. Я полагаю, ты ведь для этого даровал мне корону Анги, а вовсе не затем, чтобы бесконечно пировать и развлекаться?       Дурьодхана потёр лоб. Конечно, слова Карны были разумны и справедливы, но в иные моменты юврадж больше нуждался в обществе друга и беседах с ним, нежели в его оружии и войске. Он и не скрывал этого от себя.       Отныне же всё переменилось, и возврата к прошлому не было. «Теперь с моей слабостью тоже покончено», — подумал принц и ответил сухо:       — Ты полагаешь верно.       — Значит, завтра я уеду. И так слишком долго злоупотреблял твоим гостеприимством.       — О, об этом можешь не тревожиться, — махнул рукой Дурьодхана. Прежде эти слова означали, что друг никак не стесняет его, но сейчас в нём говорило отнюдь не радушие.       И конечно, Карна всё понял:       — Ну да, если бы я покинул Хастинапур раньше, ты бы остался в неведении.       — Жалеешь, что так вышло?       — Много ли проку жалеть? — пожал плечами Ангарадж. — Можно было ожидать, что рано или поздно ты всё узнаешь. Не думал только, что тебя так глубоко это ранит.       Снова эта невыносимая честность! Дурьодхана даже не понял, что задело его сильнее: разоблачение его уязвимости или… «не думал». Но сейчас, когда он уже пережил самые мучительные моменты, боль не затмевала его разум, так что он мог отвечать вполне рассудительно.       — Да, Карна, меня можно ранить — потому что я живой, бхут задери! И ещё потому… потому что ты был мне важен.       Сказал — и стиснул зубы до скрипа. Никогда прежде не говорил — а теперь это лишь пустые слова, бесполезные, как разбитая яичная скорлупа.       Сын Радхи взглянул на него с выражением замешательства:       — Но ведь и ты мне… иначе разве бы я сражался за тебя?       — За меня готова сражаться половина царей Бхараты! — прогремел юврадж. — А придёт день — и вся Бхарата будет на моей стороне.       И уже тише он прибавил:       — Но из всех этих достойных воинов я приблизил тебя одного. С первой же нашей встречи на арене.       — Друг, я всегда ценил твою благосклонность и помнил, что обязан…       — К бхутам поганым все твои обязательства! Как же мне надоело это равнодушное угождение… да и тебе самому оно надоело, раз уж ты отшатнулся от меня так яростно — не просто в сторону, а прямиком к моему заклятому врагу.       — Поверь, это совсем не касалось нашей дружбы.       — Нет, не поверю! Может, ты и не думал так нарочно, но я-то прекрасно вижу, что за этим кроется. Ну что ж, ты хотел свободы — она у тебя есть! Иди куда хочешь, делай что хочешь и служи кому хочешь.       Взгляд Карны стал почти растерянным.       — Мне нечего хотеть, юврадж. Я повинуюсь своему долгу, служу только тебе и иной судьбы не желаю. Я ведь сказал, что в нашем союзе для меня ничего не изменилось.       — Замолчи. Просто замолчи.       …Нет, всё ещё больно. И конечно, не пройдёт сразу. Но ведь можно хотя бы отнять руку от огня — прекратить этот мучительный разговор… и пресечь все дальнейшие, как некогда пресёк их тайные встречи. Только на этот раз без уловок и нечестности — сейчас он должен сам принять решение и следовать ему.       Почему только этот долг столь тяжек? Ведь всё важное уже сказано между ними. Да и вина больше не хотелось, а блюдо с ладду давно опустело. Осталось лишь подняться, сказать несколько вежливых слов и уйти — что может быть проще? Но ноги будто свинцом налились.       «Что ещё мне нужно от него?» — вскричал Дурьодхана мысленно.       И вдруг понял.       «Для него и вправду ничего не изменилось. Он уедет из города, окунётся с головой в войну, будет слать мне донесения и повозки с сокровищами покорённых царств. И не заметит, что меня больше нет рядом».       Эта мысль пронзила его до самого сердца, и вместе с болью он почувствовал униженность. Лишь сейчас, перед лицом потери, он понял, насколько важен для него был Карна. И понял, что сам не имеет такой же ценности для друга.       «Ему просто был нужен тот, кто станет им распоряжаться. И на ложе, и в делах общества. А мне был нужен именно он. Не только его оружие и воинская доблесть. Он сам».       Дурьодхана вспомнил, как его с первого взгляда привлекла наружность Карны — яркая, утончённая, почти неземная. Он с детства знал, как выглядят могучие воины — их шеи словно раковина, а руки подобны слоновьим хоботам; со временем он и сам стал таким. Но здесь было иное — несравненное сочетание силы и изящества. «Вот кто настоящий сын бога, а не приблудные щенки Панду!»       Обычно принцу не было никакого дела до обитателей Небесного мира — сам он родился человеком и жил привычными заботами Мритью-локи, как и большинство смертных, привязанных к кругу перерождений. Но сейчас вдруг задумался: «А ведь с ним я и сам чувствовал себя немножко богом. Прекрасным, совершенным и, наверное, даже… бессмертным?»       Дурьодхана подумал про существо, которое проявилось в нём во время приступа Карны. «Что ж, придётся оставаться тем, кто я есть. Не лучше и не хуже».       И тот, кого он коснулся мыслью, немедленно отозвался: «Но своему другу ты такой бесполезен. Ему нужен Арджуна, чтобы ублажать его — всеми способами. Ты не сможешь дать ему это».       Вот оно! теперь принцу стало понятно, кто смущает его ум. И уж конечно, он не собирался идти на поводу злокозненного наушника. Потому твёрдо постановил внутри себя:       «Довольно того, что Карна нужен мне. Не его тело, а его сущность. Я не привязывал его к себе, и никогда не стану этого делать. Но его образ всё равно в моём сердце, и никто — даже он сам! — не сможет мне запретить им восхищаться. Я не повторю ошибку Ханумана, который хотел проглотить солнце, приняв его за сочный плод. И не откажусь от дружеской привязанности к нему — как ни один человек не откажется от зрения лишь потому, что наступила ночь».       И с этой мыслью все тревоги оставили Дурьодхану, сменившись глубоким чувством покоя. Наверное, это было то самое состояние, которое учитель Дрона называл сантоша — удовлетворённость. И её источник открылся принцу очень ясно: теперь он был свободен.       …Снаружи уже совсем рассвело — полумрак спальни хранили только прикрытые занавеси на окнах. С дворцовых стен доносились звуки труб и барабанов, оглашающие смену стражи и начало нового дня. Дурьодхана встал из-за стола и с наслаждением потянулся, разминая затёкшие мышцы.       — Не стану больше утомлять тебя, друг Карна. Тебе ведь ещё нужно подготовиться к отъезду.       Сын Радхи тоже поднялся вслед за ним. Пройдя суровое испытание, он выглядел даже более здоровым, чем вначале — как видно, его природная стойкость уже дала о себе знать.       — Благодарю за заботу, друг. Конечно, я должен навестить родителей и Вришали — сейчас же к ним и отправлюсь. Но если у тебя есть ещё вопросы ко мне…       — Считай, что между нами всё сказано. Я возвращаю тебе своё доверие.       И воистину, к сказанному нечего было больше добавить: довольно было ответного взгляда. И снова Ангарадж хотел коснуться его стоп, а Дурьодхана остановил его, но теперь уже — чтобы обнять. Как обнимал много раз прежде, и всё же — иначе. Несколько мгновений он вдыхал знакомый запах сандала, будто запоминая, а потом, мягко отстранившись, вышел.       И отправился встречать сезон дождей.