Особенный

Лололошка проснулся с трепетом в груди. Солнце только-только разливало золото по синим цветам, но его обычная утренняя радость была смешана с нервным ожиданием. Он тщательно, без обычных проделок с расческой, привел в порядок свои каштановые патлы, умылся ледяной водой до мурашек, и отрезал свою скудную корочку хлеба. Каждый кусочек казался ему сегодня комком в горле. Мысль о вчерашнем взгляде – холодном, колючем – заставляла сердце биться чаще. Но он пообещал себе: надо пойти. Надо попробовать. Может, тот мальчик просто... испугался? Или у него был плохой день? Лололошка верил в доброту. Сжав кулачки, чтобы они не дрожали, он медленно побрел по тропинке к старому, теперь ожившему дому на опушке. Синие цветы под ногами словно подбадривали его своим тихим сиянием. Он остановился перед крыльцом, еще неубранным от вчерашнего переездного хаоса. Сделал глубокий вдох, втянув запах свежераспиленных дров (видимо, кто-то уже начинал обживаться) и чужой, городской пыли. Поднял руку и робко постучал костяшками пальцев в тяжелую, потемневшую дверь. Прошло несколько томительных секунд. Лололошка уже собрался было убежать обратно в лес, как дверь со скрипом приоткрылась. На пороге возникла женщина. Высокая, стройная, в платье из тонкой, дорогой на вид ткани нежно-голубого цвета, хоть и слегка помятой с дороги. Ее лицо было усталым, но черты – мягкими и добрыми. Темные волосы были убраны в небрежный узел, а в карих глазах светилось тепло и легкая усталость. "Да?" – спросила она, и ее голос был таким же нежным, как утренний ветерок, полным доброго участия. Она смотрела на Лололошку без тени удивления или осуждения, лишь с мягким вопросом. Лололошка сглотнул. Его голос прозвучал тише шелеста листьев, чуть дрожал: "З-здравствуйте... Меня Лололошка зовут. Я... я из деревни. Хотел... познакомиться. С вашей семьей. Добро пожаловать в Старолесье." Он покраснел до корней волос, его звездные глаза смотрели куда-то в сторону от ее доброго лица, на ступеньки крыльца. Женщина – Элеонора – улыбнулась. Искренне и тепло. Эта детская застенчивость, открытость и необычайная красота мальчика тронули ее. "Ах, какая прелесть! – воскликнула она мягко. – Проходи, милый, проходи! Очень приятно познакомиться, Лололошка. Меня зовут Элеонора." Она широко распахнула дверь, жестом приглашая войти в полутемный, еще пахнущий пылью и новыми вещами сеновал. "Мы как раз обустраиваемся, извини за беспорядок. Ах, Джодах!" – она обернулась к лестнице, ведущей наверх. – "Спускайся, пожалуйста! У нас гость!" Лололошка нерешительно переступил порог, чувствуя себя не в своей тарелке среди ящиков и чемоданов. И тут наверху послышались шаги – недовольные, тяжелые. По лестнице спускался Джодах. Он был одет снова безупречно: темно-синие, почти черные, узкие бриджи из плотного сукна, высокие сапоги, и на этот раз – темно-бордовая рубашка из тончайшей шерсти, подчеркивавшая его бледную городскую кожу. Волосы были идеально приглажены. На лице – привычная маска скуки и превосходства. Он спускался, не глядя вниз, что-то ворча себе под нос о том, что его оторвали от важных дел (каких именно в этой глуши – было загадкой). И вот он поднял взгляд. И замер. Прямо перед ним, в лучах света, падающих из открытой двери, стоял он. Тот самый лесной мальчишка. Тот самый "чудик". Только сейчас, при ярком дневном свете, внутри дома, его красота ударила Джодаха с новой силой. Взлохмаченные каштановые волосы, обрамлявшие лицо с четкими, почти эльфийскими чертами. И глаза... Господи, глаза! Голубые, как самые глубокие озера, и в них – настоящее звездное небо! Крошечные мерцающие точки и те самые золотистые искры вместо зрачков, которые горели теперь смущенно, но ярко. Он казался одновременно хрупким и полным какой-то дикой, природной силы. В груди у Джодаха что-то резко ёкнуло. Теплая, незнакомая волна прокатилась от сердца к горлу, заставив на мгновение забыть дышать. Он почувствовал, как кровь приливает к щекам. Но годы тренировки в сохранении безупречного равнодушия сработали мгновенно. Он быстро опустил ресницы, скрыв замешательство, и натянул на лицо привычную маску легкого презрения. Лишь легкое напряжение в углах губ выдавало его. "Мать, кто это?" – спросил он нарочито холодно, делая шаг вниз и окидывая Лололошку оценивающим взглядом с головы до ног, задерживаясь на простой льняной рубахе и поношенных сапогах. "Это Лололошка, милый, – ответила Элеонора, не замечая или делая вид, что не замечает тона сына. – Он живет здесь, в деревне. Очень любезно пришел познакомиться. Почему бы вам не прогуляться? Покажи ему... ну, покажи окрестности, Джодах. Подышите свежим воздухом." Ее голос звучал мягко, но в нем была материнская настойчивость. Она хотела помочь сыну адаптироваться, подружиться. Джодах чуть не фыркнул. Гулять? С этим? Но спорить с матерью в присутствии "гостя" было не комильфо. Он тяжело вздохнул, изображая крайнюю степень неудовольствия. "Как скажете, матушка," – процедил он, спускаясь окончательно. Он прошел мимо Лололошки, не глядя на него, и вышел на крыльцо. "Ну, пошли что ли, если уж так надо," – бросил он через плечо, уже спускаясь по ступенькам. Лололошка робко кивнул Элеоноре (та ободряюще улыбнулась) и последовал за Джодахом. Они пошли по тропинке вдоль опушки леса, в сторону от деревни. Молчание висело между ними, густое и неловкое. Джодах чувствовал то самое "ёканье" в груди каждый раз, когда краем глаза видел мелькающую рядом фигурку. Он шел, засунув руки в карманы, глядя прямо перед собой, стараясь дышать ровно. Почему этот... этот деревенщина так действует на него? Он не выдержал первым. Резко остановился и повернулся к Лололошке. "Ну, и что ты тут вообще делаешь? Зачем приперся?" – спросил он, стараясь, чтобы голос звучал резко и свысока. Лололошка вздрогнул от внезапности. Его звездные глаза широко распахнулись. Он сглотнул, но встретил взгляд Джодаха – уже не такой ледяной, как вчера, но все еще настороженный и колючий. "Я... я хотел познакомиться," – повторил он тихо. – "Просто... вы новые. И... я Лололошка." Он произнес свое имя с какой-то трогательной серьезностью. Джодах смотрел на него. На эти невероятные глаза, на смущенную улыбку, тронувшую его губы. То странное тепло в груди снова дало о себе знать. Он отвернулся, снова засунул руки глубже в карманы. "Джодах," – пробормотал он, чуть слышно, почти невнятно. – "Меня зовут Джодах." Они стояли друг напротив друга на тропинке, усыпанной синими лепестками: городской принц в бархате и дух леса в простой рубахе. Воздух между ними все еще трепетал от неловкости, но первый шаг – обмен именами – был сделан. И что-то новое, неуловимое и тревожное, начало пульсировать в пространстве между ними, заставляя сердце Джодаха сжиматься странными, незнакомыми спазмами.

***

Молчание после обмена именами повисло снова, но на этот раз менее тягостное. Лололошка, почувствовав слабую ниточку контакта, робко тронул Джодаха за рукав его дорогой рубашки. – Хочешь... ко мне? – спросил он, указывая каштановым вихром в сторону леса, где чуть виднелся уголок его крыши. – Мне надо... корзинку забрать. Для ягод. Если пойдем дальше... – Он смущенно замолчал, боясь отказа. Джодах нахмурился. *К нему? В эту лесную лачугу?* Первая мысль – резкое «нет». Но альтернатива – вернуться в пыльный, пахнущий плесенью дом и слушать, как Джейс ноет о скуке – показалась еще хуже. Он брезгливо вздохнул, стараясь выглядеть предельно страдающим. – Ладно уж. Делать нечего. Показывай свою... берлогу. – Он кивнул с таким видом, будто соглашался на экскурсию в зверинец. Дорога к домику Лололошки была короткой, но для Джодаха – откровением. Они вышли на небольшую поляну у самой реки. Солнечный свет, пробиваясь сквозь листву древних дубов, играл бликами на быстрой воде. Сам домик, маленький, из темных бревен, поросший мхом и диким плющом, казался не убогим, а... удивительно гармоничным. Частью этого леса, этого пейзажа. Синие цветы ковром подступали к самому порогу, а журчание реки было постоянным, умиротворяющим саундтреком. Воздух был чистым, свежим, наполненным ароматами хвои и воды. – Вот... – Лололошка распахнул нехитрую дверь, впуская Джодаха внутрь. Джодах замер на пороге. Он ожидал грязи, нищеты, хаоса. Вместо этого его встретила аскетичная, но потрясающая чистота. Пол из гладких камней, вымытый до блеска. Простая деревянная кровать, заправленная грубоватым, но чистым покрывалом. Небольшой стол у окна с видом на реку. На полке – несколько странных камешков, перышек, сушеных трав. Ничего лишнего. И везде – следы заботы. На подоконнике стоял новый глиняный кувшин, наполненный водой. Солнечный луч поймал пылинки, танцующие в воздухе. Было... уютно. И так же невероятно красиво, как сам хозяин. Джодах почувствовал, как что-то внутри него сжимается от неожиданности и... легкой зависти к этой простой гармонии. Он быстро отвел взгляд, делая вид, что осматривается с презрением, но его сердце колотилось странно. – Корзинка там... – Лололошка указал на плетеную корзину, аккуратно стоявшую в углу. Он взял ее, и они вышли обратно на солнечный свет. Джодах невольно обернулся, еще раз окинув взглядом поляну и домик. Красота места давила на него, противореча всем его представлениям о "деревенской убогости". Они пошли дальше по тропинке вдоль реки. Неловкость начала таять под лучами солнца и под напором тишины, которую Джодаху было трудно выносить. Он заговорил первым, пытаясь заполнить пустоту и хоть как-то понять это странное место: – И что... что тут вообще делать? – спросил он, стараясь, чтобы голос звучал скучающе. – Кроме как... ягоды собирать? – Он кивнул на корзинку. – О, много! – глаза Лололошки вспыхнули знакомыми звездами и искрами. – Можно в лес за грибами ходить, за орехами! Рыбу в речке ловить – я тебе удочку могу показать! А еще... – он понизил голос, как делясь секретом, – в лесу есть старые дуплистые дубы, в них филины живут! Или на холм подняться – оттуда вся деревня видна, и лес до горизонта! А вечером... – он замолчал, смущенно, – вечером звезды так близко, будто можно рукой достать. Джодах слушал, поначалу скептически хмурясь. Но искренний восторг Лололошки, его знание каждого уголка, каждой травинки, его умение видеть волшебство в обыденном – все это невольно затягивало. Джодах задавал еще вопросы – о деревне, о людях, о том, не скучно ли тут зимой. Лололошка отвечал охотно, рисуя словами картины размеренной, наполненной тихими радостями жизни. Он рассказывал о старике-леснике, знающем все тропы, о пекарше Марфе и ее невероятном хлебе, о том, как зимой лес засыпает под белым покрывалом, и тишина становится совсем гулкой. Джодах слушал, и в его душе, привыкшей к городскому гвалту и интригам, шевельнулось что-то новое – любопытство? Жажда этого покоя? Он не признал бы этого даже самому себе. Так прошло часа три. Они обошли часть леса, вышли на опушку, Лололошка показал Джодаху заросли малины (пока еще зеленой). Солнце начало клониться к западу, окрашивая все в теплые золотистые тона. – Хочешь на Смотровой? – вдруг предложил Лололошка, указывая на пологий, но довольно высокий холм, поросший травой и одинокими соснами. – Там самый лучший вид перед закатом! Джодах, уставший, но неожиданно захваченный этой прогулкой, пожал плечами: «Давай уж». Они начали подниматься. Тропинка была узкой, местами скользкой от глины. Джодах, в своих начищенных сапогах, шел осторожно, ковыляя. Лололошка же скакал впереди как козлик, его растрепанные волосы развевались на ветру. Они были уже достаточно высоко, почти у вершины, откуда открывался потрясающий вид на долину, залитую золотом заката. Лололошка обернулся, чтобы что-то сказать, сияя от восторга, и... оступился. Его нога соскользнула с мокрого после недавнего дождика корня. Он вскрикнул – коротко, больше от неожиданности – и полетел вниз по крутому склону. Не падал – именно покатился кубарем, цепляясь за кусты, подпрыгивая на кочках, его корзинка отлетела в сторону. – ЛОЛОЛОШКА! – крик вырвался у Джодаха сам собой, полный неподдельного, дикого ужаса. Вся его напускная холодность, все барьеры рухнули в одно мгновение. Сердце бешено заколотилось, в висках застучало. Он забыл про свои дорогие сапоги, про возможные царапины. Он ринулся вниз по склону вслед за падающим мальчиком, спотыкаясь, цепляясь руками за землю и ветки, его голос был хриплым от паники: «Держись! Я иду! Лололошка!» Он скатился вниз, туда, где Лололошка наконец остановился, мягко уткнувшись в куст папоротника у подножия холма. Джодах подбежал, запыхавшийся, с разодранным рукавом, с землей на щеке, его глаза были расширены от страха. – Ты... ты живой?! Где болит?! Нога? Рука? Голова?! – Он схватил Лололошку за плечи, тормоша его, осматривая с лихорадочной поспешностью. – Говори же! Ты идиот, как ты мог так оступиться?! Лололошка лежал на спине, среди размятого папоротника. Он моргал, сбив дыхание. На его лбу была ссадина, щека в земле, рубаха порвана на плече, но в его звездных глазах не было боли. Было... изумление. А потом... он рассмеялся. Сначала тихо, потом все громче, звонко и беззаботно, как будто только что пережил самое веселое приключение. – Ха-ха-ха! Во-о-от это покатушки! – он сел, отряхиваясь. – Ничего, Джодах! Все цело! Ну, почти. – Он потер ссадину на лбу, сморщившись, но улыбка не сходила с его лица. – Просто землей испачкался. И рубаху жалко... – Он оглядел небольшую дырку на плече. – Но я ее зашью! Джодах замер на корточках перед ним. Паника отступала, сменяясь сначала облегчением, а потом – волной раздражения и стыда. Стыда за свою панику, за этот крик, за то, что он сейчас выглядел перепуганной мышью. И раздражения – как можно так беззаботно смеяться, чуть не свернув себе шею?! – Ты... ты полный дурак! – выдохнул он, отстраняясь, стараясь вернуть себе прежний холодный тон, но голос все еще дрожал. – Мог убиться! И из-за чего? Из-за какого-то дурацкого вида! – Он встал, отряхивая свою испачканную, порванную дорогую рубаху с таким видом, будто это была величайшая трагедия. Но внутри все еще колотилось сердце, а перед глазами стоял образ этого падения. И этот смех... Этот безумный, радостный смех, который почему-то отозвался в его собственной груди странным, смутным теплом, которое он тут же постарался заглушить злостью. Он отвернулся, пряча лицо. «С ним все хорошо», – повторял он про себя, но трясущиеся руки выдавали пережитый шок.

***

Обратная дорога в сумерках была тяжелой и молчаливой. Джодах шагал впереди, спиной к Лололошке, его бардовая рубаха была разорвана на локте, испачкана землей и зелеными разводами от папоротника. Каждый шаг отдавался ноющей болью в подвернутой лодыжке (он не подавал вида), а в ушах все еще стоял тот ужасный крик – его собственный. Стыд горел на щеках жарче ссадины на скуле. Лололошка шел следом, тихий и виноватый, неся помятую корзинку. Его звездные глаза тоскливо смотрели на спину Джодаха. – Джодах... – начал он робко. – Молчи, – отрезал Джодах, не оборачиваясь. – Просто идем. Они вышли к дому Вейнов как раз тогда, когда в окнах зажглись первые огоньки. Джодах даже не попрощался, просто кивнул в сторону леса – «Иди» – и тяжело взошел на крыльцо. Лололошка постоял мгновение, его искры-зрачки тускло мерцали в сумерках, потом развернулся и медленно побрел к своей речке, к своему тихому домику с одной кроватью. Дверь дома Вейнов Джодах открыл с таким грохотом, на который был способен. Он ввалился в прихожую, где уже витал аромат ужина – нечто изысканное, с травами, что резко контрастировало с запахом леса, земли и пота, исходившим от него. Элеонора, выходившая из столовой с салфетками, ахнула, увидев сына: – Джодах! Господи, что с тобой?! Ты весь в грязи! И рубаха... это же новая! – Голос ее дрожал от тревоги. Из столовой появился Гектор Вейн. Его острый взгляд мгновенно оценил состояние сына – порванная дорогая ткань, ссадина, грязь, потухший, но все еще бунтарский огонь в глазах. – Он гулял с тем мальчиком, Лололошкой, – быстро пояснила Элеонора, бросаясь к Джодаху с платочком, пытаясь стереть грязь с его щеки. – Но что случилось, милый? Дрались? Джодах резко дернул головой, отстраняясь от материнских рук. – Нет, – буркнул он. – Не дрались. Он просто... идиот. Полез на холм и упал кубарем вниз. – Он бросил слова, как камни, стараясь звучать презрительно, но голос выдавал остатки адреналина. Гектор поднял бровь. В его обычно суровых глазах мелькнуло нечто похожее на... понимание? Или просто снисхождение к юношеской глупости? – На холм? – переспросил он, и в его голосе, к удивлению Джодаха, не было привычной ледяной критики. – Решили видом полюбоваться, что ли? Молодец, что на воздухе был. Хотя... – он кивнул на рубаху, – аккуратнее надо. Иди умойся. Ужин стынет. – Но он упал! – воскликнула Элеонора, хватаясь за сердце. – Боже мой, бедный мальчик! Он цел? Не ушибся сильно? Джодах, уже направлявшийся к лестнице, чтобы сбежать в свою комнату, остановился. Мысль о Лололошке, смеющемся в папоротнике, снова кольнула его. – Цел, – процедил он сквозь зубы. – Отряхнулся и засмеялся. Как дурак. – Он снова попытался вложить в слова презрение, но вышло как-то... плоско. Джейс, услышав шум, высунулся из столовой с набитым ртом: – Кто упал? Тот красивый мальчик? Покатился как мячик? Ха-ха! – Он прыснул от смеха. – Джейс! – строго одернула Элеонора, но на ее губах тоже дрогнула улыбка облегчения. – Не смейся, это не смешно. Но слава Богу, что все обошлось. Иди, Джодах, приведи себя в порядок. Джодах фыркнул и тяжело зашагал наверх. Он скинул испачканную одежду, с отвращением глядя на разорванный бархат. Умылся ледяной водой, пытаясь смыть и грязь, и остатки стыда, и этот навязчивый образ падающего тела. Он надел чистую, но такую же неудобно-городскую рубашку и спустился к ужину. Семья уже сидела за столом, уставленным непривычными для деревни блюдами – запеченная дичь под соусом, тушеные овощи с травами, белый хлеб. Джодах молча сел, игнорируя вопросительный взгляд матери. Он ковырял вилкой еду, не чувствуя голода. Напряженное молчание нарушил Гектор. – Так ты говоришь, был у этого... Лололошки дома? – спросил он, отрезая кусок мяса. Голос был спокойным, деловым. Джодах кивнул, не поднимая глаз. – Да. Маленький домик. У реки. В лесу. Элеонора умильно сложила руки: – Наверное, уютный? Должно быть, его мама следит за чистотой. Так мило, что он пригласил тебя. Джодах наконец поднял глаза. В них вспыхнуло то самое смущающее знание, которое он принес из леса. – Чисто. Да. Очень чисто, – сказал он медленно, четко выговаривая слова. – Но... мамы там нет. И папы. Там... там только одна кровать. Маленькая. И везде... только его вещи. Он там один. Тишина за столом стала гулкой. Звякнула вилка, которую выпустил из рук Джейс. Элеонора замерла с поднесенным ко рту кусочком хлеба, ее глаза наполнились внезапной, глубокой жалостью и ужасом. – Один? – прошептала она. – В этом лесу? Но... но он же ребенок! Где его родители? – Не знаю, – пожал плечами Джодах, глядя в тарелку. Он чувствовал тяжесть этого знания, этого контраста между их набитым вещами, но чужим домом и тем чистым, пустым домиком у реки. – Никого не было. Только он. Гектор отложил нож и вилку. Его взгляд стал пристальным, аналитическим. Он не выражал жалости, как Элеонора, но в его глазах что-то просчиталось. – Сирота, – констатировал он сухо. – Живет один. Интересно... – Он задумался, его взгляд скользнул мимо Джодаха, в окно, в сторону темнеющего леса, где жил мальчик с глазами-звездами. – В этой деревне... много таких? Живущих... особняком? Джодах пожал плечами снова. Он не знал. И ему не хотелось сейчас об этом думать. Ужин продолжался в тягостном молчании, прерываемом лишь тихими всхлипываниями Элеоноры, смахивающей слезу. Джодах ковырял еду, слушая, как за окном шумит лес – тот самый лес, в котором сейчас сидел одинокий мальчик, зашивающий свою порванную рубаху при свете одной свечи. И странное "ёканье" в груди у Джодаха теперь смешалось с чем-то новым, тяжелым и непонятным – с осознанием той бездны, что лежала между их мирами. И с тенью вопроса, который теперь витал и в его голове: Как он выживает?