Особенный

Лололошка проснулся в ту самую волшебную минуту, когда ночь только-только начинает отпускать землю, а небо на востоке окрашивается в нежные персиковые и лиловые тона. Птичий хор в лесу еще только настраивал свои голоса – первые, робкие трели пробивались сквозь густой предрассветный сумрак. Воздух был не просто свежим, а ледяще-чистым, напоенным ароматом влажной земли, хвои и спящих синих цветов. Он вдохнул его полной грудью, и каждая клеточка его худощавого тела встрепенулась. Он встал тихо, как тень, стараясь не нарушить хрустальную хрупкость утра. Лучи солнца, еще спрятанного за холмами, лишь намекали золотой каймой на облаках. Без обычной суеты, спокойно и сосредоточенно, он проделал свой утренний ритуал. Вышел босиком на прохладную траву, покрытую серебристой росой. Умылся в речке, где вода казалась особенно ледяной и живой в этот предрассветный час. Капли стекали по его лицу, освежая и бодря. Сегодня война с патлами прошла без потерь. Может, волосы были еще влажными от росы, а может, сам он был более аккуратен. Деревянная расческа, хоть и с трудом, но прошла сквозь каштановые пряди, не застряв. Он лишь слегка взъерошил их пальцами на затылке – идеально гладко все равно не получалось, да ему и не надо было. Вернувшись в дом, он с тем же спокойствием отрезал свою ежедневную крошечную корочку от вчерашней буханки. Съел ее медленно, стоя у окна и глядя, как лес постепенно просыпается, как первые лучи наконец касаются вершин самых высоких сосен. Жажда дала о себе знать. Он потянулся за глиняным кувшином, стоявшим в углу на низкой скамейке – неказистым, но верным спутником, в котором он носил воду из реки. И случилось нелепое. Его рука, обычно ловкая, дрогнула от утренней зябкости или просто от невнимательности в тишине. Кувшин выскользнул, упал на каменный пол у порога с коротким, хрупким треском и разбился вдребезги. Лололошка замер, широко раскрыв глаза. Искры в них на мгновение погасли, сменившись чистой, детской растерянностью и досадой. "Ой..." – прошептал он, опускаясь на колени. Он быстро, почти лихорадочно, начал собирать острые осколки, тщательно проверяя ладони и босые ноги – нигде ли не порезался? Крови не было, только мелкие царапинки. Убрал все до последнего черепка, вымел место веником. Но проблема осталась. Без кувшина – никакой воды. А кувшины на базаре... Лололошка мысленно пересчитал свои монеты. Шесть. Целых шесть медяков! Почти полтора дня тяжелой работы! Грустная тень легла на его лицо. Выбора не было. С тяжелым сердцем, но с решимостью в глазах, он снова достал свой потертый мешочек, крепко зажал его в руке и вышел. Дорога в деревню на этот раз не радовала. Он шел по знакомой тропе сквозь сине-голубой ковер, но красота утра словно померкла. Лес был все так же величествен и спокоен, но Лололошка не замечал игры света на мхах, не слышал в полной мере птичьих песен. Он думал о шести монетах. Шесть! Он мысленно видел, как они одна за другой покидают его мешочек. Рынок только начинал оживать. Лололошка сразу направился к лавке гончара, старого Терентия. Тот сидел на раскладном стульчике, курил трубку и лепил что-то новое на гончарном круге. - Дядя Терентий... – тихо начал Лололошка, подходя. - А, Лолошка! – гончар поднял голову, улыбнулся сквозь седые усы. – Что случилось? Лицо-то длинное. - Кувшин... разбил. Мне новый нужен. Самый простой... Терентий кивнул, отложил глину, вытер руки. Он знал мальчика. Достал с полки небольшой, крепкий кувшин без изысков, просто обожженную глину. - Вот, добротный. Шесть медяков, паренек. Лололошка вздохнул так глубоко, что, казалось, выдохнул часть своей души. Он развязал мешочек, высыпал монетки на ладонь. Они были теплыми, почти живыми. Медленно, словно отрывая от сердца, он отсчитал шесть штук и протянул их гончару. Звякнули они на прилавке как-то особенно громко и одиноко. Лололошка взял новый кувшин. Он казался холодным и чужим. - Спасибо... – пробормотал он, едва слышно, и уже хотел было повернуться, чтобы побыстрее уйти с этого теперь грустного для него места, как до его ушей донесся обрывок разговора двух соседок у овощного прилавка. "...говорят, уже у Фроловых на постоялом дворе разместились..." "...из самого города! Представляешь? Говорят, важные господа..." "...ну, посмотрим, что им тут надо в нашем Старолесье..." "...только бы покоя не нарушили, да с лесом нашим ничего..." Лололошка на мгновение замер. Городские? В Старолесье? Это было так необычно, так... чуждо. Город казался ему далеким, шумным и непонятным миром. Удивление мелькнуло в его звездных глазах, искры настороженно сузились. Но виду он не подал. Просто крепче прижал к груди новый, такой дорогой кувшин и быстрыми шагами, почти бегом, направился прочь с базара, к своей реке, к своему лесу, к своему дому, где все было знакомо и предсказуемо. Дома он молча спустился к реке. Присел на корточки у самой воды, где струи были чисты и быстры. Опустил кувшин, наблюдая, как он медленно наполняется холодной, прозрачной водой. Звонкое журчание, солнечные блики на воде, шелест листьев – все было как всегда. Но в голове у Лололошки, пока он смотрел на свое отражение в новой глиняной глади кувшина, крутился один вопрос: Что нужно городским в их волшебной, тихой деревне? Тревожная нотка, тихая, как шепот ветра в вершинах сосен, затерялась среди его обычно безмятежных мыслей.

***

Лень утра сменилась привычной деловой суетой. Солнце поднялось выше, окрасив синие поляны в яркие сапфировые тона. Лололошка, с новым кувшином, бережно наполненным речной водой и стоявшим теперь в углу как дорогой упрек, отправился в деревню искать работу. Сегодняшняя потеря монет висела на нем невидимым грузом – нужно было заработать вдвойне. Его день сложился в знакомую мозаику мелких, но важных дел. Он начал с того, что помог тете Арине подмести просторный двор у ее большой избы на краю деревни. Старушка была щедра на добрые слова и чашку парного молока, но монетку сегодня не дала – "сама в обрез, милок". Лололошка лишь кивнул, его искристые глаза не померкли – молоко тоже было благом. Потом нашелся Дед Ерофей, кряхтя пытавшийся перетащить тяжелый ящик с инструментами в свою сапожную мастерскую. Лололошка ловко подхватил другой конец, и вместе они справились. За это в мешочек упал один медный кружок – теплый и желанный. Затем была просьба от кузнечихи Анфисы – наколоть небольшую вязанку хвороста для растопки печи. Стук его маленького топорика разносился по тихому переулку, а в награду он получил еще две монетки и кусок еще теплого пирога с капустой. Пирог он бережно завернул в лист – это будет ужин! Работа кипела: то помочь перевязать сломавшуюся веревку на колодце, то отогнать слишком назойливого гуся от огорода соседки, то сбегать за забытой котомкой для дровосеков, ушедших в дальний конец леса. Каждая мелочь приносила копейку или доброе слово, а иногда и то, и другое. Копилка в мешочке потихоньку тяжелела, но шесть монет все еще казались огромной суммой. К вечеру он устал по-настоящему. Ноги ныли, спина ломила от переноски тяжестей, а руки были в мелких царапинах и занозах. Но на душе было светло – он справлялся. Солнце уже клонилось к вершинам древних сосен, отбрасывая длинные, пурпурные тени. Деревня постепенно затихала, наполняясь вечерним покоем и запахом дымка из труб. Лололошка брел по знакомой тропинке к своему домику у леса, мечтая о пироге, речной прохладе и мягкой лежанке. Он проходил мимо старого, давно заброшенного дома на самой опушке, чуть в стороне от основной тропы. Этот дом, когда-то добротный, но давно покинутый, стоял с заколоченными ставнями, поросший у основания диким хмелем и крапивой. Его всегда обходили стороной – в нем веяло холодом и забытостью. И сегодня Лололошка машинально скользнул взглядом по нему, ожидая увидеть привычную мрачную пустоту. Но то, что он увидел, заставило его резко остановиться, как вкопанного. Забор был распахнут. У крыльца, покрытого слоем прошлогодней листвы, стояла наемная телега, а двое людей в простой, но добротной городской одежде выгружали из нее тяжелые, кожаные чемоданы и ящики, явно не деревенские. Они молча и сосредоточенно таскали груз внутрь, скрип половиц под их ногами был слышен даже на дороге. Дом оживал. Странно, непривычно. Лололошка прищурился, пытаясь разглядеть детали в сгущающихся сумерках. И тогда он увидел его. На крыльце, прислонившись к косяку только что распахнутой двери, стоял мальчик. Лет примерно Лололошкиных, но кажущийся старше из-за осанки и выражения лица. Его волосы были темными, как вороново крыло, коротко и аккуратно подстриженными. Одежда... она сразу выделялась. Не грубый лен или домотканина, а что-то мягкое, дорогое. Темно-сиреневый бархатный камзол с серебристой вышивкой по вороту и манжетам, под ним – белоснежная рубашка из тончайшего батиста. Темные, почти черные бриджи из плотного шелка и начищенные до зеркального блеска сапоги из тонкой кожи. Он выглядел как картинка из дорогой городской книги – чужой, неестественно яркий пятном на фоне потемневших бревен и дикой зелени. Лица Лололошка разглядеть не успел – мальчик стоял вполоборота, глядя куда-то в сторону леса, но и в этом профиле читалось выражение глубочайшего, пресыщенного недовольства. Он сутулился, руки были засунуты в карманы камзола, губы поджаты. Казалось, сама атмосфера Старолесья – тишина, запахи леса и цветов – была ему отвратительна. Лололошка замер, затаив дыхание. Городские. Те самые. И вот их дитя. Сердце его почему-то учащенно забилось. И в этот момент мальчик на крыльце резко повернул голову. Его взгляд – острый, оценивающий, холодный – метнулся прямо в сторону Лололошки, застывшего на тропинке как заяц в свете фонаря. Этот взгляд! В нем не было ни любопытства, ни удивления. Было... презрение? Раздражение? Скука? Что-то колючее, чужое и враждебное. Оно словно физически ударило Лололошку. "Ло передёрнуло". Весь его усталый, но мирный вечерний настрой разбился вдребезги, как тот глиняный кувшин утром. Инстинкт сработал быстрее мысли. Он резко развернулся и бросился бежать. Не по тропинке, а напрямик, через синие цветы, к спасительной чаще леса, к журчанию своей речки, к своему маленькому, но своему домику. Он бежал, не оглядываясь, чувствуя на спине ледяное прикосновение того чужого, сиреневого взгляда. Лес встретил его прохладной тенью, но спокойствие было нарушено. В тихую жизнь Старолесья ворвалось что-то новое, яркое, дорогое и очень, очень недоброе.

***

Дорога в Старолесье казалась Джодаху бесконечной пыткой. Он сидел, отгородившись от всего мира, в углу пыльной машины, подпрыгивающей на каждой колдобине. Рядом ерзал его младший брат, Джейс, лет девяти, который то и дело прилипал носом к запыленному окошку, восторженно тыкая пальцем в мелькающие деревья. "Смотри, Джод, корова! Настоящая!" Джодах лишь брезгливо поморщился и отвернулся. Перед ним, на жестком сиденье, восседал отец – Гектор. Высокий, суровый, с лицом, высеченным из гранита недовольством. Его пальцы в дорогих кожаных перчатках барабанили по колену, выдавая скрытое напряжение. Рядом с ним, словно хрупкая птичка в клетке, сидела мать, Элеонора. Ее изящные руки нервно перебирали жемчужное ожерелье, а взгляд, полный тревоги, блуждал за окном по бескрайним, пугающим просторам. "Джо, сделай лицо попроще, сидишь как будто бы тебя в свинарник везут, тут намного лучше чем в городе" – ее голос был тихим, как шелест шелка. "Да, ещё здесь тихо и спокойно, не то что в городе". Голос отца оставил в воздухе ощущение ледяного сквозняка. Джодах сжал кулаки. Вот их великая тайна. Побег. Из шумного, блестящего, полного возможностей города – в эту... глушь. В эту халупу! Он мысленно сравнил их прежний особняк, с мраморными колоннами и фонтанчиками во дворе, с тем, что мелькало за окном: покосившиеся избы, грязь, куры на дороге, и эти повсюду навязчивые синие цветы. От одной мысли, что ему предстоит здесь жить, его тошнило. "Грязь, плесень и дикари", – прошипел он себе под нос. Когда машина наконец остановилась у того самого заброшенного дома на опушке, Джодах вывалился наружу первым, едва сдерживая рвотные позывы от пыли и какого-то странного, слишком сладкого цветочного запаха. Он окинул дом презрительным взглядом. Потемневшие бревна, облупившаяся краска, заросшее бурьяном крыльцо. Халупа – это было еще слишком лестное определение. Родители уже отдавали распоряжения наемным грузчикам, те молча таскали внутрь их роскошные, но неуместные здесь чемоданы. Джодах не собирался пачкать свои новые сиреневые бархатные бриджи и лакированные ботинки. Он демонстративно прислонился к косяку распахнутой двери, засунул руки в карманы своего камзола (темно-сиреневый бархат с серебряной нитью по швам, белоснежная шелковая рубашка – здесь он выглядел инопланетянином) и уставился в сторону мрачноватого леса. В его голове роились мысли о несправедливости мира, о глупости родителей, о тотальной скуке, которая его тут ожидает. Джейс же, не теряя времени, юркнул внутрь дома с визгом: "Я первый выбираю комнату!" Именно тогда краем глаза Джодах заметил движение на тропинке. Он лениво перевел взгляд. На краю леса, словно тень или лесной дух, замер мальчишка. Лохматый, в грубой, явно самодельной одежде цвета земли и травы. Но... Джодах на мгновение забыл дышать. Лицо. Это лицо выбивалось из всей убогой картины деревни. Обрамленное взлохмаченными каштановыми прядями, оно было поразительно красивым. Четкие, нежные черты, высокие скулы, и глаза... даже на расстоянии они поражали – огромные, неземного голубого оттенка. Что-то в них странно мерцало, но Джодах списал это на игру заходящего солнца. Они смотрели друг на друга, может, всего пару секунд. Городской парень в бархате и дикарь из леса. В глазах лесного мальчишки мелькнуло что-то дикое – испуг? Отвращение? Джодах не успел понять. Он лишь увидел, как те огромные голубые глаза расширились, как все тело мальчишки вдруг сжалось в пружину. И тут... тот просто рванул с места. Быстро, ловко, как олень, бросился в чащу леса и исчез в зеленом сумраке между стволами, даже не оглянувшись. Джодах фыркнул. Его губы искривились в привычной гримасе презрения. Красивый? Может быть. Но явно не от мира сего. Трус. Или просто ненормальный. "Чудик какой-то", – пробормотал он вслух, отталкиваясь от косяка и наконец-то заходя в темный, пыльный и пахнущий сыростью и тоской дом, который теперь был его тюрьмой. Мысль о том красивом дикаре тут же вылетела из головы, вытесненная гораздо более насущным чувством – глубочайшего, всепоглощающего отвращения к этому месту. Продолжение следует...