Часть 2
4 июня 2025 г., 03:55
Натаниэль проснулся в тишине, которая в Гнезде была почти такой же мучительной, как крики в других местах. Его тело болело. Не от побоев, а от изнуряющей тренировки на корте накануне. Каждая мышца ныла, но это была знакомая, рабочая боль. Та, которую он знал, как контролировать. Справиться с ней было легче, чем с липким ощущением взгляда Рико, не отрывающимся от него ни на секунду.
Дни в Гнезде обрели свой ритм, мрачный и монотонный. Тренировки на корте занимали большую часть времени. Они были жестокими, на грани выносливости, но Натаниэль не сдавался. Он играл. Играл так, как учили его годы бегства – быстро, эффективно, без лишних движений. Он не стремился быть звездой, но и не позволял себе отставать. Он был тенью на поле, незаметной, пока не требовалось появиться и сделать точный пас или перехват.
Рико наблюдал. Всегда наблюдал. Он не кричал на Натаниэля на корте так, как кричал на других Воронов, доводя их до дрожи. Вместо этого он подзывал его, давал короткие, точные инструкции, которые звучали скорее как приказы, но в них не было той ярости, что он изливал на остальных. Он требовал от Натаниэля большего, но требовал по-другому. Своего рода… ожидание. Ожидание чего-то, что, как он был уверен, скрывалось под поверхностью.
После тренировок начиналась другая часть игры Рико. Он стал "приглашать" Натаниэля в свой кабинет. Это было большое, богато обставленное помещение, но такое же холодное и безликое, как все остальное в Гнезде. Мрамор, темное дерево, экси-трофеи на полках, которые, казалось, не приносили Рико никакой радости. Здесь не было физического насилия. Было хуже – психологическое давление, попытки проникнуть в его разум.
Рико садился за массивный стол, а Натаниэля усаживал на стул перед ним. Это были неформальные беседы, которые на самом деле были изощренными допросами. Рико говорил об экси, о власти, о слабости других людей. Он пытался спровоцировать Натаниэля, вытянуть из него гнев, страх, отчаяние.
— Ты хорошо играешь, Натаниэль, — говорил Рико, крутя в руках клюшку. — Почти на уровне… Кевина. Но тебе чего-то не хватает. Искры. Ярости. Того, что движет нами, Веснински.
— Меня движет желание выжить, — спокойно отвечал Натаниэль, не отводя взгляда.
Рико смеялся, коротко и резко.
— Выжить? Это инстинкт. Я говорю о чем-то большем. О жажде побеждать. О жажде владеть. Твой отец понимал это. Он не выживал. Он брал.
— И к чему это его привело? — задавал вопрос Натаниэль, его голос был ровным, без обвинений, просто констатация факта. — В конце концов, он остался один и обменял единственного сына, чтобы спасти свою шкуру. Это не сила. Это жалкое существование.
Рико замолкал. Эти слова, сказанные так прямо, без страха или злорадства, казалось, били его куда-то в солнечное сплетение. Он не ожидал такого ответа. Он ожидал отрицания, страха, но не этого холодного, проницательного анализа.
— Ты слишком много думаешь, — отмахивался Рико, хотя его взгляд становился более напряженным. — Жажда власти – это то, что делает нас сильными. Это то, что отличает нас от слабых.
— Это то, что делает тебя таким же запертым, как они, — возражал Натаниэль, не повышая голоса. Он не пытался спорить, просто высказывал свое видение. — Ты думаешь, что управляешь этим местом, но на самом деле оно управляет тобой. Ожидания дяди, необходимость соответствовать образу, который ты сам создал. Ты – пленник своей власти, Рико. Золотой пленник.
Эти слова были как маленькие, острые иголки, которые Натаниэль, сам того не замечая, втыкал в болезненные точки Рико. Он не делал это специально, чтобы ранить или изменить его. Он просто видел правду. Видел Рико не как непобедимого монстра, а как другого сломленного человека, запертого в собственном аду, очень похожем на ад, из которого Натаниэль бежал. И, возможно, именно это понимание, эта невольная аналогия, позволяла Натаниэлю говорить без страха. Он видел в Рико что-то знакомое, что-то, с чем он уже научился справляться – искалеченную психику, движимую травмами и внешним давлением.
Рико реагировал по-разному. Иногда он вспыхивал, вскакивал, подходил вплотную, его глаза горели яростью. Натаниэль не двигался. Просто сидел и смотрел. И это спокойствие, это отсутствие ожидаемой реакции, всегда останавливало Рико. Его ярость не находила отклика, не подпитывалась страхом. Она угасала, оставляя после себя лишь усиливающуюся одержимость.
— Ты не такой, как они, — говорил Рико в такие моменты, возвращаясь к своему стулу, его голос становился тише. — Ты не дрожишь. Не молишь. Не лжешь, чтобы угодить. Почему, Натаниэль? Что в тебе сломано не так, как во всех остальных?
— Возможно, ничего не сломано, — отвечал Натаниэль. — Возможно, я просто… вижу вещи такими, какие они есть. Без иллюзий. Включая тебя.
Рико смотрел на него долгими, пристальными взглядами. В его глазах читалось желание проникнуть в этот разум, который казался таким же непроницаемым, как сталь. Он хотел понять Натаниэля, чтобы владеть им. Но чем больше он пытался его понять, тем больше Натаниэль, просто оставаясь самим собой, показывал Рико его собственные раны, его собственную пустоту.
Проходили недели. Натаниэль продолжал тренироваться, продолжал свои "беседы" с Рико.
Он не чувствовал себя в безопасности.
Одержимость Рико висела над ним, как дамоклов меч. Но он чувствовал… странное равновесие. Он не прогибался, и это непокорство, парадоксальным образом, защищало его от худших проявлений жестокости Рико, потому что питало его болезненный интерес.
Однажды вечером Рико вызвал его в кабинет. Рико выглядел иначе, чем обычно. Более бледным, напряженным. Он не сидел за столом. Он стоял у окна, глядя куда-то в темноту за стеклом.
— Отец умирает, — сказал Рико, его голос был глухим. Он не смотрел на Натаниэля.
Натаниэль замер. Он знал, что Кенго Морияма был болен, но не знал, насколько серьезно.
— Соболезную, — сказал он, автоматически.
Рико резко обернулся. В его глазах не было скорби. Была… пустота? Или что-то настолько сложное, что Натаниэль не мог сразу распознать.
— Соболезнуешь? Почему? Я ничего не чувствую, Натаниэль. Ничего. Только… странную легкость? Или это просто онемение? Я не знаю.
Он подошел к Натаниэлю, его лицо было растерянным, почти потерянным, чего Натаниэль никогда не видел раньше. Впервые Рико выглядел не как хищник, а как… ребенок, который не понимает собственных эмоций.
— Он… он был всем, — пробормотал Рико. — Он построил это. Он создал меня. Я должен чувствовать что-то. Я должен быть… опустошен? Зол? Почему я ничего не чувствую, Натаниэль?
В этот момент Натаниэль увидел не Рико Морияму и капитана Воронов. Он увидел сломленного человека, чьи эмоции были настолько задавлены, настолько искалечены годами насилия и контроля, что он даже не мог оплакать собственного отца. Впервые Натаниэль увидел в Рико не просто своего мучителя или отражение отца, а кого-то, кто был… похож на него самого. На ту часть его, которая тоже была онемевшей, научившейся отключать боль, чтобы выжить.
Возможно, он и сам был сломлен. Возможно, его спокойствие было просто другой формой онемения. Но он узнавал это чувство. Чувство потери, которое не приносило слез, только холодную пустоту.
— Ты чувствуешь, — тихо сказал Натаниэль. Он не подходил ближе, не предлагал утешения. Просто констатировал факт. — Просто не так, как "должен". Или так, как тебя научили чувствовать. Тебя научили, что эмоции – это слабость. Что нужно быть сильным. Но это не значит, что у тебя их нет. Они просто… похоронены.
Рико смотрел на него, его глаза были широко раскрыты. Никто никогда не говорил ему такого. Никто не видел его так. Не видел его несостоятельности в этот, казалось бы, важный момент. Но Натаниэль не осуждал. Он просто видел и понимал. Потому что сам прожил нечто подобное.
— Похоронены? — повторил Рико, словно пробуя слово на вкус.
— Глубоко, — кивнул Натаниэль. — Под годами тренировок. Ожиданий. Боли. Она там. Просто тебе страшно на нее посмотреть. Потому что если ты посмотришь, то увидишь не только смерть отца. Но и… себя. Настоящего.
Рико молчал, его взгляд был прикован к Натаниэлю. В его глазах горела не ярость, а какая-то новая, болезненная смесь уязвимости, замешательства и все той же одержимости. Но теперь эта одержимость была не просто желанием сломать или владеть. Это было желание понять человека, который видел его насквозь, понимал его боль, и при этом не отворачивался в ужасе. Человека, который, возможно, был единственным, кто мог видеть его настоящего и не считать его при этом монстром.
В этой холодной, роскошной комнате, на фоне смерти патриарха Морияма, между Рико и Натаниэлем возникла новая, хрупкая связь. Связь, основанная не на любви или доверии, а на общем понимании сломанности и одиночества. И именно в этот момент, когда Рико был наиболее уязвим, Натаниэль, просто будучи собой и говоря правду, начал свой долгий, невольный путь к направлению Рико на другой путь. Путь, который мог привести их куда угодно, но уже точно не туда, куда они шли раньше. Одержимость Рико стала чем-то большим, чем просто владение. Она стала… болезненной привязанностью. И Натаниэль это чувствовал. И не знал, бояться этого больше или меньше, чем прежней ярости.
