Умничка

— Хен, я собрал тумбочки в своей комнате, которые привезли сегодня. — Хм, почему не позвал меня, чтобы я помог? — Чан не отрывается от ноутбука, продолжая работать. — Потому что я хотел, чтобы ты меня похвалил, — и возможно, оторвал взгляд от ноутбука, чтобы оценить его вид. — Ты умничка, Чонин. — А знаешь, что делают с умничками?..       Наконец, Чан отрывается от экрана, непонимающе смотря на Чонина. Но взгляд его ловит только мелькнувшую в дверях фигуру в мини юбке, которую и юбкой сложно было назвать: она не скрывала ни бедра, ни округлые натренированные ягодицы. Ни рыжий пушистый хвост, свисающий ровно между гладких бедер.       Пробка. Чонин вставил в себя пробку с лисьим хвостом, которую Чан не так давно подарил ему, но тот все смущался ее использовать. А ещё она была одной из самых больших в их коллекции.       Чан подрывается со своего места настолько быстро, что ноутбук чуть не оказывается на полу.       Открывая дверь в комнату Чонина, он и правда видит несколько тумб у стены, которых утром еще не было. Облокотившись бедрами на них, и расставив руки в стороны, Чонин улыбается довольной улыбкой, щуря глаза. Помимо свисающего пушистого хвоста, на голове красовалась пара рыжих ушей, подаренных в комплекте. Красная клетчатая юбка не скрывала и полувставший член, а короткая полупрозрачная блузка с длинными рукавами не могла под собой скрыть подкачанную грудь и сильные руки, которые Чан так любил. Одного взгляда на такого Чонина хватило, чтобы ноги его подкосились, и пришлось схватиться за дверь.       Это были не просто кинки Чана. Это был Чонин, собравший в себе несколько кинков за раз: полупрозрачная одежда, потому что Чан до безумия любил тело Чонина и секс в одежде; короткая плиссированная юбка, потому что в последнее время Чонин часто щеголял на сцене в подобных, и Чан готов поклясться, что еще несколько таких выходов и он утащит того куда-нибудь в подсобку еще до того, как они сойдут со сцены; рыжие, пушистые ушки и хвостик, кинк на которые Чан первое время отрицал, но его вело каждый раз, когда Чонин надевал что-то подобное для фанатов: дыхание становилось глубже, взгляд цеплялся только за Чонина и темнел, а вокруг словно образовывалась толща воды, через которую он не видел и не слышал больше ничего; и большие игрушки,раскрывающие Чонина для него, которые он любил носить долго, вставляя их втайне от Чана и невзначай намекая на это. Но как бы сильно они не раскрывали Чонина, Чан каждый раз чувствовал то, каким узким тот остается: осознание, что даже такие большие игрушки не могут подготовить Чонина для него, ужасно льстило и заводило.       И сам Чонин. Самый большой и основной кинк Чана.       Шок проходит, когда Чонин, самодовольно улыбаясь, медленно поворачивается к нему спиной и расставляет ноги, слегка наклоняясь. Дверь начинает трещать не потому что Чан держится за нее, чтобы не упасть, а потому что держится, чтобы не наброситься тут же. Получается с трудом.              Искусственный рыжий мех приятно щекочет кожу, качаясь из стороны в сторону, а пронзительный взгляд заставляет мурашки бегать по пояснице. Чонин знает, что Чан смотрит на него. И знает, как. С небольшим шоком в глазах, но больше голодно и жадно. Он вздрагивает, когда сзади Чан резко прижимается к нему всем телом, кладя руку на шею и заставляя посмотреть на себя.        — И что же с ними делают? — глаза бегают, осматривая пушистые ушки, скрытые в густых волосах, блестящие глаза и переходя на вставшие соски, которые не скрывала легкая ткань, только больше выделяя их. — Ебут у тумбочек, хен, — Чонин смеется, довольный своей шуткой, но стонет резко, когда получает шлепок по нескрытым тканью ягодицам. — Откуда только понабрался, — Чан хмурится и замахивается для еще одного шлепка, звоном отражающегося от стен, но руку не убирает, сминая мягкую кожу ягодиц. — Так хотелось, чтобы тебя выебали стоя? Мог просто попросить.       Горячее дыхание опаляет кожу, заставляя возбуждение скручиваться внизу живота, а рука, что не прекращала грубо сжимать его ягодицы, смещая пробку внутри, заставляла ноги подкашиваться. — Так не интересно, — еще один шлепок заставляет Чонина громко простонать, а следующий сильнее ухватиться за поверхность тумб. — Захотелось поиграть? Хорошо…       Чан убирает руку с его горла и с силой давит на поясницу, заставляя наклониться вперед и упереться в стену. Шлепки один за другим обрушиваются на мягкую кожу, заставляя Чонина стонать, а тело невольно стараться уйти от жгучих прикосновений. — Не дергайся! — одна рука ложится на талию, удерживая на месте, а вторая еще несколько раз опускается на покрасневшую кожу под звонкие стоны.       Красиво. Темно-красная ткань юбки еле-еле заходит на ягодицы, цвет которых был алым и лежал пятнами. Ноги Чонина дрожат, заставляя хвост качаться из стороны в сторону, и Чан пускается ниже, все так же одной рукой удерживая того за поясницу. Второй рукой отводит одну из ягодиц в сторону, рассматривая, как мышцы сжимают в себе металлическое основание пробки, раскрывая Чонина изнутри. Он тянет игрушку на себя, смотря за тем, как она медленно выходит, заставляя мышцы расходиться внутри, но не дает ей полностью выскользнуть, загоняя глубже. Сверху слышится сдавленный выдох. — Как ты там сказал? “Ебут у тумбочек”? Детка, нужно было уточнять, чем.       Чан вновь тянет игрушку на себя, но уже быстрее, так же резко загоняя ее глубже, а на следующий раз не отпускает ее из рук, трахая Чонина пробкой, не позволяя ей войти глубже, но самой широкой частью трясь по краю мышц.       Румянец заливает щеки Чонина, а грудь ходит ходуном от сбившегося дыхания. Он знал, что Чан захочет его рассмотреть, надеялся, что он возьмет его грубо, но не думал, что тот будет так долго играться с ним, рассматривая настолько близко, смущая словами и действиями. Легкий стыд заставляет уронить голову, а румянец заливает собой уши и шею, заставляя кожу гореть.       Пробка выскальзывает окончательно слишком неожиданно и громко приземляется на одну из тумб слева от Чонина. Она блестит от смазки и пачкает собой лакированную поверхность. С губ срывается рваный выдох.       Чан дергает его на себя, прижимаясь тканью домашних штанов к ягодицам, потираясь сквозь слой ткани вставшим членом. Чонин слишком хорошо его чувствует, а значит, тот снова без белья в домашней одежде. Хотя из домашней одежды у того только шорты или штаны. Позволь ему Чонин, и он бы вообще ничего не носил, заставляя своего парня заливаться краской. Возбуждение закручивается новым узлом, и Чонин в ответ толкается назад, потираясь и пачкая вытекающей смазкой ткань. Разработанное отверстие неприятно сжимается вокруг пустоты, и Чонин чувствует, что ему просто необходимо, чтобы Чан его наконец заполнил собой. — Я понимаю, что я красив, но ты можешь любоваться мной уже после того, как насадишь на себя. На этот раз желательно на член, — он толкается назад еще раз, прижимаясь к твердости в штанах и закидывая голову назад хоть от какой-то стимуляции. — А тебе все не терпится, чтобы я в тебя вставил, — Чан говорит тихо, но слова его разносятся, словно гром, заставляя глаза застилаться поволокой. Чонин любил, когда Чан был с ним таким.       Приспуская резинку штанов вниз, Чан достает вставший еще от вида Чонина член и потирается им между ягодиц, слегка раздвигая колечко мышц и ища глазами смазку. Та находится быстро, стоящая совсем рядом на одной из тумб, и он льет в нетерпении слишком много, от чего лубрикант стекает по стройным бедрам и капает на пол. Плевать. Он раздвигает ягодицы двумя руками, потираясь всей длиной о сжимающийся вход, просящий, чтобы его наконец заполнили. Чонин толкается назад в нетерпении, но Чан лишь наслаждается видом, медленно потираясь, головкой задевая ткань юбки и кусая губы. Его воля, он бы заставил Чонина ходить дома только в этом.       Чонин начинает хныкать, недовольный такой медлительностью, и добивается этим своего. Чан толкается внутрь, медленно насаживая его на себя, не останавливаясь, пока не ударится бедрами о ягодицы Чонина. Сдвоенный стон разносится по комнате. Он уже какое-то время ходил с этой пробкой внутри, перед этим растягивая себя для нее, но Чан все равно распирал его, входя туго, и так же туго выходя из него, чтобы толкнуться обратно уже сильнее. — Блять, хен, — Чонин жмурится, выгибаясь и задыхаясь от удерживающей горло руки. — К тебе невозможно привыкнуть… Черт! — мурашки разбегаются по всему телу, заставляя Чонина дрожать и судорожно вдыхать и выдыхать воздух, когда Чан, не давая ему привыкнуть начинает ускоряться, держась одной рукой за поясницу и насаживая на себя. — Ругаться вздумал? — Чан сжимает слегка руку на горле, усмехаясь и шепча около уха, — Ты ведь сам этого только что просил, не так ли?       Восхитительно узкий. Чонин всегда был для него восхитительно узким, сжимая в себе просто идеально. И Чан знал, что Чонину это нравится. Еще в самые первые их разы, когда они не решались попробовать секс с проникновением и только готовили его игрушками, чтобы Чонин привык, он только и делал, что с каждым разом просил игрушки больше. Больше, чем сам Чан, игрушек у них не было, но стоило Чонину сесть на его член, и большего с тех пор он не просил.       Чан переместил руки на ягодицы, раздвигая их и наблюдая за исчезающим внутри членом, и снова возвращал их на поясницу, толкая Чонина на себя, входя с громкими шлепками и таким же громким и тяжелым дыханием. Когда Чонин расслабляется лучше, Чан входит до основания и замирает, хватая его за горло под кадыком и притягивая вплотную к себе. — Как жаль, что зеркало стоит позади нас, — Чан опаляет красное ухо, слегка прикусывая его. — Тебе стоит повесить одно на эту стену, чтобы ты мог видеть, каким слабым ты становишься подо мной, — он дергает его на себя, двигаясь внутри, заставляя Чонина резко выдохнуть с тихим стоном. — Покрасневший, разваливающийся на части, — второй рукой он гладит вставшие соски сквозь ткань, заставляя Чонина дрожать. — Такой красивый и такой нуждающийся во мне, — рука ползет ниже, оглаживая живот и дразняще проводя по члену.       Чан толкается резче, укладывая руку на талию, больше не останавливаясь и практически не выходя из Чонина, толкаясь где-то глубоко внутри. Чонин выгибается в пояснице, головой откидываясь на плечо Чана, пока тот удерживает его шею своей большой рукой, слегка придушивая и не позволяя сдвинуться. Простата набухла и пульсировала от каждого движения члена внутри, а Чонин только и мог, что хрипло стонать, сжиматься и держаться за руку, сжимающею его шею. Ему кажется, что рассудок его помутился, но он чувствовал, словно член изнутри толкается в его живот, настолько глубоко в нем Чан был, но этого все еще было недостаточно.        — Хен… Чани-хен, глубже, — он хрипит единственные слова, пришедшие в голову, и слышит, как Чан усмехается в его ухо. — Ты даже это еле принимаешь, — в доказательство Чан дергает его на себя, заставляя Чонина громко простонать на выдохе, — А все просишь больше и больше. Уверен, что выдержишь и сможешь завтра ходить? — Чонин переводит мутный взгляд на Чана, не в силах ничего ответить, но слабо толкается назад, заставляя того усмехнуться, — Я так и думал. Ты такая ненасытная шлюшка, ты знал?       Он целует его остервенело и глубоко, не позволяя отстраниться, а после, в противовес своих слов он грубо толкает Чонина вперед, заставляя того наклониться и опереться одной рукой на стену, прижимаясь к ней лицом. Чан подхватывает одну из его ног под коленом, заставляя согнуть и положить ее на тумбы, раскрывая Чонина перед собой. Тот дышит сбито и сжимается вокруг пустоты, безмолвно прося продолжить. — Только принадлежишь ты мне. Особенно такой, — Чан обманчиво нежно поправляет юбку, а после вновь шлепает его по ягодицам, заставляя Чонина вскрикнуть.       Он толкается внутрь, входя теперь действительно глубже, резче и грубее. Шлепки и мокрые пошлые звуки отражаются от стен, дополняемые высокими стонами и громким сбившимся дыханием. Грубые руки сжимают талию Чонина, и он чувствует, как под ними наливаются синяки, но он только и делает, что выстанывает: “Сильнее!”, закатывая глаза и дрожа всем телом от мощных и грубых толчков. Он надеется, что синяки останутся. Лисьи ушки валятся с его головы, легкая ткань блузки трется о соски, юбка неудобно задралась выше, а ткань штанов Чана трется о голые бедра, раздражая нежную кожу, но ему было абсолютно плевать на все. Выгибаясь в пояснице, он толкался назад, стремясь получить свое удовольствие, издавая громкие стоны, наслаждаясь крупным членом внутри него, стимулирующим простату и распирающем изнутри.       Чан обожал такого Чонина: развязного, отдающегося ему, выстанывающего его имя сквозь хрипящие стоны. Таким он бывал не часто, но Чан знал, что таким он бывал только для него.       Чонин дрожит, и нога его самостоятельно не держится на тумбах, так что Чан прижимает его сильнее, буквально вжимая в поверхность, вколачиваясь благодаря этому сильнее и глубже. Волосы растрепались, не удерживаемые больше ободком, и он не может отказать себе в удовольствии, и не вплести в них свои пальцы, сжимая и натягивая. Чонин жмурится и хнычет, не способный двинуться, полностью вверивший себя в его руки, и эта картина заставляет Чана внутренне звереть.       Толчки ускоряются, а стоны становятся неприлично громкими с обеих сторон, когда Чонин чувствует, как изнутри его заполняет горячая жидкость, растекаясь и заставляя его чувствовать себя еще более наполненным. Стон позади низкий и протяжный заставляет жар прилить к щекам, и на последних, особенно глубоких толчках Чонин стонет на выдохе тихо, но также протяжно, кончая и пачкая тумбу под собой.       Сбитое дыхание не хочет восстанавливаться, и Чонин вновь стонет, когда Чан выходит из него, но не позволяет ему сдвинуться. Смущение вновь подкатывает к щекам, когда он понимает, что Чан опустился перед ним на колени, раздвигая ягодицы и ожидая, когда его сперма начнет вытекать из Чонина. Чан обожал за этим смотреть, но Чонин обычно слишком смущался, чтобы позволить ему это, но сейчас в нем не осталось сил, чтобы возразить, поэтому он замирает и позволяет Чану смотреть.       Припухшие и покрасневшие края сжимались и разжимались сами собой, не способные сойтись до конца, растраханные и растянутые. Чан облизывается, но смиренно ждет, когда первые капли начнут вытекать из Чонина. Он раздвигает руками ягодицы как можно шире, слыша тихие и смущенные стоны, улыбаясь им. Он знает, что Чонин смущался, и так же знает, что он сейчас был слишком затраханным, чтобы закрыться от него.       Чан кусает нижнюю губу, улыбаясь голодно, когда первые капли начинают капать из Чонина, пачкая бедро и пол. Когда сперма начинает вытекать полностью, дыхание Чана вновь сбивается и он не удерживается, вставляя большой палец внутрь, сквозь который все равно вытекает белая жидкость. Он собирает ее пальцами и пропихивает обратно, от чего она начинает течь еще больше, но Чан продолжает играться, наблюдая обезумевшим взглядом за этим. — В следующий раз я подарю тебе чулки, — Чан шепчет, завороженно наблюдая, как его сперма скатывается по бедрам, — и слижу с них все, что из тебя вытечет, — Чонин с глухим стуком приваливается головой к стене, слишком смущенный, чтобы ответить на это.       Тихие стоны вырываются сами собой, пока Чан играет с ним, а его сперма вытекает из него. Чонин оборачивается немного назад, смотря через зеркало позади, как Чан вынимает из него пальцы, а следом за ним по мошонке скатывается сперма. Чонин в смущении отворачивается назад и стонет, когда три узловатых пальца вновь проталкивают остатки спермы обратно. Он несозонанно подается вперед, уходя от таких смущающих ласк, но Чан только шлепает его по ягодице, дергая обратно на себя и удерживая на месте.       Чонин громко дышит через рот, когда Чан отстраняется. Из него больше не течет и не капает, а воздух неприятно холодит кожу. Пусто. — Хен… — Чонину все еще стыдно, но эти смущающие ласки вновь завели его. — М-м-м? — Чан поднимается, мягко поглаживая бедра и спину Чонина, наслаждаясь видом, губами прикасаясь к шее, нескрытой прозрачной тканью. — Все вытекло… — Неужели расстроился из-за этого? — он намеренно шепчет это на ухо, пуская мурашки по позвонкам Чонина. — Черт… — Чонин вновь дышит сбито, и краснея, все же произносит то, о чем думал уже несколько дней: — Хочу проходить с твоей спермой внутри до вечера, — он кусает губы и смотрит на пробку, намекая, чтобы Чан вновь наполнил его и вставил после себя эту игрушку. — Ты такой грязный, — он шепчет это, вновь шлепая по ягодице и потирается головкой о припухшие края, — Но это можно устроить.       Член проникает внутрь легко, а Чонин, не стесняясь, подставляется и стонет громко и хрипло, откидывая голову назад.